Жанр: Боевик
Ловушка для слепого серия: (слепой 14)
...и и вытряхнул его
содержимое на скатерть. Тугие пачки расползлись по крышке стола неровной горкой.
Тыква невольно подался вперед, а сидевший на диване Телескоп привстал и вытянул
шею.
- Все не так уж плохо, правда? - спросил Активист, заметив их оживление. Во
рту у него стоял мерзкий привкус, и очень хотелось лечь и заснуть. Вид денег почемуто
не вызывал в нем самом никакого восторга - возможно, потому, что цена этой
расползающейся кучки была непомерно высока. Он чувствовал себя так, словно его
бессовестно надули, подсунув жалкие гроши взамен чего-то важного и
невосполнимого... быть может, кусочка души, а может быть, и всей души целиком. -
По пятьдесят штук на брата. Это делает мир немного светлее, правда?
- Почему по пятьдесят? - вскинулся Телескоп. - Бабки взяли мы с тобой, при
чем тут Тыква?
- Ах ты, козел! - взбеленился Дынников. - А там, на заводе, что бы ты без меня
делал? Ах ты, козья морда!
Он вскочил, опрокинув стул, и бросился к дивану. Телескоп тоже вскочил, словно
подброшенный пружиной, и выставил перед собой наган, держа его обеими руками и
направив прямо в лоб рассвирепевшему Дынникову, которому, похоже, было плевать
на оружие.
Активист встал, поднял с пола опрокинутый Тыквой стул, размахнулся, держа его
за спинку, и обрушил на крышку стола. Рассохшийся стул с грохотом развалился, и
наступила тишина, в которой было слышно, как поскрипывает, бешено раскачиваясь
на пыльном шнуре, задетый ножкой стула плюшевый абажур.
- По пятьдесят тысяч, - негромко и очень спокойно повторил Активист.
Он снова уселся, столкнул со скатерти обломки стула и принялся быстро и ловко
делить деньги на три кучки: пачку направо, пачку налево, пачку в центр, и снова -
пачку налево, пачку в центр, пачку направо... Пачек было немного, и процесс дележки
не занял много времени. Через минуту на столе лежали три кучки, в каждой из
которых было по пять пачек - по десять тысяч долларов в пачке, по пятьдесят
зелененьких, как весенняя травка, тысяч в кучке.
- Вот так, - заключил он, распихивая свою долю по карманам. - Если у кого-то
есть возражения, обращайтесь в арбитражную комиссию при Верховном суде. Только
имейте при этом в виду, что поодиночке Кудрявый перещелкает нас, как куропаток. Я
вам советую оставить разборки до тех пор, пока эта бодяга не уляжется.
Телескоп убрал за пазуху наган, который все еще держал в руках, и двинулся к
столу, обойдя Тыкву, как неживой предмет. Тыква с шумом выпустил из легких
воздух, очумело помотал головой и тоже подошел к столу.
- Говно, - пробормотал он, подкидывая на ладони пачку стодолларовых купюр.
- Разве это деньги? За что кровь проливали?
- Будем живы - заработаем еще, - не веря собственным словам, пообещал
Виктор.
Он уже стоял, поправляя галстук и застегивая куртку. Ему вдруг показалось
немыслимым остаться в этой затхлой квартире еще хотя бы на десять минут. Кроме
того, его ждало дело - тягостное, неприятное и почти невыполнимое, но совершенно
неотложное. Говоря по совести, его нужно было сделать давно, но таскать при себе
общие деньги Активисту очень не хотелось.
Виктор взял со стола перевернувшуюся пепельницу, подобрал выкатившийся из
нее окурок, затолкал его обратно, защелкнул крышечку и убрал пепельницу в карман.
Привычным жестом подтянув перчатки, Активист сделал прощальный жест
ладонью и, не оглядываясь, вышел из квартиры. Телескоп устремился за ним -
видимо, оставаться наедине с Тыквой ему не улыбалось.
- Ты куда сейчас? - спросил он, догнав Активиста на лестнице. Шараев на
секунду остановился и ответил ему удивленным взглядом. - Ну да, ну да, - скрипуче
рассмеявшись, спохватился Телескоп, - понимаю. Кто много знает, тот мало живет, и
все такое прочее. Не оставлять следов, в общем.
- В общем, да, - сказал Виктор, снова трогаясь с места. - Еще говорят, что
любопытство кошку сгубило.
- Да я же совсем не то имел в виду! - воскликнул Телескоп и для
убедительности прижал ладони к груди. - Просто я думал, вдруг нам по дороге? Ты
бы меня подбросил... А то у меня на такси денег нет.
На этот раз Активист не стал останавливаться, а просто посмотрел на него через
плечо.
- У тебя в кармане пятьдесят кусков зеленью, - напомнил он. - На такси
должно хватить.
- Вот разве что, - проворчал Телескоп. - На такси, наверное, хватит...
- Мало? Пойди к Кудрявому, попроси еще.
- Ты на что намекаешь?
Активист устало вздохнул и все-таки остановился.
- Знаешь, Эдя, - сказал он, - мне все-таки кажется, что это ты навел на нас
Кудрявого. Молчи, не перебивай. Я не убиваю людей только потому, что мне что-то
там показалось, и только поэтому ты до сих пор жив. Ты неплохо показал себя в деле,
но я работал с тобой в последний раз и только потому, что у меня не было выбора.
Это просто к твоему сведению, чтобы ты не обольщался.
До конца этой истории мы вместе, но если я замечу, что ты работаешь на две
стороны, тебе несдобровать. Я достаточно ясно выразил свою мысль?
- Да уж куда яснее, - пробормотал Телескоп. - Значит, придется ловить такси.
- Значит, придется, - холодно сказал Виктор и стал быстро спускаться по
лестнице.
Глава 10
Оставив машину за углом, Виктор прогулялся пешком, дыша воздухом и пытаясь
засечь наблюдателей, если таковые имелись. Уже почти совсем стемнело, и темные
громадины шестнадцатиэтажников были усеяны прямоугольными пятнами
освещенных окон. Остановившись перед подъездом, Шараев задрал голову и отыскал
окна родительской квартиры. Свет горел только на кухне.
Смотреть на окна одиннадцатого этажа, стоя на тротуаре, было неудобно -
затекала шея. Виктор опустил голову, невольно зацепившись при этом взглядом за
обугленные оконные проемы на пятом этаже. Оконные решетки все так же ржавели на
газоне, и Активист нервно дернул щекой: в реальном мире прошли считанные дни, в
то время как внутри себя он прожил, казалось, целую жизнь, умер и родился вновь
совершенно другим человеком.
Он уронил окурок на асфальт и растер его подошвой ботинка. Нужно было делать
дело, а не торчать под окнами, как влюбленный пацан.
Лифт опять не работал, и ему пришлось тащиться на одиннадцатый этаж пешком.
Тускло освещенные лестничные пролеты чередовались с абсолютно темными, под
ногами шуршал и бренчал мусор, со стен кричала выписанная полуметровыми
буквами похабщина. "С-с-сволота!" - прошипел Активист, споткнувшись в темноте
об оставленную кем-то на ступеньках пустую бутылку и с трудом удержав равновесие.
Проходя через узкие балкончики, заменявшие здесь лестничные площадки, Виктор
высоко поднимал ноги и вытягивал вперед руку: балкончики тонули в кромешной
тьме и были загромождены каким-то хламом, выставленным сюда хозяйственными
жильцами. Активист вспомнил, что его отец всякий раз, когда ему приходилось
пользоваться лестницей, поминал Иосифа Виссарионовича и Гулаг - в том смысле,
что кое-кому из соседей не повредило бы свести краткое знакомство с тогдашними
порядками.
Шараев-старший до самого выхода на пенсию возглавлял партком исторического
факультета в пединституте - том самом, который в конце второго курса бросил его
сын.
Он преподавал на факультете историю КПСС и, само собой, звался среди
студентов Вождем краснокожих - как в силу своей должности, так и благодаря
склонности к употреблению крепких напитков, из-за которой его лицо действительно
слегка напоминало цветом стяги революции.
После первого инфаркта пить он бросил, а через год КПСС приказала долго жить.
Вождя краснокожих вежливо проводили на пенсию, и все остальное время он провел,
малюя лозунги, размахивая ими на площадях и матеря Ельцина в родном клубе
ветеранов партии. Младшего сына он считал дураком, старшего - предателем Родины
и мелким уголовником, а мать не раз клеймил как оппортунистку и соглашательницу.
В свете всего этого ожидавшая Активиста миссия представлялась посложнее
Чеченской кампании, но деваться было некуда: помимо сыновнего долга,
существовала проблема личной безопасности, посреди которой гвоздем торчали отец
и брат.
Где-то на полпути он сбился со счета, и ему пришлось, спотыкаясь и набивая
шишки, выбираться к лифту, чтобы установить свое местонахождение по выписанным
на стене цифрам. Оказалось, что он уже на восьмом этаже. Это вселяло надежду на то,
что он доберется до одиннадцатого раньше, чем наступит утро.
Между девятым и десятым кто-то схватил его за плечо.
Виктор мысленно попрощался с жизнью, уверенный, что это кто-то из людей
Кудрявого, а может быть, и Одинаковый, явившийся отомстить за брата, но тут его
ноздрей коснулось насквозь пропитавшееся алкоголем дыхание, и голос,
принадлежавший, вне всяких сомнений, сопляку лет семнадцати, произнес:
- Закурить не найдется, мужик?
Виктор обернулся. Он ошибся: на вид сопляку было даже не семнадцать, а
пятнадцать-шестнадцать. Сопляков оказалось трое, и все были при оружии: один
поигрывал ножом-бабочкой - из тех, что можно по дешевке купить в любом
коммерческом киоске, другой похлопывал по ладони огромным самодельным тесаком,
которым можно было бы завалить медведя, а третий развлекался тем, что открывал и
закрывал лезвие опасной бритвы. Виктору некстати вспомнилось, что у него по
карманам рассовано пятьдесят тысяч долларов.
- У меня есть закурить, - спокойно сказал он. - На первое дело вышли,
пацаны?
- Не твое дело, козел, - заявил смазливый блондинистый сопляк, угрожающе
поднимая бритву. - Бабки гони, котлы снимай и вали отсюда, пока цел.
- Значит, на первое, - сказал Активист. - Все мы когда-то начинали. Только не
советую тебе с такой смазливенькой мордахой идти в зону. Или ты любишь грубых
небритых мужчин?
Один из приятелей блондина хихикнул. Блондин стиснул зубы и опять замахнулся
бритвой.
- Ну, что же ты? - равнодушно спросил Активист. - Открою тебе маленький
секрет: если бы ты не строил из себя крутого, а сразу полоснул меня по горлу, у вас на
троих уже было бы пятьдесят тысяч гринов. Обидно, правда?
Заканчивая фразу, он вынул из кармана "вальтер" и передернул затвор.
- Газовый, - не очень уверенно сказал блондин, - Ступай, ступай, -
поторопил его Виктор. - Не хочешь же ты, в самом деле, проверить, газовый он или
боевой?
Слушая, как дробно топочут вниз по лестнице три пары ног, Активист вздохнул и
убрал пистолет.
- Мальчишка, - сказал он, имея в виду вовсе не блондина с бритвой.
Дверь ему открыл брат. Он был бледен и всклокочен больше обычного, а на груди
тельняшки красовались пятна томатного соуса. В квартире было сине от табачного
дыма и сильно пахло подгоревшей пищей.
- Где она?! - трагическим шепотом завопил брат, хватая Виктора за грудки и
встряхивая. - Где она, говори!
Виктор молча отцепил от себя его руки - по одной, как каких-нибудь гигантских
клещей, - закрыл за собой дверь и, отстранив брата с дороги, вошел в квартиру,
немедленно споткнувшись об отставшую половицу.
- А, чтоб тебя! - в сердцах сказал он. - Отец дома?
- Отец дома, - все с тем же трагическим надрывом сказал брат, - а вот матери
нет!
- Ты заметил? - удивился Виктор. - Надо же!
- Не шути, - зашипел брат, - ты уже дошутился!
Вот они, твои бешеные деньги! Ты расхаживаешь в галстучке, как чертов
распроклятый банкир, а маму похитили какие-то... какие-то твои дружки!
- Заткнись, баба, - устало оборвал его Виктор. - Позови отца и ступай
одеваться.
- Ты мне еще покомандуй, - тоном ниже сказал брат.
- Борис, кто пришел? - послышался из гостиной голос отца. Виктор без труда
уловил в нем знакомые нотки.
- Давно запил? - тихо спросил он у брата.
- Со вчерашнего дня, - так же тихо и как-то очень безнадежно ответил брат. -
Нам позвонили и сказали, чтобы мы не смели обращаться в милицию, если хотим
увидеть ее живой. Еще они сказали, чтобы мы спросили у тебя, где она. Мы стали
звонить тебе, но тебя не было...
В общем, он звонил-звонил, потом грохнул телефон о стену и пошел в гастроном.
- Узнаю Вождя краснокожих, - едва слышно произнес Активист. - Ладно, иди
одевайся. И подбери сопли, мать в безопасности. Я все уладил. Сейчас поедем к ней.
Борис быстро-быстро закивал и скрылся в спальне.
- Борис, - снова донеслось из гостиной, - кто пришел?
Активист знал, что, выпив, отец может бесконечно повторять один и тот же
вопрос, доводя окружающих до полного исступления. При этом ему было безразлично,
отвечают ему или нет: он забывал ответ, как только его слышал. Поэтому Виктор
шагнул вперед, остановился на пороге гостиной и сказал:
- Это я.
- А, - совершенно пьяным голосом сказал отец.
Виктор с болью отметил, как сильно он сдал со времени их последней встречи. -
Ты... Гроза тугих кошельков. Экспроприатор. Камо, так тебя и не так... А кто пришел?
- Я пришел. Ты не хочешь прогуляться?
- Что я, совсем рехнулся? Разве что до магазина...
А где Борис?
- Одевается. Он хочет прогуляться.
- А где мать? Куда ее подевали твои коллеги?
- Они не мои коллеги. Мать в безопасности и ждет вас. Сейчас мы к ней поедем.
Помочь тебе одеться?
- Глупости. Никуда я не поеду. Где ее носит? Мы тут с ума сходим от
беспокойства, в дверь все время кто-то ломится... воры какие-то...
- Кто к вам ломился? Когда? - встревожился Виктор.
- Да вот только что, минуту назад. Ты не видел, кто пришел?
Виктор закрыл глаза, секунду постоял так, снова открыл глаза и сказал:
- Кто-то ошибся этажом. На площадке темно, и лифт не работает.
Отец пожевал губами, глубокомысленно потер залысый лоб. Виктор заметил, что
кожа у него на руках стала совсем старой, дряблой и покрылась стариковскими
коричневыми пятнами.
- С-слушай, - медленно сказал отец, - ты не сбегаешь в магазин? Горючее
кончилось, а этого дурака Бориса не дозовешься. К нему кто-то пришел, сидят в
комнате...
Сбегай, а?
- Давай сбегаем вместе, - предложил Виктор. - Только по-быстрому, а то
скоро закроется.
- Не закроется, он круглосуточный... И не надо пудрить мне мозги, я никуда не
собираюсь ехать.
Виктор обессиленно привалился плечом к дверному косяку и вынул из кармана
сигареты.
- И не кури здесь, - сказал отец. - Ты знаешь, что мать не переносит табачного
дыма.
Виктор красноречиво посмотрел на стоявшую перед ним до отказа набитую
пепельницу, но промолчал и убрал сигареты.
- Надо ехать, отец, - тихо сказал он. - Надо, понимаешь? Вас убьют.
- Подумаешь, - сказал Вождь краснокожих, глядя в окно. Серая от пыли тюлевая
занавеска на окне оборвалась и косо свисала до самого пола, придавая комнате
разоренный вид.
- А что будет делать мама? - спросил Виктор. - Что я ей скажу?
- Об этом надо было думать раньше, - ответил у него за спиной Борис. -
Гораздо раньше. Но тогда тебя почему-то не волновало, что ты ей скажешь.
- Послушайте, - обратился к обоим Виктор, чувствуя, как от невыносимого
напряжения начинает раскалываться голова. - Пусть. Хорошо. Вы двое во всем
правы, а я кругом не прав - пусть, не спорю. Мне некогда спорить, поэтому пусть
будет так, если вам от этого легче. Но вы же взрослые люди, вы же мужчины, в конце
концов! Неужели вы не можете понять, что иногда все ваши принципы, лозунги,
обиды и слова - просто пустой звук? Бывает, они что-то значат, и бывают, наверное,
ситуации, в которых без них просто не обойтись, но сейчас не тот случай. Сейчас все
просто: прячься или умри. Не станете же вы читать правила дорожного движения
грузовику, который вот-вот вас переедет?
- Только не надо нас пугать, - сварливо заявил Борис, и Виктор понял, что с
таким же успехом мог обращаться к смывному бачку в туалете. - Пугали уже разные.
- Боря, - массируя виски, сказал Виктор, - ты меня прости, пожалуйста, но
порой мне кажется, что ты все-таки клинический дебил. Речь идет о жизни и смерти, а
ты становишься в позу, как плохой драматический актер, и декламируешь заученный
текст.
- Вот оно что, - раздельно, чеканя слова, проговорил Борис. - Вот, значит, как.
Значит, я дебил, а ты у нас, значит, светоч разума. Луч света в темном царстве. В
перчаточках. Запачкаться боишься?
Виктор посмотрел на свои руки и увидел, что действительно забыл снять
перчатки.
- Ладно, - сказал он, - я вас предупредил. Встретимся на том свете. Вы
взрослые люди, а мне действительно некогда. Мать там одна. Не могу же я, в самом
деле, грузить вас в машину силой.
- Ему некогда! - снова переходя на трагический полушепот, полувопль,
воскликнул Борис. - Он нас предупредил! Ты нас в это втравил, а теперь
предупредил и умываешь руки, потому что тебе некогда! Ах ты - Заткнись! - вдруг
рявкнул на него отец. - Недоумок волосатый. Ты уже оделся? Причешись и ступай
собирать вещи. Где, черт побери, мой свитер?
- Плевать на вещи, - сказал Виктор, испытывая слабость в ногах от огромного
облегчения. - Надевай свой свитер - и ходу. Времени действительно нет.
- На вещи ему плевать, - проворчал отец, оглядываясь в поисках свитера. - А
вот мне на мои вещи не плевать".
Впрочем, мне тоже плевать. Деньги в доме есть?
- Нет, - обронил Борис, ставший от обиды лаконичным.
- К черту деньги, - сказал Виктор. - Где твой свитер? Вот он, на полу. Надевай
скорее.
Он первым вышел на лестничную площадку, держа в руке пистолет. То, что людей
Кудрявого до сих пор не было, казалось невероятным. Если бы Кудрявый всерьез хотел
посчитаться с Активистом, то ему вряд ли дали бы доехать сюда. Неужели он
действительно решил оставить Виктора в покое, удовлетворившись взятой на заводе
медпрепаратов добычей? Зная Кудрявого, в это верилось с трудом.
- Ну, что там? - спросил у него за спиной присмиревший Борис.
- А черт его знает, - честно ответил Виктор. - Вроде все тихо.
Позади раздался глухой стук.
- Да пропади ты пропадом! - во весь голос закричал отец. - Никому ни до чего
нет дела!
- Что там такое? - не оборачиваясь, спросил Виктор.
- Половица, - ответил Борис. - У тебя нет второго пистолета?
Виктор прижался ухом к двери, которая вела на лестницу, и некоторое время
чутко вслушивался в тишину.
- Нет, - сказал он, осторожно поворачивая ручку и плечом вперед выдвигаясь на
темный балкончик. - Ни второго пистолета, ни второй головы, ни запасной пары яиц
для тебя я не захватил. Присмотри за Вождем краснокожих, тут черт ногу сломит.
Они без приключений спустились вниз, под недовольное ворчание отца миновали
два квартала и без помех сели в машину.
- А ничего тележка, - наполовину одобрительно, наполовину осуждающе сказал
отец, как-то совсем по-детски подпрыгивая на переднем сиденье.
- Что? - рассеянно переспросил Виктор, зубами вытаскивая из пачки сигарету.
- Ах да, ты же ее еще не видел... из идейных соображений. Собрана на Волжском
автомобильном заводе руками пролетариев. Правда, руки у наших пролетариев
почему-то хронически растут не оттуда, но машина все равно иногда ездит. Видимо, в
результате происков американского империализма.
Отец почему-то промолчал, никак не отреагировав на звучавший в голосе сына
ядовитый сарказм. Борис тоже молчал, нахохлившись на заднем сиденье, как
невиданный бородатый воробей, и Активист вдруг почувствовал, что тоскливое
раздражение, владевшее им с того самого момента, как он подошел к треснувшей
сверху донизу стеклянной двери подъезда, бесследно испарилось, уступив место
какому-то другому, щемящему и пронзительному, давно забытому чувству... уж не
нежности ли? Или то была обыкновенная жалость пополам с чувством вины? Так или
иначе, в носу у Виктора Шараева вдруг защипало. Он до хруста стиснул зубы, загоняя
вовнутрь нежданные и непрошеные слезы. Мир перед его глазами расплылся и
задрожал, но это продолжалось всего лишь мгновение. Активист запустил двигатель,
включил передачу и между делом растер по щеке одинокую слезинку, сделав вид, что
просто смахивает упавшую ресницу.
- Боря, - позвал он, разгоняя машину и наконец-то прикуривая сигарету, - ты
детективы смотреть любишь?
Боевики?
- Это все жвачка для тупых, - буркнул Борис, - средство для затуманивают
мозгов. Люблю, - признался он после паузы.
Отец, не поворачивая головы, издал неопределенный хрюкающий звук и завозился,
устраиваясь поудобнее и завинчивая заросший седой колючей щетиной подбородок в
высокий ворот слегка побитого молью синего свитера.
- Значит, должен знать, как выглядит "хвост", - сказал Виктор. - Будь другом,
последи за дорогой сзади и, если что-нибудь заметишь, скажи.
- А если не замечу? - немедленно встревожился Борис, который, как всякий
корифей духа, полностью терялся за пределами своей неприбранной комнаты.
Отец снова хрюкнул и сокрушенно покачал головой.
От него по салону распространялся кислый дух несвежего белья, старческого пота
и водочного перегара.
- Если не заметишь, замечу я, - спокойно ответил Активист. - А если не
заметим оба, значит, подохнем где-нибудь на обочине.
- Дай мне пистолет, - потребовал Борис.
- Не давай, - сказал Вождь краснокожих, который, казалось, дремал.
- Зачем тебе пистолет? - возразил брату Активист. - Смотри глазами. И
вообще, не дай тебе бог когда-нибудь попасть в ситуацию, единственным выходом из
которой будет убийство.
- Отменно сказано, - по-прежнему не открывая глаз, заметил Вождь
краснокожих.
Виктор не удержался и, протянув руку, легонько сдавил его плечо, не зная, как еще
выразить теплое чувство, нахлынувшее на него после многолетнего отсутствия. Отец
открыл глаза, повернул голову и некоторое время смотрел на сына, словно видел его
впервые, после чего вдруг подмигнул и снова отвернулся, прикрыв глаза набрякшими
морщинистыми веками.
- Здесь, - сказал полковник Малахов.
Глеб нажал на педаль тормоза. Старенький "виллис" остановился, словно с разгона
налетев на кирпичную стену: тормоза явно нуждались в регулировке. Полковник в
последний момент успел выставить вперед руку, чтобы не протаранить ветровое
стекло, а женщины сзади хором взвизгнули. Визг у них получился слаженным и
хорошо отрепетированным - за время дороги Глеб нажимал на тормозную педаль не
менее пятидесяти раз, и они успели прекрасно спеться.
- Виноват, - сказал Глеб и втянул голову в плечи, словно ожидая
подзатыльника.
- Да, брат, - проворчал полковник, шаря рукой в воздухе в поисках дверной
ручки. - Вот же черт! - спохватившись, воскликнул он и полез из машины прямо
через то место, где у обычных автомобилей расположена передняя дверь.
- Алексей Данилович! - укоризненно сказала осанистая дама с высокой
прической, выглядевшая именно так, как, по мнению Глеба Сиверова, должна
выглядеть настоящая полковничья жена.
- Чего? - делая простоватое лицо, спросил полковник.
- Во-первых, не чертыхайся при дамах, а во-вторых, помоги дамам выбраться из
этой соковыжималки.
- Ай эм coy сорри! - с рязанским акцентом сказал полковник, галантно подавая
ей руку. - Маргарита Викентьевна у меня дама, - доверительно сообщил он Глебу.
- Старый нахал, - отреагировала Маргарита Викентьевна, с подчеркнутой
ревностью наблюдая за тем, как полковник помогает Ирине спуститься на землю.
Глеб с хрустом потянулся, расправляя затекшие плечи, И двинулся вслед за
полковником, чтобы помочь открыть тяжелые, в два человеческих роста, сильно
просевшие посередине ворота. Металлические полосы оковки стали бурыми от
ржавчины, серые доски местами крошились под рукой, открывая желтое трухлявое
нутро, но хорошо смазанные петли ни разу не скрипнули.
- Антикварная вещица, - сказал Глеб, приподнимая левую створку ворот и так,
приподнятую, относя ее в сторону.
- Судя по твоему автомобилю, тебе должны нравиться подобные анахронизмы, -
прокряхтел в ответ полковник, сражаясь с правой створкой.
Глеб помог ему оттащить ее в сторону, вернулся к "виллису" и загнал машину во
двор, вспугнув стайку соседских кур под предводительством черно-золотого с
зеленым отливом петуха. Ирина обошла петуха стороной, опасливо косясь в его
сторону и стараясь держаться поближе к Маргарите Викентьевне.
Дом был старый, вручную срубленный из крепких, хорошо подсеченных и
правильно высушенных бревен.
Он почернел от времени, но сохранился гораздо лучше ворот и производил
солидное впечатление жилища, выстроенного на века. Фронтон и наличники
украшало затейливое, местами выкрошившееся деревянное кружево, а резной навес
над крыльцом поддерживали, совсем как в сказке, витые деревянные столбики,
называемые балясинами.
Сразу за домом начинался разросшийся, наполовину одичавший сад, по периметру
которого просматривались густые заросли увядшей крапивы, летом, судя по всему,
поднимавшейся чуть ли не в человеческий рост.
- Типичное кулацкое хозяйство, - сказал Глеб. - Вот погодите, придет к власти
Зюганов, он вам покажет кузькину мать.
- Типун тебе на язык, - Малахов суеверно поплевал через левое плечо. - Не
поминай лукавого...
Глеб рассмеялся и пошел закрывать ворота.
Идея пикника принадлежала полковнику. Глеб был несколько шокирован
предложением Малахова, но, поразмыслив, согласился. Если полковник ФСБ считает
возможным подобное нарушение конспирации, субординации и прочих "...аций", то
капитану остается только согласиться с решением начальства. Тем более что
начальство имеет, как любил выражаться первый и последний президент Союза,
"человеческое лицо".
За этими полуироничными размышлениями проглядывала самая обыкновенная
тоска по нормальному человеческому общению без полунамеков, недоговоренностей
и долгого хождения вокруг да около. Разумеется, обсуждать служебные дела при
дамах никто не собирался. Глеб был для Маргариты Викентьевны бывшим
подчиненным мужа, давным-давно работавшим в какой-то строительной фирме и
полтора десятка лет на пушечный выстрел не подходившим ни к Старой площади, ни
к Лубянке. Что же касается Ирины, то она очень умело делала вид, что видит
полковника Малахова впервые в жизни, и заинтересованно кивала, выслушивая
предназначенное исключительно для ушей Маргариты Викентьевны вранье
полковника по поводу его маленькой военной пенсии и увлечения рыбалкой.
Наблюдая за ней, Глеб мысленно поблагодарил полковника за удачную идею:
Малахов, как никто, мог убедить Ирину в том, что в ФСБ встречаются вполне
приличные люди, и хотя бы частично примирить ее с профессией мужа.
Пока Сиверов закрывал ненормально огромные ворота
...Закладка в соц.сетях
