Жанр: Боевик
(Инструктор Спецназа ГРУ 1-10)
...ее брату, омрачали их
отношения. Забродову казалось, что он предает Татьяну, таская за пазухой такой
камень, и как ни вздорно это выглядело со
стороны, он ничего не мог с собой поделать. Он был уверен, что, узнай Татьяна о
его подозрениях, она мигом указала бы ему на
дверь, поскольку не чаяла в Игоре души и ни за что не поверила бы, что тот может
пойти на преступление. Илларион невесело
усмехнулся: неделю назад он сам спустил бы с лестницы наглеца, посмевшего
заикнуться о том, что Тарасов может быть
причастен к квартирным кражам и убийству.
Забродову было грустно. По дороге к Татьяне он размышлял о том, что делает
с людьми время. Это была деградация, полная
потеря ориентиров, слепое метание в поисках утраченного смысла жизни, а
зачастую, просто денег. Зеленые бумажки давно
взошли на пьедестал всеобщего поклонения, вытеснив оттуда такие устаревшие,
окончательно опошленные понятия, как ум,
честь и совесть. Теперь общественная значимость и даже личная привлекательность
человека определялись размерами
банковского счета, и это было не просто плохо, а даже страшновато, поскольку
знакомые Иллариона Забродова, так же, как и он
сам, хорошо умели только одно: красться, просачиваться, убивать и уходить
незамеченными.
Забродов резко свернул к обочине, заглушил двигатель и закурил еще одну
сигарету. Дворники бессмысленно мотались
взад-вперед перед самым лицом. Теперь их скрип раздражал, и Забродов остановил
механизм.
Стало тихо, лишь шуршал, падая на крышу машины, мокрый снег.
"А ведь время не пощадило и меня тоже, - откинувшись на спинку сиденья и
закрыв глаза, подумал он. - Грабить я,
конечно, не пойду, но этого от меня и не требуется - деньги, слава богу, есть,
пусть не большие, но мне хватает. Так что сам я в
форточку не полезу, а вот поверить, что мой друг и ученик способен на такое, я
уже могу. Интересно, как бы я отреагировал,
если бы какой-нибудь очень компетентный и хорошо информированный сукин сын
сказал мне, что Мещеряков втихаря
сбывает секретную информацию на Запад за хорошие деньги? Десять лет назад все
было бы понятно: сукин сын получил бы в
морду и через десять минут оказался бы в кабинете у генерала Федотова на предмет
дальнейшего разговора.
А теперь? В морду - это ладно, это никогда не помешает и всегда успеется, а
вот дальше что? Поверил бы я этому сукину
сыну? Да нет, поверить не поверил бы, но задумался бы наверняка. А что?
Мещеряков - живой человек, а жена у него и вовсе
такая, что живее уж просто некуда... Деньги нужны всем, и сколько, черт возьми,
полковник ГРУ может ходить в одном и том
же галстуке? Тем более, что генерала не дают. Бестолочам разным дают, а вот ему
- никак. Обидно... В общем, я бы, наверное,
все-таки проверил информацию, и только потом, убедившись, что это вранье,
рассказал бы Мещерякову. Знаешь, мол,
Андрюха, что мне намедни про тебя рассказывали? Что ты полковник не только ГРУ,
но еще и ЦРУ - по совместительству, так
сказать.
Да. Но речь-то идет не о Мещерякове, - одернул он себя. - Речь идет об
Игоре Тарасове - славном парне, который работает
спасателем и чуть ли не каждый день выдирает у смерти из зубов ее законную
добычу. А еще у него есть сестра, в которую
некто Забродов, кажется, имел неосторожность влюбиться, как пацан. И как же
теперь быть капитану Забродову? Продолжать
встречаться с сестрой и одновременно следить за братом? Это очень удобно, можно
как бы между прочим узнавать у Татьяны,
где он был и что делал во время очередной кражи.
Неотразимый и блистательный стиль частного детектива Майка Хаммера:
расследование запутанных дел между поцелуем и
стаканом виски, по окончании расследования - умеренно разнузданный секс с
пистолетом под подушкой и диктофоном в
заднем проходе.., чем не жизнь, черт возьми? Здоровья у меня хватит еще лет на
десять - пятнадцать такой жизни, а Татьяна, в
конце концов, просто женщина, свет на ней клином не сошелся..."
Эти размышления окончательно расстроили Иллариона: если поначалу он сетовал
на то, что не может спустить самого себя с
лестницы, то теперь к этим сетованиям добавились сожаления по поводу
невозможности отправить самого себя в нокаут. В
конце концов он решил держать ухо востро, не предпринимая никаких решительных
действий и не вмешиваясь в ход событий:
в конце концов, он мог ошибаться и надеялся именно на это. Если все это окажется
ошибкой, если цепкий, как бульдог,
Сорокин возьмет своего Муху и запрет в Бутырке, можно будет снова пожимать руку
Игорю Тарасову и целовать его сестру, не
испытывая угрызений совести.., или почти не испытывая. Илларион чувствовал, что
вряд ли забудет эту историю до конца даже
после того, как все закончится: уж очень давно он не попадал в такое
двусмысленное положение.
Пожалуй, даже никогда.
Забродов закуривал третью подряд сигарету, когда в дверцу со стороны
пассажира кто-то постучал. Илларион вздрогнул и
поднял глаза. В этот момент дверца распахнулась, и в проеме появилось
улыбающееся лицо Игоря Тарасова. Илларион уже не
меньше десяти раз видел Игоря без бороды, но все равно не сразу его узнал: без
пегой шерсти, покрывавшей нижнюю челюсть,
лицо его бывшего подчиненного помолодело и сделалось каким-то беззащитным,
словно с него сняли одежду.
Разглядывая глубокие складки, которые залегли в углах улыбчивого рта Игоря,
Илларион снова вспомнил о времени и
подумал, не отпустить ли бороду и ему: она, оказывается, могла скрыть очень
многое. Он подавил вздох:
Игорь сейчас был тем самым человеком, видеть которого Забродову совершенно
не хотелось - по крайней мере до тех пор,
пока история с квартирными кражами и убийством женщины рядом с Белорусским
вокзалом не прояснится окончательно.
- Привет, командир! - радостно воскликнул Игорь и без приглашения забрался
в кабину, аккуратно переложив букет на
заднее сиденье. - Что-то ты не торопишься!
- Еще десять минут, - сказал Забродов, бросив взгляд на часы. - Однажды
твоя сестра уже устроила мне нагоняй за то, что я
явился раньше времени.
Они обменялись рукопожатием. Илларион против собственной воли обратил
внимание на то, что на Игоре новенькая
дорогая куртка, а разношенные и вечно нечищенные ботинки сменились тупоносыми
сапогами, испускавшими благородное
матовое сияние, присущее хорошо выделанной импортной коже. Сжимая ладонь
Тарасова, Забродов ощутил твердую
выпуклость большого перстня и вспомнил, что Игорь всегда питал необъяснимую
слабость к перстням и кольцам. Даже в
армии, вернувшись из тяжелого рейда, он мог часами сидеть перед палаткой, истово
орудуя надфилем и вытачивая очередную
печатку из пулеметной гильзы или снятой с солдатского ремня бляхи. Но времена
переменились, и теперь вместо латунной
поделки на пальце у бывшего сержанта Тарасова красовался полновесный перстень из
белого золота.
- Ну и отлично, - устраиваясь на сиденье, заявил Игорь. - Значит, явимся
вместе. Будет, с кем поговорить. Терпеть не могу
болтаться среди полузнакомых людей, как это самое в проруби.., и сказал бы чтонибудь,
да боишься опозориться. У всех,
понимаешь, высшее образование, все о возвышенном толкуют, все между собой
знакомы, а ты ходишь между ними - валенок
валенком, даром что брат именинницы. Вот так походишь-походишь, глядишь - и уже
пьяный, и все на тебя смотрят, как
солдат на вошь: чего с него, необразованного, возьмешь? И Таньке неудобно, и
самому противно...
- Вот не знал, что ты с комплексами, - заметил Илларион, запуская
двигатель. - Нарядился, как президент банка, а сам с
комплексами.
- А, это. - Игорь окинул себя неуверенным взглядом. - Что, совсем подурацки
выгляжу?
- Наоборот, - искренне возразил Илларион, включая указатель поворота и
глядя в зеркало заднего вида на неуверенно
ползущий по слякоти "москвич". - Выглядишь на порядок лучше, чем раньше. Как
будто наследство получил.
Ему было тошно от самого себя, но он словно против собственной воли все
время задавал Тарасову наводящие вопросы.
"Скотина Сорокин, - подумал Илларион, трогая машину с места. - Заразил меня
своими ментовскими штучками."
- Да какое наследство! - Тарасов махнул рукой. - Это Татьяна на меня
наехала: не смей, говорит, являться ко мне на день
рождения в таком виде. И вообще, говорит, выбрось эти тряпки и оденься как
человек, зарплата позволяет. Я подумал: а что? В
самом-то деле, чего я хожу, как бомж? Я теперь парень холостой, неженатый,
зарплата и в самом деле позволяет... На что мне,
черт дери, копить? Для кого экономить? А так, глядишь, какая-нибудь девушка
посмотрит-посмотрит, да и западет - если не на
меня, так хоть на новые ботинки.
- Гм, - сказал Илларион. Горячая речь Тарасова показалась ему чересчур
горячей и не слишком убедительной, хотя
придраться, вроде бы, было не к чему.
Илларион подумал, что это яд подозрения отравляет его мозг, искажая все,
что он видит, придавая всему уродливые,
мрачные очертания. Эта мысль заставила его нахмуриться.
- Ты чего хмуришься, командир? - спросил Тарасов, заметивший его пантомиму.
- Голова болит?
- Клапана стучат, - сказал Илларион первое, что пришло в голову.
Тарасов склонил голову на бок, прислушиваясь к ровному урчанию двигателя.
- Показалось тебе, командир.
- Значит, показалось, - сказал Илларион и напомнил себе, что он едет на
день рождения к любимой женщине, и значит,
должен соответствовать случаю, а не смотреть бирюком, измышляя способы ущучить
ее брата.
"Лендровер" разминулся с милицейским "уазиком", и Забродов невольно
покосился на Игоря, чтобы посмотреть, как тот
реагирует на милицию. Тарасов, как и следовало ожидать, не обратил на машину
блюстителей порядка ровным счетом никакого
внимания. Он сосредоточенно копался в многочисленных карманах своей куртки, чтото
разыскивая. Во рту у него торчала
неприкурениая сигарета. Наконец Тарасов нашел то, что искал, и чиркнул колесиком
архаичной медной зажигалки. Иллариону
показалось, что зажигалка имеет цилиндрическую форму, и еще ему почудилось, что
он ее уже где-то видел - ее или точно
такую же, причем не у Игоря, а у кого-то другого.
Тарасов положил зажигалку обратно в карман, не дав Иллариону как следует
рассмотреть ее. Забродов не стал просить его
показать зажигалку, но дал себе слово в ближайшее время подержать ее в руках и
попытаться вспомнить, где видел похожую.
Расплескивая грязные лужи, "лендровер" свернул во двор и остановился
напротив подъезда Татьяны. Илларион заглушил
двигатель и затянул ручной тормоз.
Тарасов уже поднял воротник и положил ладонь на ручку дверцы, готовясь
нырнуть под мокрый снег, который незаметно
превратился в ледяной монотонный дождик, но Илларион остановил его, положив руку
на плечо.
Игорь обернулся.
- Что, командир? - спросил он.
- Да черт его знает, - сказал Илларион совершенно искренне. - Как живешь,
сержант?
- Ты чего, командир? Видимся же, считай, каждый божий день. Нормально я
живу, не жалуюсь. А вот у тебя, я вижу, что-то
не в порядке. С Танькой, что ли, поссорился? Так это ерунда, помиритесь. Она же
на тебе помешалась, только и слышишь от
нее - Илларион да Илларион, ни о чем другом говорить не может. Сроду с ней
такого не было. Прямо заколдовал ты ее. Так что
не горюй, все будет в норме. А хочешь, я с ней поговорю? Она у меня умная, все
понимает, не то что некоторые, которым
только шмотки да косметика от мужика нужны... чтобы, понимаешь, других мужиков
клеить. Так поговорить с Танькой?
- Не надо, - сказал Илларион, стараясь не отводить глаза. - Я с ней не
ссорился. Как можно с ней ссориться, сам подумай?
- Еще как можно! - Тарасов рассмеялся, сверкнув крепкими зубами. - Мы даже
дрались, помню, лет до пятнадцати. Она,
зараза, крупная была, а я мелкий такой, все норовил за волосы ее.., они у нее
длинные были, не то, что теперь.
- Позорище, - сказал Илларион и перегнулся через спинку сиденья, чтобы
взять букет. - Стыд, срам и безобразие. А еще
сержант спецназа, командир экипажа спасателей!
- Так это когда было! - ответил Игорь.
- Да, сказал Илларион, - время идет. Подержи букет, я запру машину.
Глава 15
В полутемной комнате медленно перемещались в танце пары. Пар было немного,
но в однокомнатной квартире Татьяны
Тарасовой не хватало места даже для такого мизерного количества танцующих, и они
все время сталкивались, цепляясь
локтями. В комнате было душно, по запотевшим стеклам тек конденсат, а торшер в
углу светил как бы сквозь туман - на кухне
засели курильщики, и дым через открытую дверь расползался по всей квартире.
Илларион нарисовал на запотевшем стекле
улыбающуюся рожицу и тут же стер ее - нарисованная улыбка получилась печальной.
В углу за отодвинутым к стене столом кто-то вполголоса спорил о политике и,
в частности, о чеченской войне, оперируя
фактами, почерпнутыми из программы "Время". Время от времени спорщики переходили
на крик, но тут же, спохватившись,
снова принимались заговорщицки сипеть, то и дело звякая наполняемыми рюмками и
слепо тыча вилками в остатки закуски.
Игорь Тарасов, одетый с элегантной небрежностью, которую можно позволить себе
только за очень большие деньги,
непохожий на самого себя, совершенно преображенный, танцевал с какой-то
редакционной девицей.
У девицы было красивое, сильно накрашенное лицо, короткие иссиня-черные
волосы, длинная шея, прямые плечи, плоская
грудь, узкие бедра и великолепные, хотя и несколько тонковатые на вкус
Иллариона, ноги, удлиненные высокими каблуками.
Иллариону показалось, что девица обладает весьма дорогостоящими привычками, и он
с невольной улыбкой вспомнил
утверждение Игоря, что какая-нибудь девушка непременно "западет" на его новые
ботинки. Дело было, конечно, не в ботинках,
но в целом бывший сержант оказался прав. Это наводило на грустные размышления, и
Илларион поспешно отыскал взглядом
Татьяну.
Татьяна танцевала с каким-то шарообразным субъектом, заросшим рыжеватой,
тщательно подстриженной, прореженной и
надушенной, но от этого не менее отталкивающей щетиной. Сегодня она была красива
какой-то особенной, ранящей красотой,
и у Забродова болезненно, словно в предчувствии близкой разлуки, сжалось сердце.
Поймав его взгляд, Татьяна радостно помахала ему рукой, и Илларион
улыбнулся в ответ. Шарообразный субъект что-то
втолковывал Татьяне, время от времени снимая с ее талии жирную руку и энергично
жестикулируя для пущей убедительности,
и Иллариону стало жаль его: толстяк танцевал с самой красивой женщиной в мире и
даже не замечал этого, бездумно тратя
минуты редкого счастья на пустую болтовню. Танец в паре с Татьяной вызывал у
него столько же чувств, сколько вызвало бы
танго с больничной табуреткой, и Забродов с грустью подумал о том, что в наше
время люди совершенно разучились получать
удовольствие от таких простых вещей, как общение с красивой женщиной, когда ты
одинок, глоток воды, когда хочешь пить,
еда, когда голоден, и сон, когда валишься с ног от усталости. Все удовольствия
давно смешались в неразличимую серую массу,
чудовищный, приправленный алкоголем и кокаином винегрет, на поверхности которого
бледно-зеленой плесенью взошел
вездесущий бумажный прямоугольник с портретом американского президента. Стараясь
не греметь, Забродов открыл
форточку, впуская в комнату струю холодного ночного воздуха, нашарил в кармане
сигареты и отправился на кухню, где
обосновались курильщики.
Войдя, он плотно прикрыл за собой дверь и сразу же споткнулся в темноте о
чьи-то ноги. Ноги принадлежали сидевшему на
табурете у самой двери парню. Парень сидел не один: на коленях у него смутно
темнела еще одна фигура. Судя по некоторым
движениям и негромким, но очень откровенным звукам, эти двое целовались взасос.
Споткнувшись, Илларион потерял
равновесие и схватился за чье-то узкое, обтянутое тонким синтетическим свитером
плечо.
- Пардон, мамзель, - сказал он девушке, которую ненароком задел.
- Сильвупле, мадам, - ответили ему мужским голосом.
У окна, где мерцали в темноте красные огоньки сигарет, кто-то коротко
рассмеялся.
- Вы так и будете стоять на моей ноге? - спросил второй парень - не тот, за
которого схватился Илларион, а тот, что сидел на
табурете, держа партнера на коленях.
- Извините, - сказал Илларион и прошел вглубь кухни, стараясь больше ни на
кого не наступать и сильно подозревая, что его
пылающие уши светятся в темноте, как стоп-сигналы.
Он без приключений добрался до кухонного стола и закурил, уже мечтая
поскорее убраться отсюда - миловавшаяся парочка
сильно действовала ему на нервы.
- Еще один раб никотиновой зависимости, - прокомментировал его появление
некто невидимый, о ком можно было сказать
только то, что он носит очки, линзы которых сверкали в темноте призрачными
зеленоватыми бликами. - Кто вы, несчастный
собрат?
- Я жертва цепи несчастных случайностей, - по памяти процитировал Илларион.
- Как и все мы, - закончил цитату очкарик, сразу завоевав уважение
Иллариона. - Это заметно, - хихикнув, продолжал он. -
Чем не несчастная случайность: отправиться покурить в строгой мужской компании и
первым делом наступить на этих
голубков.
- Да пошел ты, - томно ответили возле двери.
- Однако, - глубоко затягиваясь сигаретой, прокомментировал Илларион.
- А, - с непонятной интонацией сказал очкарик, разглядев в мерцании
разгоревшегося уголька черты лица своего
собеседника, - Так это вы, таинственный незнакомец! Судя по вашему виду, вы не
одобряете однополую любовь.
- Каюсь, - сказал Илларион. - Я явился сюда именно для того, чтобы
наступить на ногу молодому человеку, который сидит у
дверей.
Курильщики захихикали, очкарик одобрительно хмыкнул, а парочка у дверей
молча встала и покинула помещение.
Илларион подошел к двери, нащупал табуретку, поставил ее возле стола и уселся.
- Выпьете? - спросил чей-то хрипловатый голос, и в рассеянном свете
уличного фонаря блеснуло бутылочное горлышко.
Илларион кивнул и тут же, спохватившись, сказал: "Да". - Правда, мы тут все из
одного стакана, - виновато предупредил
обладатель хриплого голоса.
- Это неважно, - сказал Илларион. - А что у вас с голосом?
- Сифилис в последней стадии, - с готовностью ответил хрипатый, и Илларион
как-то сразу понял, почему Игорь Тарасов
порой ощущал себя неуютно в компании сослуживцев сестры. Здесь действительно
надо было держать ухо востро. - Извините,
я пошутил, - продолжал хрипатый. - Это я просто интервью брал на митинге
коммунистов и почему-то решил, что могу
перекричать мегафон.
- Это он у нас так шутит, - сказал из темноты еще один голос. - Ох, Гена,
дошутишься ты когда-нибудь.
Хрипатый Гена с бульканьем плеснул из бутылки в стакан. Илларион задержал
дыхание и выпил. В руку ему сунули кусок
соленого огурца, на ощупь казавшийся надкушенным. Пользуясь тем, что его лица
никто не видит, Илларион брезгливо
поморщился и сунул огурец в рот.
- Значит, вы и есть тот глубоко засекреченный тип, которого прячет от нас
Татьяна? - снова пристал к нему очкарик. - Вы
попали в плохую компанию. Вас окружают акулы пера и барракуды диктофона, которые
в считанные минуты оставят от вашей
секретности рожки да ножки.
- У меня нет секретов, - сказал Илларион, поскольку просто промолчать было
невежливо.
- Звучит как "комментариев не имею", - заметил хрипатый Гена, снова
принимаясь звякать и булькать. - Боюсь, Саня, что
здесь тебе не посветит.
- А это мы еще посмотрим, - возразил очкастый Саня. Илларион только теперь
понял, что тот изрядно пьян. - Итак, начнем
от печки. Как вы относитесь к сексуальным меньшинствам?
- Я к ним не отношусь, - мягко парировал Забродов.
- Ответ столь же хрестоматийный, сколь и бессодержательный, - констатировал
очкарик. - Надо ли это понимать так, что вы
их не одобряете?
- Мне их жаль, - сказал Илларион. - Так же, впрочем, как и вас.
- Почему это вам меня жаль? - опешил очкарик.
- Вы пришли поздравить с днем рождения красивую женщину. Там, в соседней
комнате, полно других красивых женщин,
танцы, а вы заперлись на кухне и целый вечер глушите водку, курите и пристаете к
незнакомым мужчинам с нескромными
вопросами.
Хрипатый Гена фыркнул и опрокинул в себя содержимое стакана.
- Отменно, старина, - прохрипел он осипшим от водки голосом. - По-моему,
нам есть о чем подумать.
Он где-то прав, а, Саня? Где вы работаете, старина? На телевидении? Мне
нравится ваш стиль. Может, возьмете меня к себе?
У вас наверняка есть своя программа... а может быть, целый канал? Я слышал,
планируется создание нового канала...
Илларион на ощупь нашел на столе пепельницу, потушил сигарету и вышел из
кухни.
Игорь Тарасов все еще танцевал с редакционной девицей, которая была уже
готова к употреблению, а может быть, только
притворялась. Небритый шарообразный субъект доказывал что-то утомленной даме лет
сорока пяти, загнав ее в угол под
торшером и не давая вырваться.
Иллариону показалось, что он продолжает произносить ту же речь, которую
произносил, танцуя с Татьяной. За отодвинутым
к стене столом уже не пили и не спорили - там кто-то спал, уронив всклокоченную
голову на испятнанную скатерть и отвернув
от танцующих обиженное бледное лицо. Форточка опять была закрыта. Илларион
испытал ощущение, похожее на
кратковременный приступ клаустрофобии, которое, впрочем, тут же прошло.
- У тебя такой вид, словно тебе до смерти хочется, чтобы все мои гости
провалились сквозь землю, - сказала незаметно
подошедшая сзади Татьяна.
Илларион, не оборачиваясь, накрыл ее ладонь своей.
- Это плохо? - спросил он.
- Наверное, плохо, - со вздохом сказала Татьяна. - Они хорошие люди и
делают хорошую газету.., но мне тоже хочется,
чтобы они ушли. Видимо, сказывается твое дурное влияние.
- Тогда пусть проваливают в свою редакцию, и делают свою хорошую газету
там. Представляешь, какой-то очкастый Саня
пытался взять у меня интервью на кухне.
- Что ты ему сказал? - насторожилась Татьяна. - Не смейся, не смейся! Ты
его не знаешь. Вы долго разговаривали?
- Недолго, - ответил Илларион. - Не волнуйся, я был сдержан, как сфинкс.
Хочешь потанцевать?
- А вот не хочу. Хочу с тобой поговорить.
- Интервью? - Илларион высоко поднял брови.
- Совсем наоборот. Мне нужно что-то тебе рассказать. Что-то очень важное..,
а может быть, мне только кажется, что важное.
Не сейчас, а когда все разойдутся.
Ты ведь останешься?
Илларион кивнул. Татьяна благодарно чмокнула его в щеку и упорхнула
выручать даму, которая почти пала под напором
разговорчивого толстяка, затопленная потоком его красноречия. Илларион снова
поискал взглядом Игоря Тарасова, но не
нашел. Длинной девицы с томным накрашенным лицом тоже нигде не было. "Ай да
ботинки!" - с улыбкой подумал Илларион.
В туалете щелкнула задвижка, и мимо Иллариона в комнату один за другим
протиснулись двое молодых людей. Судя по
манере одеваться и двигаться, это были те самые, которых Забродов спугнул на
кухне. Илларион зевнул, деликатно
прикрывшись ладонью, и украдкой посмотрел на часы. Было еще совсем рано, а
значит, веселье обещало длиться до
бесконечности. Это был один из тех моментов, когда Илларион страстно хотел
оказаться один на один с дикой природой, будь
то леса и болота Завидовского заповедника или Сирийская пустыня, где его группа
однажды двое суток просидела в песках без
воды и пищи.
Тряхнув головой, Илларион взял себя в руки и решил, что пора дать новый
толчок забуксовавшему веселью. Через минуту
он уже отплясывал с вырвавшейся из-под торшера дамой, которая на поверку
оказалась весьма горячей штучкой и, казалось,
только и ждала Забродова, чтобы пойти вразнос. Издали подмигнув с интересом
наблюдавшей за их пляской Татьяне,
Илларион вместе со своей новой партнершей взял штурмом задымленную кухню и под
конвоем вывел оттуда хрипатого Гену,
очкастого Саню и их молчаливого друга, который оказался худосочным субъектом с
обширной блестящей лысиной и висячими
запорожскими усами. Он сдал пленных скучавшим на диване дамам, после чего
мобилизовал молодых людей, которые опять
присели в уголке и нацелились миловаться, и отправил их на кухню мыть посуду и
заваривать чай.
- Послушайте.., как вас... - сказала его партнерша, сдувая упавшую на
раскрасневшееся лицо прядь обесцвеченных
гидропиритом волос.
- Забродов, - напомнил Илларион.
- Послушайте, Забродов, какого черта вы не женаты? Перестаньте строить
глазки этой девчонке, она вас не стоит. Женитесь
на мне! Я, по крайней мере, могу вас оценить!
- Думаю, она тоже на это способна, - осторожно ответил Илларион.
- Ну и черт с вами, Ромео! Давайте тогда хотя бы танцевать, или вы
выдохлись?
- Я?! - возмутился Илларион. - И после этого вы говорите, что можете меня
оценить!
Отправленные Илларионом на кухню молодые люди вернулись через полчаса и
принесли почему-то не чай, а снова водку -
целых четыре бутылки, плюс три бутылки сухого вина. На вопрос Иллариона, что это
значит и откуда, черт возьми, взялось все
это хозяйство, они коротко ответили:
- Нашли.
Хрипатый Гена под нос радостно засипел, один за другим сворачивая
алюминиевые колпачки бутылок, небритый
шарообразный оратор яростно потирал ладони, словно год в глаза не видел
спиртного, а очкастый Саня совал Иллариону
полную рюмку.
- Я вас люблю, незнакомец, - заплетающимся языком признался он. - Вы
первый, кому удалось от меня отбрыкаться, и я вас
за это обож-ж-жаю!
- Он вовсе не незнакомец, - сказала прочно приклеившаяся к Иллариону дама,
набивавшаяся ему в невесты. - Он Забродов.
- Оч-чень приятно! Я - Саня. - Он назвал фамилию, и Илларион страшно
удивился - перед ним стоял очень известный в
Москве журналист. - Так где вы бродите, Забродов? Как вам мой каламбур?
- Дерьмо, - вместо Иллариона ответила его партнерша с восхитительной
прямотой. Очкастый Саня и не подумал обижаться.
- Сам знаю, - сказал он. - Это потому, что я пьян и ненавижу свою работу.
- Врете, - сказал Илларион. - По глазам вижу.
- Ну, и вру. Только вы-то откуда знаете?
- Я же сказал: вижу по глазам. Вам просто надо отдохнуть.
- А я что делаю? Вот сейчас, в данный момент, что я, по-вашему, делаю?
- Жжете фитиль с двух сторон, - ответил Илларион. - Поезжайте в лес...
- В ноябре?!
- А какая разница?
- В самом де
...Поділитися у соцмережах
