Жанр: Боевик
Ловушка для слепого серия: (слепой 14)
..., как один из Одинаковых,
твердо взяв скукоженного под локоть, потащил его куда-то в сторону, в лес.
Скукоженный слабо упирался, но шел, обводя присутствующих мутными с перепоя
глазами. В опущенной руке Одинакового Виктор рассмотрел пистолет с тяжелым
набалдашником глушителя и отвел глаза. Через минуту из-за деревьев донесся глухой
хлопок, а потом вернулся Одинаковый. Он был один.
- Ну вот, - поднося к губам свою почти совсем истлевшую сигарету,
удовлетворенно сказал Кудрявый, - теперь, когда посторонних нет, можно
поговорить о деле. Ты меня обидел, Активист... да ты вставай, вставай, не на пляже...
вот так. Спасибо, Одинаковый. Скажи Одинаковому спасибо.
- Закопаю, как картошку, - пообещал Одинаковому Виктор, глядя прямо в его
гладко выбритое, лишенное выражения лицо.
Вместо ответа Одинаковый коротко ударил его в подбородок. Активист упал.
- Хватит! - резко прикрикнул Кудрявый. - Некогда мне смотреть, как он тут
валяется. Подними его и отойди в сторонку. Так вот, - продолжал он, когда Шараева
снова поставили на попа, как свернутый в рулон ковер, - ты меня обидел. Ты же знал,
что лезешь в мой район. Нехорошо лезть в чужой район, Активист. Ты мне нравишься,
но поставь себя на мое место. Человек мне платит за то, что мои люди его защищают,
и вдруг приходишь ты, ломаешь дверь, бьешь его по лицу и забираешь деньги... Более
того, ты забираешь даже марафет! Тебе наплевать, что у человека будет ломка. Как в
такой ситуации выгляжу я?
- Хреново ты выглядишь, - улыбнувшись окровавленными губами, сказал
Виктор.
- О! - Кудрявый вскинул к небу указательный палец. - Вот именно - хреново!
А по чьей вине? Человек приходит и говорит: Кудрявый, ты моя крыша, так будь добр,
сделай так, чтобы мои бабки и мой марафет снова были у меня, а эти хулиганы в
масках забыли номер моей квартиры. Как я должен поступить?
- Ладно, - сказал Виктор. - Ладно, черт подери!
Деньги я верну, марафет тоже. Заработаю и верну.
- Украдешь и вернешь, - поправил его Кудрявый. - Зарабатывать ты не умеешь.
Завтра привезешь сюда сто тысяч.
- Сколько?!
- Не булькай, Витенька. Или, по-твоему, моя обида ничего не стоит? А мои
хлопоты? Сто штук, и ни центом меньше.
- Стреляй, - сказал Активист. - Чего ждать до завтра?
- Ты получишь пулю последним, - пообещал Кудрявый. - Сначала эти двое, -
он кивнул в сторону Тыквы и Телескопа, - потом его сестра, с которой ты так мило
резвился...
Тыква вскинул голову и рванулся вперед, но тот из Одинаковых, что был ближе,
сбил его с ног и пнул в лицо.
Тыква скорчился на траве и затих, лишь изредка с шумом втягивая в себя кровавую
слизь, - А пока ребята будут развлекаться с девчонкой, - продолжал Кудрявый, -
кто-нибудь смотается в город и привезет твою старушку мать. Ее мы тоже убьем не
сразу. Она еще успеет спеть "Интернационал", сидя на колу.
Это будет веселое зрелище, лучше, чем в кино.
Виктор на мгновение закрыл глаза. "Подохнуть бы, - подумал он. - Ведь бывает
же у людей разрыв сердца!" Он знал, что Кудрявый никогда не тратит времени на
пустые угрозы, и готов был завыть от безысходности.
- Все это ничего не меняет, - сказал он. - Мне негде достать сто тысяч.
Телескоп вдруг сорвался с места и бросился к лесу.
Одинаковый даже не шевельнулся. Когда очкарик пробегал мимо мангала,
орудовавший там охранник с ловкостью фокусника выдернул из закопченного
железного ящика тлеющее полено и огрел им Телескопа по шее. Очкарик завизжал,
как попавший в силки заяц, и с разгона ткнулся носом в траву. Воротник его кожанки
дымился. Один из кашемировых близнецов не спеша подошел к нему и принялся
методично обрабатывать ногами его бока и голову.
- Другой на моем месте сказал бы, что это твои проблемы, - лениво обронил
Кудрявый, слегка морщась от издаваемых Телескопом звуков. - Но я готов пойти тебе
навстречу. В надежде на дальнейшее сотрудничество.
Он замолчал и слегка подался назад, давая охраннику в белой рубашке выложить
на блюдо готовый шашлык. Пока тот очищал шампуры, он налил себе из графина и
резким движением выплеснул содержимое рюмки в рот.
- Есть у меня на примете одно дело, - продолжал Кудрявый, жуя ломтик
лимона. - Сделаешь - и должок отдашь, и с наваром будешь.
- Какой навар? - поинтересовался Активист без особого энтузиазма.
- Такой же, как должок - сто штук, - ответил Кудрявый.
Лежавший на земле Тыква перестал хлюпать носом и поднял голову. Лицо у него
было перемазано кровью и грязью, и блестевшие в прорезях этой жутковатой маски
глаза казались неестественно яркими.
- Навар ты, надо думать, мне в гроб положишь? - спросил Виктор.
- Это как сработаешь. Вернешься живым и с товаром - получишь деньги из рук
в руки. Вернешься без товара - получишь пулю. Не вернешься - вырежу всю
семью... всех, кто тебя, сучонка, знал, до седьмого колена вырежу, чтобы духу твоего
на земле не осталось.
- Очень заманчивое предложение, - сказал Виктор и поразился себе:
оказывается, он еще был в состоянии иронизировать.
- Да ты не бледней, - отправляя в рот кусок мяса, успокоил его Кудрявый. -
Это я для острастки... чтобы, значит, у тебя неудачных мыслей не возникло. Дело-то
плевое. Пошел, взял, ушел. Вернулся, получил свою долю и свалил.
- Ну и сделал бы сам, - уперся Виктор. - Дело-то плевое.
- Светиться мне на этом деле неохота, - сообщил Кудрявый. - И потом, зачем
мне о всякую мелочь мараться, когда у меня теперь ты есть? В общем, это все гнилой
базар. Либо делай дело, либо гони должок. Это две дороги.
Третья - на кладбище. Выбирай, Активист.
- Выпить дай, - сказал Виктор.
Кудрявый одобрительно кивнул и поманил пальцем одного из охранников. Тот
молча кивнул, куда-то ушел и вскоре вернулся с граненым стаканом. Кудрявый
щедрой рукой наполнил стакан до краев и протянул Виктору.
- Пей.
Активист с силой выдохнул воздух и в три огромных глотка, давясь и обливаясь,
осушил стакан. В стакане оказалось первосортное виски. Виктор ощутил внутри себя
мягкий, бесшумный взрыв, глаза заволокло туманом, а голова сделалась легкой и
кристально чистой. Он не глядя уронил стакан под ноги и полез во внутренний карман
куртки. Одинаковый, который стоял у него за спиной, шагнул к нему, но Кудрявый
жестом остановил своего пса. Виктор вынул из кармана сигареты и закурил, морщась
от боли в разбитых губах. Он больше не смотрел на реку и встававшую за ней стену
корабельного леса. Теперь он не отрываясь смотрел в лицо Кудрявому, торопливо
пытаясь просчитать варианты и точно зная, что шансов на спасение нет или почти нет.
Докурив, он бросил окурок на землю и наступил на него подошвой.
- Говори, - сказал он. - Какой товар, где - в общем, давай наводку.
- Товар хороший, - медленно проговорил Кудрявый, глядя куда-то в сторону. -
Марафет.
- Нет, - сказал Виктор. - Я не согласен. Что угодно, только не марафет.
- Ответ неверный, - по-прежнему разглядывая нечто находившееся где-то за
левым плечом Виктора, сказал Кудрявый. - Попробуй еще раз.
Виктор опять не успел увернуться, и удар Одинакового бросил его на землю. Он
перевернулся на спину, поймал Одинакового за ногу, резко крутанул и сделал
подсечку.
Кашемировый близнец перевернулся в воздухе и ничком упал в траву. Виктор
вскочил, сжимая в ладони подвернувшийся под руку стакан, и залепил им в середину
физиономии второму близнецу, который, бросив потерявшего сознание Телескопа,
поторопился на помощь брату.
Стакан лопнул с неприятным хрустом. Виктор порезал руку, а Одинаковый
опрокинулся на спину, прижимая обе ладони к окровавленному лицу. Активист
повернулся к первому близнецу. Тот уже был на ногах. Он почти не запачкался, и
именно это обстоятельство почему-то больше всего взбесило Виктора. Одним
прыжком преодолев разделявшее их расстояние, он нанес сокрушительный удар, от
которого зубы кашемирового ублюдка должны были брызнуть во все стороны.
Одинаковый спокойно блокировал удар, и в следующее мгновение под ложечкой у
Виктора словно взорвалась бомба. Его согнуло пополам, и очередная бомба
обрушилась на шею. Одинаковый бил расчетливо, причиняя максимальные страдания,
но не давая сознанию Виктора отключиться. Через несколько секунд к нему
присоединился второй Одинаковый, и они затеяли на лужайке над обрывом странную
игру, издали немного напоминавшую футбол.
Кудрявый не мешал им. Откинувшись на спинку плетеного кресла, он вплотную
занялся шашлыком. Один из стоявших у него за спиной автоматчиков принес бутылку
красного вина и наполнил тонкостенный бокал. Кудрявый с аппетитом поглощал
мясо, запивая его вином, и время от времени принимался разглядывать пейзаж сквозь
бокал.
Запыхавшиеся близнецы в распахнутых пальто и запятнанных красным
белоснежных шарфах пинками прокатили мимо него переставшего сопротивляться
Активиста и столкнули его с невысокого обрыва. Внизу раздался тяжелый всплеск.
Один из близнецов, скинув прямо на траву запачканное кровью дорогое пальто,
спрыгнул следом, ухватил лежавшего лицом вниз на прибрежной отмели Активиста за
волосы, оттащил его подальше от берега и окунул головой в воду. Некоторое время
Шараев не подавал признаков жизни, потом вдруг начал конвульсивно биться, булькая
и пуская пузыри. Одинаковый, бешено скаля безупречные зубы, удерживал его голову
под водой.
Кровь, сочившаяся из порезанных крыльев его носа, редким дождиком капала в
реку.
- Не увлекайся, Одинаковый, - не оборачиваясь, сказал ему Кудрявый. -
Спроси, может, он передумал?
Одинаковый рывком выдернул голову Активиста из воды.
- Кудрявый спрашивает: может, ты передумал? - прорычал он.
Виктор мучительно закашлялся, тряся головой и разбрасывая во все стороны
тяжелые ледяные брызги. Потом его вырвало водой пополам с кровью, и наконец он
нашел в себе силы едва слышно прохрипеть:
- Да.
- Он говорит, да! - продублировал его ответ Одинаковый.
- Хорошо, - сказал Кудрявый. - Оставь его.
Одинаковый выпустил волосы Виктора, и тот снова упал в воду, едва не
захлебнувшись. Пока он слабо барахтался на полуметровой глубине, борясь за свою
жизнь, его мучитель успел легко и словно бы вовсе без напряжения вскарабкаться на
обрыв. Кудрявый жестом отпустил его, и Одинаковый зашагал к джипам -
переодеваться и заклеивать пластырем порезы на физиономии.
Прошло не менее получаса, прежде чем Виктору удалось взобраться на низенький,
высотой чуть больше человеческого роста обрыв. Несколько раз он срывался, с
плеском падая обратно в воду и увлекая за собой целые груды песка. Но в конце
концов и эта пытка кончилась, и он обессиленно вытянулся на краю обрыва, положив
голову на откинутую в сторону руку.
Кудрявый к этому времени успел расправиться с шашлыком и теперь,
развернувшись лицом к реке, с интересом наблюдал за потугами Активиста, мелкими
глотками попивая благородный скотч и покуривая американскую сигарету. Когда
Шараев выполз наконец на край обрыва и улегся там, тяжело дыша и закрыв глаза,
Кудрявый снова заговорил:
- Это тебе наука, сопляк; на чужой каравай рот не разевай. Еще раз залезешь ко
мне в карман - подохнешь, как собака, и могилу никто не найдет. Сейчас ступай
домой, отлежись и подумай. Убегать не пытайся - из-под земли достану. Уберите их,
- повернулся он к охране.
Через несколько минут Активист, Тыква и Телескоп оказались за воротами.
Негреющее осеннее солнце уже спряталось за верхушки деревьев, в лесу быстро
темнело.
Шараев огляделся по сторонам, но машины нигде не было видно. Он полез в
карман куртки и с отвращением выгреб оттуда совершенно размокшую пачку сигарет.
- С-суки, - процедил он. - Козлы.
- Насчет козлов, - вмешался Тыква. Он стоял напротив Виктора, слегка
покачиваясь, и смотрел на него в упор.
Лицо его напоминало жуткую африканскую маску, и Активист подумал, что его
собственная физиономия наверняка выглядит немногим лучше.
- Ты что-то хочешь сказать? - устало спросил он, стараясь не выпускать из поля
зрения Телескопа, который уныло раскачивался из стороны в сторону, сидя прямо на
дороге. Очки его куда-то исчезли, а вся физиономия была причудливо разрисована
подсохшими кровавыми разводами.
- Сказать? - медленно переспросил Тыква. - Я думал, это ты хочешь мне чтото
сказать.
- Про Машку, что ли?
- Допустим.
- Черт, нашел время... Слушай, ты ведь ей не муж, а всего-навсего брат. Бабе
семнадцать лет. Много ты знаешь девственниц семнадцати лет? Или ты предпочел бы,
чтобы ее трахал какой-нибудь сопляк с немытым членом и с косяком на губе? Гденибудь
в подвале на груде угля, а? Это было бы лучше?
- Ты, козел, - прохрипел Тыква, страшновато вращая глазами. - Она моя
сестра, понял? Ты трахал мою сестру!
- Ну и что? - все так же устало спросил Активист. - Хочешь дать в морду?
Давай, только поскорее. Надоело здесь торчать.
Тыква нерешительно поднял кулак и бессильно уронил его вниз. Вяло махнув
рукой, он повернулся к Активисту спиной и медленно побрел по дороге в сторону
шоссе.
Шараев пожал плечами и двинулся следом - просто потому, что больше идти
было некуда. Оглянувшись, он увидел, что Телескоп плетется за ним, отставая метров
на десять-пятнадцать. С Телескопом еще следовало разобраться, но сейчас у
Активиста не было на это ни сил, ни желания.
На машину они наткнулись в полукилометре от дачного поселка, недалеко от
выезда на шоссе. Серебристая "Лада" сиротливо стояла у обочины. Ключ торчал в
замке зажигания. Активист обессиленно опустился на водительское сиденье и первым
делом полез в пепельницу. Выбрав бычок подлиннее, он закурил и, подождав, пока
Тыква и Телескоп усядутся, запустил двигатель. Привычно обежав взглядом
приборную панель, он обнаружил, что указатель расхода топлива стоит на нуле.
- А, чтоб ты сдох, - проворчал он и выключил зажигание.
- Что? - спросил Тыква.
- Бензина нет. Надо заправиться.
- Чем заправиться?
- Канистра в багажнике. Помоги.
- Помоги тебе... - буркнул Тыква. - Половой гигант.
- Перестань, - поморщившись, сказал Виктор. - Ну хочешь, я от нее отвалю?
- Да какая теперь разница, - вздохнул Тыква и тяжело полез из машины.
Виктор прихватил ключи и выбрался следом. Вдвоем они подошли к багажнику и
заглянули вовнутрь. Канистра была на месте. Кроме канистры, в багажнике находился
труп в бело-голубой болоньевой курточке, грязных джинсах и расшлепанных белых
кроссовках. Голова его была прострелена навылет, и весь багажник был перепачкан
кровью.
В углу, рядом с запаской, стояла дорожная сумка Активиста, поверх которой,
брошенный чьей-то торопливой рукой, валялся его старенький "вальтер". Активист
молча взял пистолет в руку и понюхал ствол. От ствола остро разило пороховой гарью.
- Ага, - ответил он на вопросительный взгляд Тыквы. - А ты как думал?
- Вот же суки, - почти простонал тот. - Вот животные!
- А что? - устало сказал Активист. - Очень удобно.
Нам теперь долго придется за ними дерьмо выгребать.
Тыква хватил кулаком по крыше кабины, зашипел от боли и ринулся к задней
дверце.
- Нет, - сказал он, - я его все-таки убью! Вылезай, урод! - зарычал он,
распахивая дверцу. - Вылезай, долбаный стукач, я тебя кончать буду!
Рывком выдернув из машины скрюченного, прикрывающего руками голову
Телескопа, он швырнул его на грязную обочину и успел дважды пнуть в живот,
прежде чем Активист остановил избиение.
- Погоди, - сказал Шараев.
- Зачем это?
- Затем, что лучше втроем хоронить одного, чем вдвоем - двоих. Чувствуешь
разницу?
Тыква неохотно отступил в сторону. Видно было, что он не прочь выместить зло
на первом подвернувшемся объекте.
- Вставай, козел, - сказал он Телескопу.
- Ребята, - прошептал Телескоп, - да вы что?
За что?
- А то не знаешь? - спросил Активист, с усталым интересом разглядывая этот
экземпляр. - Эх ты, Эдя... съел медведя. Ну, притырил бабки. Ну, получил в пятак.
Казалось бы, в расчете. Зачем же было к Кудрявому бежать?
Стучать зачем? Что ж ты наделал-то, недоумок?
- Я? - Телескоп стоял на коленях. - Я?! Да как ты мог подумать? Да чтобы я...
С бабками - да, бес попутал.
Чего там, думаю, все равно никто не видел. Но чтобы на своих стучать... Да чего
там! На себя стучать - что я, совсем больной? Что я, Кудрявого не знаю? До сих пор
удивляюсь, как он нас живыми выпустил.
- Еще не выпустил, - утешил его Активист. - Ну а если не ты, то кто тогда?
- Да почем я знаю! Может, хмырь этот, который в багажнике. Клиент небось
догадался, кто нас на него навел, и сразу к Кудрявому. Ну а Кудрявый спрашивать
умеет.
- Ладно, - устало сказал Активист. - Ладно. Пропади оно все пропадом.
Давайте копать.
- Ты что, поверил? - вмешался Тыква.
- Да откуда я знаю! Поверил, не поверил... А на дело мы что, вдвоем пойдем?
Потом разберемся. Копать надо, а то устроили профсоюзный митинг вокруг свежего
жмурика...
Уже совсем стемнело, когда они забросали могилу сухими ветками, заправили
машину и двинулись в сторону Москвы. За рулем сидел Тыква, которому досталось
меньше, чем Шараеву. Впрочем, ему тоже основательно перепало, так что серебристая
"Лада", пересекая Московскую кольцевую автодорогу, двигалась с превышением
скорости всего-навсего десять километров в час.
Глава 5
Глеб Сиверов проснулся и не сразу понял, где находится. Вокруг было темно и
тихо, лишь где-то на самой границе слышимости раздавался негромкий плеск воды.
Он прислушался к себе, проверяя, не бьется ли в дальнем уголке подсознания
колокольчик тревоги, но внутренний сторож безмолвствовал. Глебу было тепло и
уютно, но щеки и нос почему-то мерзли, и, обратив внимание на это странное
обстоятельство, он окончательно проснулся и вспомнил, что находится на задании.
Выпростав из мягкого тепла левую руку, он поднес к глазам запястье. Светящиеся
стрелки хронометра показывали без нескольких минут семь. Если верить календарю,
до восхода солнца оставалось чуть больше получаса, а значит, вот-вот должно было
начать светать.
Глаза уже привыкли к темноте, и Глеб не стал включать фонарик. Расстегнув
"молнию" швейцарского армейского спальника на гагачьем пуху, он сел и торопливо
обулся, морщась от ледяных прикосновений настывшей за ночь обуви. Набросив на
плечи поношенный офицерский бушлат, он отстегнул полог и выбрался из палатки,
глубоко вдыхая холодный воздух, в котором уже явственно ощущалось ледяное
дыхание близкой зимы.
Небо на востоке уже начало сереть, наливаясь жемчужным предутренним светом.
Трава вокруг палатки тускло серебрилась и тихонько похрустывала под ногой,
схваченная ночным заморозком. Обрубленный капот стоявшего поодаль потрепанного
"виллиса" с полувековым трудовым стажем и фальшивыми номерами стал сизым от
тонкого слоя инея, ветровое стекло потеряло прозрачность, сделавшись молочнобелым.
Дрова прогорели, но кострище было еще теплым.
Глеб поворошил золу, положил сверху немного хвороста и, опустившись на
корточки, раздул небольшой огонь.
Грея руки над робким пламенем, он смотрел, как ширится и становится все ярче
полоска света над восточным краем горизонта. Над рекой завис холодный туман. Лес
позади молчал - птицам, которые еще оставались там, было не до песен.
Подбросив в огонь несколько веток. Слепой вернулся в палатку и вынул из
рюкзака трехлитровый термос с кофе. Термос был хороший, и кофе еще не совсем
остыл.
Глеб выпил три чашки подряд, стоя перед палаткой и наблюдая за тем, как все
отчетливее выступают из редеющей темноты очертания предметов.
Палатка тоже была старенькая, армейского образца, из выбеленного солнцем и
дождями защитного брезента.
Вместе с "виллисом" и линялым офицерским бушлатом с прожженными у костра
полами она создавала вполне определенный стереотип, как нельзя более
устраивавший в данный момент капитана ФСБ Глеба Сиверова.
Допив кофе, он снова посмотрел на часы. Пора было забрасывать удочки.
Хрустя замерзшей травой, он подошел к "виллису" и, пошарив за сиденьем, вынул
оттуда две удочки - пластиковый "телескоп" с катушкой и антикварную бамбуковую
трехколенку с самодельным поплавком. Трехколенка принадлежала лично
полковнику Малахову, и тот вполне серьезно предупредил Слепого, что за удочку он
отвечает головой.
Собирая удочку и разматывая леску, Глеб сдержанно улыбнулся воспоминанию.
Пожилой, слегка мужиковатый полковник чем-то неуловимо нравился ему. Было в
нем что-то располагающее. Конечно, на поверку все это могло оказаться лишь частью
тщательно создаваемого имиджа, но в таком случае полковник Малахов был достоин
восхищения как великий лицедей.
Забросив подальше в реку два голых крючка, Слепой положил удилища на вбитые
в илистое дно деревянные рогульки и установил рядом с ними складной алюминиевый
стульчик с брезентовым сиденьем. Теперь маскировка была доведена до совершенства:
глядя с проходящей поверху вдоль границы леса дороги можно было увидеть только
чудаковатого рыбака, скорее всего военного пенсионера, который решил в последний
раз перед наступлением зимы выбраться на рыбалку с ночевкой. Особой надежды
поймать хоть что-нибудь в это время года у него, конечно, не было, но понять такого
рыбака было можно: сезон сезоном, а отдых отдыхом.
На минуту Глеб даже пожалел, что не захватил с собой наживку: забрасывать в
реку голые крючки в такое утро казалось просто кощунством. Но удочки, на которые
хотя бы теоретически могло что-нибудь клюнуть, обязательно отвлекали бы его от
главной задачи - совсем чуть-чуть, но даже такой малости он не мог себе позволить.
Слепой уселся на стульчик спиной к дороге и стал ждать, делая вид, что смотрит
на поплавки, и в глубине души жалея о том, что нельзя выкурить сигаретку.
Установленное им самим в незапамятные времена правило категорически запрещало
курить во время выполнения задания. Отчего и почему это правило появилось на свет,
Глеб уже не помнил, но оно вошло в плоть и кровь и, кроме того, было одной из
немногих ниточек, связывавших Слепого с прошлым.
Он запустил руку в карман, вынул краюху ржаного хлеба и начал неторопливо
жевать, глядя на поплавки.
Ему показалось, что один из них дрогнул, но это было простым обманом зрения -
рыба в подмосковных водоемах давным-давно поумнела, а экземпляры постарше
могли бы, пожалуй писать целые диссертации о способах рыбной ловли и видах
рыбацких снастей, так что насчет клева можно было не беспокоиться.
По дороге проехала машина. Глеб осторожно покосился на нее через плечо, хотя и
знал, что машина не та - для той, которую он поджидал, было рановато, да и звук
двигателя был совсем другой.
Спустя полчаса, громыхая плохо закрепленными бортами и тяжело переваливаясь
на ухабах, мимо прокатился грузовик, явно направляясь на дальнюю ферму. Водитель
прокричал в открытое окошко что-то неразборчивое, и Глеб, не оборачиваясь, помахал
в ответ рукой.
Солнце уже успело приподняться над горизонтом и превратиться из кровавокрасного
круга в слепящее желто-белое пятно, когда издали послышался негромкий
уверенный гул мощного двигателя. Глеб втянул голову в плечи и повыше поднял
воротник бушлата, краешком глаза косясь назад, на дорогу.
Из-за поворота вынырнул огромный, высоко посаженный "шевроле-блейзер"
темно-серого цвета. Слепой подвигал удочкой, делая вид, что меняет наживку. Когда
внедорожник скрылся из вида, он осторожно положил удочку обратно на рогульку,
оглянулся по сторонам и быстро встал.
Нырнув в палатку, он переобулся, сменив высокие болотные сапоги с отворотами
на удобные ботинки из мягкой кожи на гибкой резиновой подошве. Стеснявший
движения бушлат полетел в сторону. Прихватив из "виллиса" брезентовый чехол с
ружьем, Слепой быстро поднялся на дорогу, пересек ее и нырнул в густой подлесок.
Здесь он остановился, расчехлил двустволку, собрал ее и зарядил. Один патрон
был с пулей, другой - с картечью, которая могла остановить на бегу крупного лося.
Со щелчком ставя стволы на место, Слепой скупо улыбнулся: пассажиры серого
"блейзера" приехали сюда именно за лосем.
Глеб вынул из кармана компас и засек направление.
Ему предстояло пройти по азимуту около трех километров.
Этот короткий марш-бросок должен был вывести его в тыл одного из номеров -
того самого, на котором должен был стоять нужный ему человек. Слепой потратил на
подготовку к операции пять дней, хотя задача - застрелить одного-единственного
человека - не выглядела слишком сложной. Это было его первое задание с тех пор,
как он вернулся, и первая операция, которую он должен был провести по поручению
полковника Малахова, так что любые предосторожности не казались ему излишними.
Почти не производя шума, Слепой быстро шел по лесу, лишь изредка бросая
короткий взгляд на компас, чтобы сверить направление, и всякий раз убеждаясь, что
идет по азимуту, как по нитке, - старые навыки никуда не делись, они накрепко
въелись в мозг, и вытравить их оттуда могла только смерть.
Автоматически считая шаги, Глеб мысленно повторил все, что он знал о своей
потенциальной жертве. Журналист Дмитрий Шуляк эмигрировал в Штаты в
восемьдесят восьмом году и сделал быструю карьеру на одной из радиостанций,
которая вела вещание сначала на Советский Союз, а потом, после его распада, на СНГ.
По данным ГРУ, стремительный взлет Шуляка объяснялся активным сотрудничеством
с американскими спецслужбами. Помнится, дочитав принесенную Малаховым
распечатку до этого места, Слепой с сомнением приподнял брови: это звучало, как
фраза из бездарного шпионского романа времен "железного занавеса".
Заметив и правильно оценив его пантомиму, полковник Малахов скупо
усмехнулся и сказал: "Ты читай, читай".
Интерес такой серьезной конторы, как ЦРУ, к такому незначительному объекту,
каким являлся сбежавший из перестроечного бардака журналист Шуляк, объяснялся
просто: Шуляк обладал фотографической памятью и мог со слуха запоминать любой
текст - по сто и более страниц за раз.
Это был уникальный шпионский прибор, не нуждавшийся в техническом
оснащении и прочих сложностях. Ему не нужно было прятать микропленки в дуплах
коренных зубов - он просто садился за компьютер где-нибудь в Лэнгли и начинал
страницу за страницей воспроизводить секретные документы и чертежи.
Удостоверение журналиста радио "Свобода" отрывало ему многие двери и сердца
множества бывших сограждан.
...Закладка в соц.сетях
