Жанр: Боевик
(Инструктор Спецназа ГРУ 1-10)
...ой минуты, когда угрюмый
вертухай проводил его через предзонник до обшарпанной двери с прорезанным в ней
окошком, которая вела на волю. Теперь, когда потеря крови и болевой шок ослабили
стальные тиски его воли, эти бесконечные дни один за другим медленно всплывали
на
поверхность, неторопливо переворачивались, как дохлые рыбины, позволяя
досконально рассмотреть себя со всех сторон, и так же медленно, с неуместной
торжественностью погружались в темные глубины подсознания.
Боль в плече чувствовалась даже сквозь обморочную муть, и Баландин, который
уже успел довольно далеко уйти вспять по дороге с односторонним движением,
испытывал слабое удивление: почему болит только плечо? Кроме плеча, должна была
болеть еще и голова, и сломанные ребра, и, конечно же, изуродованный,
кровоточащий, буквально вывернутый наизнанку анус - двуногие звери,
прихватившие его в душевой, были неважными любовниками, грубыми, ненасытными,
безмозглыми тварями, в которых не осталось ничего человеческого.
...Поначалу он решил, что жить в зоне можно - не так, конечно, как на воле
или
даже в стройбатовской казарме, которая по многим признакам мало чем отличалась
от
лагерного барака, но и далеко не так, как в камере следственного изолятора, где
на
каждую койку претендовало по четыре человека и спать приходилось по очереди,
задыхаясь от спертого воздуха. Собственно, там и воздуха-то почти не было - его
вытеснила густая вонь десятков немытых мужских тел, смешанная с ароматами
скверной пищи и пронзительным душком, которым тянуло от стоявшей в углу вечно
переполненной параши. Но хуже всего в следственном изоляторе были неизвестность
и тягостное ожидание приговора, подогревавшееся разговорами соседей по камере,
которые тоже ждали решения своей участи.
Здесь, в зоне, у него, по крайней мере, была своя койка. Барак действительно
мало
отличался от казармы, в которой Баландин провел два года, и работа, которой ему
приходилось заниматься здесь, вряд ли была тяжелее той, стройбатовской. Даже
порядки здесь были почти как там - в стройбате было полным-полно всяких условно
осужденных и даже таких, которые успели отсидеть по паре лет за воровство и
хулиганство, так что, вступая на обнесенную высоченным забором с колючей
проволокой поверху территорию зоны, Баландин в общем и целом представлял себе, с
чем ему придется столкнуться.
Сосущее чувство бесконечного падения, рождавшееся где-то под диафрагмой и
наполнявшее противной ватной слабостью все тело, постепенно шло на убыль. Оно не
исчезло совсем, но притупилось до приемлемого предела. Не отличавшийся особенной
тонкостью душевного уклада Баландин почти без раздумий принял окружающую
действительность как данность, в которой ему теперь предстояло существовать. Он
оказался в новом мире, населенном незнакомыми и абсолютно несимпатичными ему
людьми, и начал осматриваться в нем, безотчетно подыскивая для себя то, что его
образованный приятель Юра Рогозин мог бы назвать экологической нишей. Ему
казалось, что сделать это будет не так уж сложно: он был молод, крепок,
независим, и
никто из его знакомых не мог бы назвать его слабаком и трусом. В первый же день
он
заметил среди своих новых "коллег" несколько парней, которые были еще моложе
него, и решил, что, если даже ему не удастся стать среди них верховодом, то уж
более
или менее приятельские отношения ему обеспечены.
В какой-то мере жить здесь было даже проще, чем на воле. Мир был четко
разделен на две половины. По одну сторону черты стояли одетые в черное зеки, а
по
другую - вертухаи, кумовья, хозяева, вся эта сволочь со светлыми пуговицами,
автоматами и собаками, олицетворявшая отныне все остальное человечество. Это
был,
конечно, очень упрощенный взгляд на вещи, в чем Баландину вскоре пришлось
убедиться.
Его поиски экологической ниши закончились совершенно неожиданно и совсем не
так, как ему того хотелось. Пока он осматривался, ища, к кому бы прислониться,
его
судьба решилась без его участия.
Его назначили помощником оператора растворо-бетонного узла. Звучало это
солидно, но Баландин был, можно сказать, профессиональным строителем и отлично
понимал, что скрывается за этой формулировкой. Оказанное ему высокое доверие
означало, что отныне он будет прикован к тяжеленной тачке с цементом, которую
сможет время от времени оставлять только для того, чтобы вооружиться совковой
лопатой - одной из тех чудовищных штуковин, которые у них в стройбате называли
"комсомольскими" из-за их огромного размера.
Один за другим потянулись серые дни - серые в буквальном смысле слова,
поскольку внутри дощатого сарая РБУ все было покрыто толстым слоем цементной
пыли - полы, стены, потолки, оборудование, оконные стекла и даже люди. Людей,
если не считать Баландина, было двое: длинный, худой и угловатый пожилой зек по
кличке Аборт, у которого периоды угрюмой молчаливости внезапно сменялись
приступами лихорадочного болтливого оживления, и рыжий мордатый крепыш
Манюня. Манюне было лет двадцать пять или тридцать, и он обладал чрезвычайно
редким даром, присущим, по слухам, самым талантливым из известных истории
дипломатов: все время болтать, ничего при этом не говоря. Поток бессмысленной
словесной шелухи извергался из него непрерывно и на восемьдесят процентов
состоял
из адресованных собеседнику вопросов, ответов на которые Манюня, казалось, не
слышал.
Эта парочка была не самой приятной компанией, но Баландин совершенно
справедливо решил, что могло быть и хуже. В первый же день он заприметил в
бараке
с десяток рож, от которых ему хотелось держаться подальше. Пока что судьба,
казалось, была к нему благосклонна: размалеванная мастями шумная компания не
обращала на новичка никакого внимания даже тогда, когда он попадал в поле их
зрения. Баландина такая ситуация вполне устраивала, тем более, что статья, по
которой он сел, не сулила ему в перспективе ничего хорошего. Он все время ждал
неприятностей, но в течение долгих семи дней никто не попытался высказать ему
классическую претензию: дескать, пока мы здесь, ты там наших жен и дочерей..,
ну, и
так далее. Ему даже стало казаться, что все эти россказни, которыми его пугали
на
воле и в следственном изоляторе, есть не что иное, как бабушкины сказки, но тут
наступил тот самый вечер.
Работа на РБУ имела то неоспоримое преимущество, что можно было каждый
вечер принимать душ. По тесной и грязной душевой гуляли ледяные сквозняки, стоки
были постоянно забиты всякой дрянью, но вода из укрепленной на стене ржавой
воронки текла довольно теплая, а временами даже горячая, что позволяло покрытым
толстой цементной коркой "операторам" возвращаться в барак относительно чистыми.
Баландин мылся после смены, с ожесточением сморкаясь и отхаркивая сгустки
замешанного на слюне цемента. В соседней кабинке шумно плескался и вел свой
бесконечный матерный монолог Манюня. Игорь как раз раздумывал, не посоветовать
ли коллеге заткнуться, как вдруг Манюня замолчал сам - так резко, словно его
выключили из сети Вместо его болтовни послышалось какое-то неразборчивое из-за
плеска воды шушуканье, и кто-то - похоже, все тот же Манюня - пакостно
хихикнул.
Баландин заторопился. Голова у него очень некстати была густо намылена, и он
принялся поспешно смывать мыло с остриженного "под ноль" черепа и лица, которое
уже успело потерять приятную юношескую округлость и начало понемногу
превращаться в костистую зековскую физиономию из-за плохой кормежки и
постоянного нервного напряжения.
Он как раз промывал залепленные мыльной пеной глаза, когда его схватили за
локти.
Баландин рванулся, не открывая залитых мылом глаз, мокрые чужие ладони
соскользнули с его намыленной кожи, и он почувствовал, что свободен. Его босая
ступня предательски поехала по покрытому противной слизистой пленкой кафелю, и
инерция собственного рывка бросила его головой вперед на ржавые водопроводные
трубы. Он ударился головой о вентиль, зашипел от боли и открыл глаза.
Их было много - человек пять или шесть. Считать Баландину было некогда, да и
чертово мыло немилосердно щипало глаза, заставляя щуриться и трясти головой. Он
заметил только, что в центре тесного полукруга синих от татуировок тел
выделяется
волосатая туша Мосла, который был правой рукой местного пахана - точнее, той
мрази, которая называла себя паханом. Насколько мог судить Баландин, настоящих
уголовных авторитетов в их отряде по какой-то причине не было, и их роль
выполняли
обыкновенные беспредельщики.
Справа от Мосла стоял Аборт. От его угрюмой молчаливости не осталось и следа
- он был возбужден и весел, только что руки не потирал от приятных предвкушений.
О том, что предвкушения у него самые приятные, догадаться было несложно,
поскольку Аборт был одет в костюм Адама до грехопадения и индикатор его
настроения был целиком на виду.
Манюня тоже был здесь - ухмылялся золотозубой пастью и тянул к Баландину
веснушчатые лапы, пытаясь схватить его снова. Никто не высказывал никаких
претензий и не пытался что-то объяснить или выяснить, поэтому Баландин решил,
что
и ему вряд ли стоит задавать вопросы. Он схватил Манюню за протянутую вперед
руку и резко вывернул его пальцы вверх так, что они стали под прямым углом к
ладони. Манюня взвыл от неожиданной боли и рухнул на колени. Баландин врезал ему
коленом по сопатке, еще раз крутанул напоследок пальцы - при этом что-то сухо
щелкнуло, словно сломался карандаш, - и оттолкнул воющего коллегу в угол.
Он развернулся, чтобы встретить следующего, но они бросились на него всем
скопом. Он еще успел достать кого-то кулаком по морде, кого-то боднуть и двинуть
Аборта локтем прямиком в то место, где у него в данный момент размещалось его
настроение, но исход дела был предрешен заранее, и он это знал. Не прошло и
тридцати секунд, как его голова оказалась намертво зажата подмышкой все у того
же
Аборта. Кто-то - ему показалось, что это был Манюня - крепко держал его за руки,
еще кто-то медвежьей хваткой облапил поперек туловища. Баландин вскрикнул от
страха и унижения, рванулся в последний раз, понял, что все кончено, стиснул
зубы и
стал терпеть.
Он не издал ни единого звука - ни тогда, когда его насиловали, ни тогда,
когда,
натешившись, принялись избивать, ни даже тогда, когда к нему, распростертому на
залитом кровью полу, подошел Манюня и, прошипев: "Ты мне палец сломал,
пидорюга!", рубанул его по правой ладони лезвием лопаты, начисто отхватив два
пальца - безымянный и мизинец. Молчал он и в лазарете, лежа на спине и сухими
глазами глядя в потолок. Он ничего не сказал ни врачу, ни приходившему к нему
каждый день со своими вопросами "куму", ни даже соседу по палате, который маялся
кровавым поносом и сильным любопытством. Возможно, этот бледный до синевы
дристун и не был подсадным, но Баландин раз и навсегда решил считать всех до
единого людей своими личными врагами - решил в тот самый миг, как пришел в себя
на больничной койке.
- Ну и хер с тобой, - сказал ему в конце концов кум. - Что я, в самом деле,
лезу
в твои личные дела? Откуда мне знать: может, тебе понравилось! Ну и на здоровье.
Не
ты первый, не ты последний. Только потом жаловаться ко мне не бегай, даже
слушать
не стану. Так петухом и помрешь. И учти: переводить я тебя никуда не буду,
понял?
Из лазарета пойдешь прямо на свой РБУ, дальше любовь крутить...
Баландин впервые повернул к нему багрово-синее распухшее лицо под марлевой
чалмой. Его разбитые губы слабо шевельнулись, раздвигаясь в болезненной гримасе,
отдаленно напоминающей улыбку.
- Спасибо, - хрипло прошептал он и отвернулся.
За те две недели, что Баландин отлеживался в лазарете, в его бараке многое
изменилось. Из-под Темникова пришел большой этап, состоявший по преимуществу
из настоящих блатных. Их было много, они были скованы железной внутренней
дисциплиной, и шарага беспредельщиков мгновенно увяла, сделавшись тихой и
незаметной. Баландин, впрочем, поначалу даже не заметил этих изменений. В
лазарете он принял твердое решение во что бы то ни стало выжить и поквитаться с
Рогозиным, а для этого было просто необходимо кое-что сделать.
Начал он с РБУ.
Манюня встретил его кривой блудливой улыбочкой и издевательским вопросом о
самочувствии. Баландин молча повернулся к нему спиной, вооружился
"комсомольской" лопатой - той самой, которой Манюня отрубил ему два пальца - и
принялся наваливать в тачку щебенку. Отрубленные пальцы немилосердно болели,
голова кружилась, и ходить все еще приходилось враскорячку, но это были детали.
Баландин впрягся в тачку и покатил ее наверх по шаткому наклонному настилу. Он
был на середине пути, когда с воем и гулом включились электромоторы, и две
огромные бетономешалки начали вращаться, с каждой секундой набирая обороты.
Аборт стоял наверху, у пульта дозатора, угрюмо глядя в недра бетономешалки.
Его
правая рука лежала на пульте, в левой он держал конец толстого резинового
шланга, с
которого стекала тонкая струйка воды. Баландин с ходу опрокинул тачку в приемный
желоб, выпустил отполированные ладонями железные рукоятки, подошел к Аборту со
спины и, не давая себе времени на раздумья, сильно толкнул его между лопаток.
Какой-то миг Аборт балансировал на краю дощатого настила, а потом с почти
неслышным за грохотом работающей бетономешалки криком упал вниз, прямо в
вертящееся полужидкое месиво. Падая, он успел инстинктивно вцепиться в водяной
шланг и повис на одной руке, почти касаясь носками ботинок чавкающего бетона.
Покрытый корявой коркой засохшего цемента край бетономешалки скреб его по
коленям. Баландин увидел, что брюки Аборта уже свисают клочьями, а на краю
вращающейся чугунной чаши появился широкий кровавый ободок. Аборт орал,
разинув черную пасть, но его почти не было слышно. Баландин не спеша шагнул
вперед и с размаха опустил тяжелый кирзовый ботинок на цепляющуюся за конец
шланга кисть. Раздробленные пальцы хрустнули и разжались, перекошенное ужасом
лицо Аборта в последний раз мелькнуло на сером фоне и погрузилось в жидкий
бетон.
Его голова возникала над поверхностью еще два или три раза, но теперь она
выглядела
просто как большой серый пузырь. Баландин плюнул в бетономешалку и обернулся.
Манюня все-таки услышал вопли напарника и теперь топал вверх по настилу,
держа лопату наперевес, как винтовку. С новым для себя ощущением свирепой
радости Баландин шагнул ему навстречу. Манюня что-то кричал, скаля зубы. Сейчас
он был до странности похож на облезлую рыжую дворнягу, пытающуюся довести себя
до бешенства истеричным лаем. Баландин встретил его мощным пинком. Манюня
потерял равновесие, уронил лопату и замахал руками, пытаясь удержаться на шатком
пандусе. Баландин шагнул вперед и врезал ему по зубам здоровой рукой. О
последствиях он сейчас не думал, хотя поводов для размышлений было хоть
отбавляй.
Манюня всем весом обрушился на хлипкие деревянные перила. Перила
захрустели, но выдержали, и тогда Баландин ударил его снова - ударил согнутым
локтем, справа налево, наотмашь, прямо по плохо выбритой челюсти. На лице
Манюни появилось почти комичное выражение удивления, и так, с удивленным
лицом, он кувыркнулся через перила вниз - с почти пятиметровой высоты, прямиком
в угловатую мещанину запорошенных цементной пылью фундаментов, ржавых
стальных опор и забытых деталей вышедших из строя электромоторов.
Баландин подошел к перилам и посмотрел вниз. Манюня лежал в странной позе,
неестественно вывернув голову. Его левый глаз был залит густой темной кровью, а
правый, широко открытый, водянисто-голубой, смотрел куда-то в потолок - смотрел
и не видел.
Следствие было коротким. Всем все было ясно, но доказать что бы то ни было
не
представлялось возможным. Баландин ушел в глухую несознанку, выносить сор из
избы никому не хотелось, и все закончилось наскоро состряпанным актом о
несчастном случае на производстве. Разумеется, не обошлось без ШИЗО, но Баландин
был этому даже рад: у него появилась лишняя возможность поразмыслить.
Он думал днем и ночью, сутки за сутками, и его размышления напоминали мысли
засевшего в темном углу голодного паука. В редкие моменты просветлений он
находил в себе силы удивиться тому, что ничего не чувствует: ни боли, ни обиды,
ни
ненависти - ничего, кроме спокойной уверенности в том, что действует именно так,
как нужно. Теперь он словно обрел способность к провидению - по крайней мере,
собственная судьба на ближайшие десять - двенадцать лет была ему ясна до
мельчайших подробностей.
Когда срок штрафного заключения истек, в отряд вернулся молодой, но уже
познавший вкус крови волк-людоед.
Игорь Баландин отыскал, наконец, свою экологическую нишу.
Глава 10
Чек проснулся от того, что кто-то настойчиво тряс его за плечо. Он открыл
глаза и
не сразу сообразил, где находится. В верхнюю половину закрытого игравшими роль
занавески старыми газетами окна лился голубоватый свет луны, освещая
замусоренный пол, рваные обои и дряхлые скелеты того, что было когда-то
обеденным
столом, двумя жесткими стульями и диваном. На диване кто-то громко храпел, с
головой завернувшись в рванье. С потолка свисал пыльный матерчатый абажур с
потраченными молью кистями, внутри которого чернел пустой патрон. На краю
захламленного стола поблескивала закопченным стеклом керосиновая лампа. В
комнате воняло спиртом, табачным дымом и какой-то кислятиной,
ассоциировавшейся у Чека с грязными тряпками, которые заменяли ему постель. Он
обнаружил, что все тело у него затекло от лежания на почти голом дощатом полу, и
попытался сесть, невольно закряхтев при этом от боли в спине.
- Тс-с-с-с! - прошипел кто-то прямо у него над ухом, и предыдущий день во
всех своих подробностях налетел на Чека, как выскочивший из-за угла тяжелый
грузовик с пьяным водителем.
Он вспомнил, как похожая на ушедшую в столетний запой Бабу Ягу Агнесса
Викторовна пыталась вскрыть рану на плече Баландина, трясущимися артритными
руками с трудом удерживая сточенный кухонный нож, продезинфицированный
водкой и для верности прокаленный над пламенем керосиновой лампы. Чека мутило
от этого кошмарного зрелища, но у него хватило ума понять, что если он не
возьмется
за дело сам, Баландин попросту истечет кровью, пока старуха будет полосовать его
своим тесаком. Он отобрал у Агнессы Викторовны нож и почувствовал, что не сможет
разрезать этим варварским орудием живую плоть. Потом Баландин, в которого в
качестве общего наркоза влили почти две бутылки водки, покрыл его трехэтажным
матом и велел резать. Тогда Чек стиснул зубы, зажмурился, снова открыл глаза и
стал
кромсать плечо Баландина, как купленную на рынке говядину - спокойно и
безжалостно.
Баландин вскрикнул только один раз - когда Чек за неимением других
инструментов поддел и выковырял пулю кончиком все того же хлебного ножа. Нож
при этом скрежетнул по кости, и Чек был уверен, что не забудет этот звук до
самой
своей смерти. Все остальное время Баландин то скрипел остатками зубов, то
говорил,
временами переходя с жаргона на чистую феню, которой Чек не понимал вообще, а
старуха, казалось, понимала отлично, но переводить отказывалась. Перед тем, как
влить в пациента первый стакан водки, Чек все-таки изловчился задать свой
вопрос, и
в процессе операции получил на него исчерпывающий ответ. Сомневаться в том, что
Баландин говорит правду, не приходилось: он был не в том состоянии, чтобы врать,
да
и вообще, похоже, не понимал, где он и что с ним делают. Рассказ о том, как
погибла
сестра Чека, неоднократно прерывался лирическими отступлениями на тему лагерной
жизни, от которых Чека перекашивало. Страшнее всего ему почему-то показалась
старуха, которая все время сидела рядом, мелко тряся головой, и бормотала какието
невнятные матерные молитвы. По мнению Чека, старуха была совершенно
сумасшедшая, и он все время боялся, что она вот-вот зайдет к нему со спины и
вцепится в горло своими скрюченными лапами. На самом деле Агнесса Викторовна
была просто пьяна в стельку, но именно она, а не Чек, сообразила присыпать
изрезанное, сплошь покрытое кровью плечо Баландина черным порохом, извлеченным
из охотничьего патрона в тронутой зеленью медной гильзе. Впрочем, откуда Чеку
было знать, что в этой берлоге водятся охотничьи патроны?
Края раны смазали йодом, высыпали сверху содержимое гильзы и плотно завязали
взятым в автомобильной аптечке бинтом. Баландин к этому времени то терял
сознание, то проваливался в сон, больше напоминавший глубокую кому. "Авось, не
подохнет, - сказала Агнесса Викторовна, откидывая с морщинистого лба грязные
седые пряди. - Здоровый бык, чего ему сделается". После этого она допила остатки
водки, рухнула на продавленный скрипучий диван, замоталась в тряпье и захрапела.
И вот теперь Баландин, который и в самом деле оказался крепче железа, будил
Чека, тряся его за плечо.
- Тс-с-с! - повторил хромой волк и для убедительности поднес к губам один из
двух уцелевших на его левой руке пальцев. Чек поспешно отвел взгляд: смотреть на
эту изуродованную клешню было выше его сил.
- Ты что? - шепотом спросил он, решив, что Баландин в бреду и не понимает,
что делает. - Ложись, дурак, тебе спать надо.
- Какое, на хрен, спать, - хрипло прошипел Баландин, делая между словами
длинные паузы, чтобы набраться сил. - Отсюда сваливать надо, сява. Ты же, пока
меня сюда волок, наследил, как корова в валенках. Тебя же, небось, полмикраги
видело, как ты меня на горбу пер. Не понимаю, почему здесь до сих пор мусоров
нету.
Машина где?
- Отогнал подальше, - прошептал Чек, с удивлением понимая, что Баландин
вовсе не бредит и, более того, отлично помнит все, что с ним было накануне.
- Правильно, - одобрил Баландин. - И хрен с ней, забудь. Тачка, конечно,
хорошая, но чересчур заметная. Заметут нас на ней, как пить дать. Теперь так...
Я
спросить тебя хочу: ты как, со мной пойдешь или сам по себе?
- А ты куда собрался? - спросил Чек. Накануне такая ситуация даже не могла
прийти ему в голову: он собирался, проведя под крышей этой грязной берлоги ночь,
уехать куда-нибудь подальше, чтобы без помех обдумать свои дальнейшие действия.
Но прозвучавшее в заданном Баландиным вопросе предложение о сотрудничестве
заставило его задуматься. - Что ты думаешь делать? - уточнил он свой вопрос.
- Мочить эту падлу, что же еще? - удивился Баландин. - Или у тебя есть
другие предложения?
Чек задумался, придирчиво перебирая свои мысли и намерения, и понял, что
других предложений у него нет. В самом деле, что же еще остается, когда нет
другого
выхода?
- Я с тобой, - сказал он хромому полумертвому волку, лежавшему рядом с ним
на грязном дощатом полу.
- Тогда надо взять волыну, - горячо и хрипло зашептал Баландин. - У старухи
есть, она ее где-то на кухне ныкает. И патроны есть, я видел. Надо найти, сява.
- Я тебе не сява, - твердо прошептал Чек. - Я Чек, запомни. Теперь скажи
мне,
что такое волына.
- Ну, пушка, ствол... Тьфу ты, тундра, да ружье же! Двустволка охотничья и
патроны...
Чек кивнул, бесшумно встал и осторожно двинулся на кухню. В прихожей, куда
не
проникал лунный свет, было темно, как в угольной шахте. Чек сослепу забрел
прямиком в вешалку, запутался в висевшем на ней вонючем тряпье и обрушил всю эту
пыльную груду на пол, в последний момент каким-то чудом ухитрившись подхватить
саму вешалку, не дав ей загрохотать по голым доскам. Старухин храп на мгновение
прервался, но тут же возобновился с новой силой.
Прокравшись на кухню, Чек осторожно отклонил закрывавшие окно газеты и
огляделся. На кухне царили запустение, грязь и густая вонь гниющих отбросов.
Никаких шкафов, кладовок и антресолей, где можно было бы спрятать длинное
охотничье ружье, здесь не было, но Чеку и в голову не пришло сомневаться в
словах
Баландина: за короткое время их знакомства Чек успел убедиться в том, что хромой
волк не бросает слов на ветер. Если он говорит, что старуха прячет ружье на
кухне,
значит, так оно и есть.
Присев на корточки, Чек засветил зажигалку и принялся при ее мерцающем свете
ощупывать кончиками пальцев грязные доски пола. В противоположном от раковины
углу он нашел то, что искал: одна доска немного подалась, уступая его усилиям, и
легко вышла из паза. Чек увидел узкую черную щель, на дне которой тускло блеснул
вороненый металл с серебряной насечкой и благородно светилось гладкое красное
дерево резного приклада. Патроны были здесь же, но Чек не спешил вынимать их из
тайника: длинное и тонкое, явно не теперешней, штучной работы ружье очаровало
его
изяществом своих линий, заставлявшим забыть о том, что он держит в руках
инструмент для убийства.
- Ишь, чего удумал! - раздался позади него скрипучий старческий голос,
сопровождаемый беспорядочным клацаньем выпадающих вставных челюстей.
Костлявая рука схватила Чека за волосы и с неожиданной силой отшвырнула от
тайника. Чек приземлился на пятую точку, ухитрившись не выпустить из рук ружье,
и
увидел косматый призрак, надвигавшийся на него, растопырив костлявые руки и
занеся для удара суковатую палку.
- Положи ружье! - приказала старуха. - Не тобой положено, не ты и возьмешь!
Одна память от мужа осталась, и за той пришли!
Суковатая дубина свистнула в воздухе. Растерявшийся Чек заслонился ружьем.
Эта драка со старой вонючей ведьмой в освещенной луной полуразрушенной кухне
напоминала кошмарный сон. Дубина с силой опустилась на вороненую сталь
ружейного ствола, отскочила, вырвалась из слабой старческой руки и откатилась в
угол. Агнесса Викторовна, не растерявшись, вцепилась обеими руками в ружье и
рванула его на себя. Чек с ужасом понял, что не знает, есть ли в стволах
патроны. Если
они были там, то эта игра в перетягивание каната могла закончиться плачевно.
Он ударил старуху ногой, но остатки воспитания не позволили ему пнуть старую
ведьму как следует, в полную силу, и удар получился совсем слабым - не удар, а
скорее предупреждение о намерении ударить. Зато старуха, словно только того и
ждала, с невероятной прытью задрала свою костлявую ногу и наградила Чека
полновесным пинком в пах, от которого он сразу потерял всякий интерес к
происходящему. Ружье он, тем не менее, не выпустил - скорее
...Поділитися у соцмережах
