Жанр: Боевик
(Инструктор Спецназа ГРУ 1-10)
..., и пусть не
выкобенивается.
- Ага. А Петр Владимирович - это кто?
- Конь в пальто. Не твое собачье дело. Ты делай, что тебе сказано, и
поменьше спрашивай - дольше проживешь.
В трубке раздались короткие гудки. Ковалев деловито передал телефон
Губину и, перегнувшись через надувшуюся Зойку, распахнул дверцу с ее
стороны.
- Давай отсюда, - скомандовал он, - ясиво!
- Ты чего это? - не поняла та. - Вы же обещали обратно подбросить. Дождь
же на дворе, ты что, охренел? У меня же денег нету!
- Давай, давай, - торопил сержант. - Да вали ты отсюда, сука! - заорал
вдруг он, видя, что Зойка не трогается с места, и вытолкнул ее из машины.
Зойка потеряла равновесие и боком упала в раскисшее от многодневных
дождей глинистое месиво, из которого тут и там уныло торчали почерневшие
прошлогодние стебли бурьяна. Рядом шлепнулась в грязь ее сумочка. Падая, она
открылась, и по вязкой глине рассыпались какие-то ключи, пакетики с
презервативами, пара сменных сережек и ампула со снотворным. Она еще
возилась, дрожащими от ярости руками собирая свое имущество, а дверь
"девятки" уже с треском захлопнулась, и машина, пробуксовав, сорвалась с
места и умчалась, обдав ее густой вонью отработанного бензина.
- Суки легавые! Козлы! Мусора паршивые, менты! - бессильно закричала она
вслед удаляющимся габаритным огням.
На мгновение вспыхнули рубиновые глаза стоп-сигналов, когда машина
притормозила перед перекрестком, а потом вокруг не осталось ничего, кроме
дождя, грязи и бурьяна. Зойка вздохнула, поднялась на ноги, оправила
задранную юбку и попыталась ладонью стереть налипшую на платье глину, но
только размазала грязь и испачкала ладонь. Тогда она вздохнула и пошла в ту
сторону, откуда временами доносился характерный вой набирающих скорость
троллейбусов, поминутно оступаясь на высоких каблуках, зябко ежась и
испуганно оглядываясь по сторонам.
Следуя указанию Ковалева, Губин остановил машину перед громоздким
трейлером, позади которого стоял зеленый "москвич". Судя по всему, на этой
машине Петр I инспектировал свои войска перед началом Полтавской битвы. Все
это хозяйство стояло на левой стороне дороги, что, впрочем, не возбранялось,
поскольку движение здесь было одностороннее.
- Ты все понял? - спросил своего младшего напарника Ковалев, укрепляя в
специальной петле на поясе резиновую дубинку.
- Что ж тут непонятного, - ответил Губин, доставая с заднего сиденья свой
"демократизатор" и тоже прицепляя его к поясу. - Мне почудилось или в том
"броневике" кто-то есть?
- Есть на ж... шерсть, вот что есть, - ответствовал Ковалев. - Обмочился,
салабон? Ничего, привыкнешь. Это тебе не баб в служебное время тискать. Нет
там никого.
- На нет и суда нет, - не стал спорить Губин.
Они вышли из машины и перебежали тротуар, ежась от падавших за шиворот
капель. Над дверью, слава богу, был бетонный козырек. Губин решительно
схватился за ручку и потянул дверь на себя.
- Да не туда, придурок, - сказал наблюдавший за ним Ковалев. - От себя,
от себя ее толкай. Да там, наверное, закрыто, стучать надо.
Губин толкнул дверь от себя, и та неожиданно легко открылась.
- Ни хрена не закрыто, - удивился он. - Заходи.
В магазине было темно, тихо, и пахло чем-то незнакомым. Запах был сухой и
немного пыльный. Пахло книгами, но сержанты этого не знали. В
противоположном конце помещения из открытой двери падал на пол прямоугольник
тусклого электрического света.
- Хозяин! - зычно, с привычной властной интонацией позвал Ковалев. - Есть
тут кто живой? Отзовись! Милиция!
- Спит он, что ли? - немного обескураженно спросил Губин, когда Ковалеву
никто не ответил.
- Разбудим, - пообещал Ковалев и, уверенно стуча сапогами, направился в
подсобку.
На пороге подсобки он остановился так резко, что шедший следом Губин
ткнулся носом в его портупею.
- Трах-тарарах, - сказал Ковалев. -И трах, и тарарах.
- Чего там, Паш, а? - полюбопытствовал Губин, выглядывая из-за его плеча.
Он служил в столичной милиции недавно и еще никогда не видел "живого"
трупа, поэтому представшая перед ним картина произвела неизгладимое
впечатление.
Хозяин лавки, которого они с Ковалевым должны были слегка поучить
уму-разуму, лежал на полу подсобки в луже воды, вытекшей из опрокинутого
электрического самовара, а лицо его наполовину залила темно-красная
жидкость, которую легко можно было принять за кровь.
Губин издал неопределенный звук. Ковалев, не оборачиваясь, сказал:
- Заблюешь пол - языком заставлю вылизывать. Осмотри помещение.
Угроза возымела благотворное действие. С трудом загнав на место
подкатившее к горлу содержимое желудка, Губин зажег карманный фонарь и
обошел темный торговый зал. Спрятаться здесь было негде, и сержант очень
быстро убедился, что в магазине, кроме них и трупа, никого нет.
После этого он заставил себя снова подойти к дверям подсобки. Стараясь не
смотреть на труп, Губин сказал:
- Никого. Кровищи-то, а? Как из кабана.
- Хренищи, - ответил Ковалев, сидевший на корточках над трупом. - Варенье
это. Вишневое вроде. Чай он тут пил. Н-да. Через этого привет уже не
передашь.
- Чего же делать-то теперь? Теплый еще совсем, - сообщил он.
прикоснувшись к руке покойника, и брезгливо отер пальцы о штанину. - И вода
еще не остыла. Пяти минут, наверное, не прошло, как он копыта отбросил.
- Кто ж его так, интересно?
- Погоди... Ты говоришь, видел кого-то?
- Где?
- В Караганде! В машине, в "москвиче". Пошли, посмотрим.
Он первым бросился к выходу, на ходу вынимая из кобуры пистолет. Губин
поспешил за ним, напоследок окинув труп испуганным взглядом.
В "москвиче", конечно же, никого не оказалось.
- Дерьмо, - сплюнул под ноги Ковалев, пряча фонарик в карман. - Станет он
тебя дожидаться...
- Что же он - машину бросил?
- Да не было тут никого, - отмахнулся Ковалев, - показалось тебе. Ушел
он, педрила, перед самым нашим приездом ушел. Если бы он в машине сидел,
когда мы подъехали, он бы, пока мы там топтались, сто раз успел уехать.
Какой ему интерес машину свою здесь бросать? Машина - она как паспорт, по
ней человека в два счета найти можно. Что он. больной?
Они подошли к своей машине, и Ковалев взял из салона телефон. Тихо
матерясь, когда палец попадал не на те кнопки, набрал номер Рябцева. Капитан
ответил сразу.
- Ты, Ковалев? Ну, что там у вас?
- Старик-то задницу прищурил, Сергеич.
- То есть как... Да что ж вы, волки, делаете! Я же просил аккуратно!
- Ты не понял, Сергеич. Его без нас кто-то замочил. Не поспели мы чуток.
Еще тепленький.
- А это точно мокруха? Может, у него просто сердце отказало? Старый ведь
он был.
- Я, конечно, не доктор, Сергеич, да и дырок в нем вроде нету, но я этих
жмуров столько перевидал - и старых, и всяких... По-моему, шею ему свернули.
Голова так повернута, как у людей не бывает. Чистая работа, между прочим.
Наверное, и пикнуть не успел.
- Поня-а-атно, - протянул капитан. - Вы вот что, ребята. Запритесь-ка
внутри и ждите моего звонка. Мне тут посоветоваться надо, что нам с этим
жмуриком делать. Да не трогайте там ничего, обломы тамбовские!
Заперевшись в магазине, они перекурили, стряхивая пепел в пустой
спичечный коробок, обнаружившийся в кармане предусмотрительного Ковалева.
Держа сигарету по-солдатски, огоньком в ладонь, чтобы не заметили с улицы,
Ковалев поучал все еще дрожавшего мелкой дрожью Губина:
- Ты запомни, Колян, на них нельзя, как на людей, смотреть. Не человек
это уже, понял, а кусок мяса - говядины там или, скажем, свинины. Ты курицу
дохлую, ощипанную, в кулинарии покупаешь - на пол ведь не блюешь? Вот и
здесь то же самое. Мясо на прилавке - это тоже труп, причем расчлененный,
да так, как ни одному Джеку-Потрошителю не снилось. Коровий только. А тут -
человеческий. Ну и какая разница? Жмурик - он и есть жмурик. Ты это, Колян,
прочувствуй, без этого в нашей работе нельзя.
Его разглагольствования прервал писк телефона. Торопливо раздавив бычок в
спичечном коробке, Ковалев прижал трубку к уху. Выслушав инструкции, он
ухмыльнулся.
- Понял, Сергеич, все понял. Нет, не перепутаю. Вот так, значит, наверху
решили... Знаю, что не мое дело. Все, понял, приступаем, да. Отбой.
Ковалев посмотрел на часы. Было без чего-то одиннадцать - время детское,
Впереди ждала куча работы, но часов до двух вполне можно было управиться и
снова махнуть на Казанский - помириться с Зойкой, а если та все еще не в
настроении или ее вообще не окажется на месте, то можно будет поговорить с
кем-нибудь из ее коллег, кто почище. В общем, все понемногу входило в колею,
надо было только разделаться с поручением Рябцева.
Осторожно, стараясь как можно меньше наследить, сержанты взяли, что было
велено, после чего многоопытный Ковалев выключил свет в подсобке концом
дубинки, и, светя себе фонариком, вышли из магазина. Сев в машину, они
покинули тихую улочку с односторонним движением и через несколько минут
милицейская "девятка" уже пересекала Крымский мост в сплошном потоке
автомобилей, лаково блестевших в свете уличных фонарей. Съехав с моста,
Губин лихо развернулся посреди проезжей части и остановил машину позади
припаркованного рядом с подземным переходом красного "ситроена".
Ковалев вышел из машины и подошел к "ситроену". Дверца справа от водителя
открылась, и сержант поспешно нырнул в салон. Губин закурил, выбросив спичку
в приоткрытое окошко, и стал лениво глазеть по сторонам, дожидаясь
возвращения напарника. Смотреть было особенно не на что: слева, через
дорогу, темнел за высокой чугунной оградой какой-то парк, а справа, в
отдалении, громоздилась застекленная глыба выставочного зала, все
пространство перед которым занимали решетчатые конструкции, на которых в
дневное время художники развешивали свою мазню. Губин никогда не бывал здесь
раньше, но понаслышке знал, что это место принято называть вернисажем. "На
вернисаже как-то раз случайно встретила я вас..." Это здесь, что ли, она его
встретила? Что-то непохоже...
Сержант поудобнее устроился на сиденье, от нечего делать немного поиграл
педалями. Ковалев все не шел. Губин вдруг представил, как старик лежит там в
темноте со сломанной шеей и вишневое варенье густеет вокруг открытого
глаза...
Его передернуло, и пепел с сигареты упал на колени. Вот ведь дрянь какая.
А Ковалеву хоть бы что. Железный мужик!
К своему опытному напарнику Губин относился с большим уважением. Как же,
десять лет в милиции, от одних его рассказов в дрожь бросает, а ему все
трын-трава. И при этом не задается, не корчит из себя начальника, как
некоторые.
И заработать дает, между прочим. Ну, за это, положим, спасибо капитану,
но и капитан не про все знает. Да и незачем ему про все знать, он сам всегда
говорит: меньше знаешь - дольше проживешь. Он свой процент с навара имеет,
вот ему и хорошо. И ему хорошо, и всем хорошо. Нет, за Ковалева надо
держаться, за ним не пропадешь. Взять хотя бы Зойку. Да сам он, Губин, к ней
и подойти бы побоялся, уж больно красивая, ноги прямо от зубов, да и все
прочее... Он-то, дурак, решил сперва, что это актриса какая-нибудь или
фотомодель, а Паша без лишних разговоров: садись, мол, Зойка, покатаемся.
В тот первый раз покатались они очень даже неплохо, Коле Губину тоже
перепало, да и потом Ковалев его не забывал.
Думать про Зойку было приятнее, чем про мертвого старика, и Губин даже
заерзал от удовольствия, но тут дверца "ситроена" снова открылась, и
появился Ковалев. На ходу засовывая что-то в карман галифе, перебежал к
своей машине и плюхнулся на сиденье рядом с напарником. "Ситроен" оторвался
от бровки и укатил.
- Ну, Колян, поехали, - скомандовал Ковалев, усаживаясь поглубже и
забрасывая мокрую фуражку на заднее сиденье. - Давай пока прямо, а потом я
покажу. Рули, рули. Знакомься с географией.
Ехать пришлось довольно долго. Губин совершенно запутался в поворотах и
проездах и вскоре уже не пытался сообразить, где они находятся, во всем
положившись на напарника, который командовал, куда свернуть и где
притормозить.
Наконец Ковалев велел остановить машину.
Они оказались во дворе старого, сталинской постройки дома. Когда Губин
выключил фары, во дворе стало темно, как у негра под мышкой.
- Пошли, Колян, - сказал Ковалев. - Познакомишься с одним интересным
человечком.
Вслед за напарником Губин вышел из машины и, не сделав и двух шагов,
оступился, угодив правым сапогом в глубокую, по самую щиколотку, выбоину в
асфальте, до краев наполненную грязной водой.
- Блин, - сказал он в сердцах, - как они тут живут? Шею же можно
свернуть.
Сказавши про шею, он немедленно вспомнил убитого букиниста. Ему стало не
по себе в этой кромешной темноте, и он ускорил шаг, догоняя напарника.
Они вошли в тускло освещенный, насквозь провонявший кошками подъезд и
поднялись на третий этаж. На площадке между вторым и третьим этажами из-под
ног заполошно метнулся облезлый серый в полосочку кот, до этого грызший в
углу селедочную голову.
- Пошел на хрен, срань вонючая, - Дружески напутствовал кота Ковалев и
попытался поддеть его сапогом, но промахнулся. Добравшись до третьего этажа,
они долго трезвонили в дверь. Наконец из недр квартиры донеслись шаркающие
шаги, и дребезжащий старушечий голос спросил:
- Кто там?
- Открывай, Максимовна, - сказал Ковалев. - Милиция.
Залязгали древние замки, и в приоткрытую щель выглянуло сморщенное личико
в венчике растрепанных седых волос. Увидев форму, старуха откинула цепочку и
посторонилась, пропуская сержантов в квартиру.
- Носит вас... - бормотала она, запирая дверь. - Чего он опять учудил,
аспид этот?
- А может, это не он, - осклабился Ковалев. - Может, это ты учудила. А,
Максимовна? Ты как, сразу колоться будешь или в отделение поедем?
Самогоночку-то гонишь помаленьку, а, старая? Может, нацедишь по стопарику?
Продолжая недовольно бормотать и поминать разными словами и отделение, и
Ковалева с Губиным, и какого-то незнакомого Губину аспида, из-за которого
нормальным людям не дают спать по ночам, старуха, шаркая войлочными
шлепанцами, исчезла в глубине квартиры, и оттуда вскоре донеслось
приглушенное звяканье стекла о стекло и аппетитное бульканье. Потом старая
карга возникла вновь, неся две щербатые чашки, распространявшие весьма
недвусмысленный запах.
- Из чего гонишь-то, Максимовна? - подозрительно принюхиваясь к
содержимому своей чашки, спросил Ковалев.
- Из чего, из чего, - передразнила его старуха. - Из кефира, вот из чего.
- Ну да? - поразился сержант. - Ну-ка, ну-ка...
Губин опасливо заглянул в свою чашку. Самогон, вопреки его ожиданиям,
оказался прозрачным, как слеза, и пах вполне терпимо.
Ковалев между тем уже опрокинул свою порцию, крякнул, занюхал рукавом и с
шумом выдохнул воздух.
- Спасибо, старая, не дала засохнуть. Вилька у себя?
- У себя, где ему быть, аспиду несытому. Нажрался с вечерами спит без
задних ног с шалавой своей.
- Это с которой же?
- Да кто их, б...й, разберет, они у него все на одно лицо - синие,
опухшие, как покойники, прости ты меня, господи. Лизка вроде бы у него
сегодня.
- Ладно, это нам без разницы. Ты, Максимовна, спать ложись, мы тут сами
разберемся, что к чему.
Продолжая недовольно бормотать и шаркать, старуха удалилась в свою
комнату и закрыла за собой дверь.
Ковалев направился к комнате напротив и толкнул дверь.
- Надо же, - удивился он, - заперто. Значит, не совсем пьяные были, когда
ложились.
И он без тени смущения забарабанил в дверь кулаком. Стучать пришлось
долго.
Уставший Ковалев уступил место Губину, потом они сменились снова, и лишь
минут через двадцать в замке повернулся ключ, и на пороге комнаты возник
тщедушный, совершенно раскисший со сна мужичонка в мятых семейных трусах,
надетых, видимо, впопыхах, шиворот-навыворот. Щуплое тело с дряблой обвисшей
кожей покрывала корявая вязь татуировки, на бледных щеках с фиолетовыми
прожилками топорщилась трехдневная щетина, а давно нуждавшиеся в стрижке
волосы стояли дыбом вокруг желтоватой лысины.
- А, сержант, - промямлил Виля, с трудом двигая непослушными губами. Из
темноты за его спиной доносилось чье-то тяжелое сонное дыхание, и волнами
накатывала жуткая вонь, в которой легко различался водочный перегар,
застоявшийея табачный дым, нечистые испарения давно не мытых тел и бог знает
какая еще дрянь.
- Гуляешь, Виля? - спросил Ковалев, разглядывая мужичонку с любопытством
энтомолога, изловившего неизвестное науке насекомое.
- Натурально, - буркнул Виля, разминая ладонью заспанную физиономию. -
Сделал дело - гуляй смело.
- Знаем мы твои дела, - сказал Ковалев. - Поговорить надо, Виля.
Впустишь?
- Отчего не впустить, - пожал плечами тот. - Правда, Светка у меня. Спит
она вроде, да кто ее, корову, разберет. Я ж так понимаю, что ты по делу?
- По делу, по делу. Так и будем здесь торчать, как три тополя на
Плющихе?
- Аида на кухню, - сказал хозяин, в еще с трудом ворочая языком, и, не
сдержавшись, широко зевнул, показав гнилые зубы.
Следуя за Вилей, которого заметно качало, сержанты попали на замусоренную
кухню и уселись на скрипучих, норовящих рассыпаться табуретах у
заставленного грязной посудой стола. В незанавешенное окно заглядывала ночь.
Виля бесцельно подвигал на столе пустые стаканы, заглядывая в них со
слабой надеждой, погремел стеклотарой в углу за ободранным холодильником и,
буркнув: "Я щас", удалился из кухни, для верности придерживаясь :за стену.
Вскоре стало слышно, как он ломится к старухе, требуя выпивку. Старуха
что-то невнятно и не слишком ласково скрипела в ответ сквозь запертую дверь.
- Он что, ее сын? - негромко спросил Губин, кивая в сторону прихожей,
откуда доносились глухие удары кулаком по двери и матерная перебранка.
- Какой, на хрен, сын, - отмахнулся Ковалев. - Сосед он ей, коммуналка
здесь, понял? Компания блатных и нищих.
- Повезло старухе, - сочувственно вздохнул Губин. - Как же она с ним
живет, с алконавтом этим?
- Это еще вопрос, кому больше повезло, - ухмыльнулся Ковалев. -
Максимовна, чтоб ты знал, три срока отмотала от звонка до звонка. И не
маленьких, заметь.
Первейшая в свое время б...ь-наводчица была, по всей Москве о ней слава
ходила.
Она и сейчас еще - ого-го!.. Сама, конечно, уже не работает, стара стала,
вывеска не та. Думаешь, зря наш Виля двери на ночь запирает? Ведь пьяный же,
как зонтик, а граница на замке. Ты бы слышал, как они тут отношения выясняют
- кто у кого чего попятил. Чистый цирк, никакого телевизора не надо.
- Да я слышу, - кивнул Губин в сторону прихожей.
- Это? Это у них самая что ни на есть мирная беседа, все равно как мы с
тобой о погоде разговариваем.
- Ну да? - поразился Губин. - Во дают, блин. А Виля - это что, кличка
такая?
- Не, - покрутил головой Ковалев. - Это ему мама с папой так удружили. Он
у нас Вильгельм Афанасьевич, не хрен собачий. С таким имечком любая кликуха
за счастье покажется.
Впечатленный обилием новой информации Губин хотел еще о чем-то спросить,
но тут в кухне, по-прежнему качаясь, возник Вильгельм Афанасьевич. В
трясущейся руке он судорожно сжимал полулитровую банку, закрытую пожелтевшей
полиэтиленовой крышкой, в чертах его помятого лица сквозила
целеустремленность.
- Отвоевал, - сообщил он, плюхаясь на свободный табурет. - Сейчас голову
поправлю, тогда поговорим. А то я никак понять не могу - не то ты с
напарником, не то у меня в глазах двоится.
Он пошарил глазами по столу, ища, во что бы налить, не нашел и, сорвав
крышку зубами, сделал богатырский глоток прямо из банки. Его перекосило, он
содрогнулся всем телом и зашелся в надсадном кашле, щедро расплескивая
самогон из открытой банки.
- Ну и отрава, - просипел он, перестав кашлять и утирая заслезившиеся
глаза тыльной стороной ладони.
- А по мне, так и ничего, - заметил Ковалев. - А, Колян?
- Нормально, - искренне подтвердил Губин, давно уже скучавший по продукту
домашней выделки.
- Так вам-то она, небось, первача поднесла, а мне того, который на
продажу, - пожаловался Виля. - Отравит она меня когда-нибудь, подстилка
трухлявая. Не веришь, попробуй, - протянул он банку Ковалеву.
- Я, пожалуй, воздержусь, - отказался тот, - да и тебе советую. Ты уже
прояснился?
- Мне, чтобы до конца проясниться, считай, неделю в проруби просидеть
надо, - проинформировал Виля. - А может, и месяц.
- Да где ж ты летом прорубь-то найдешь?
- Так а я ж тебе про что... Первую помощь получил - и ладно. Говори,
зачем пришел.
- Дело есть, Виля.
- Это понятно, что дело есть. Не на свидание же вы сюда приперлись. А то,
может, Светку разбудить?
- Нет уж, Светку ты как-нибудь сам... Вообще, не пойму я, как тебя еще на
баб хватает? Я бы помер давно.
- А это, начальник, секрет фирмы. Я, может, эликсир изобрел.
- Ложку ты, небось, куда надо, привязываешь, вот и весь твой эликсир, -
хохотнул Ковалев и внезапно сделался серьезным. -Ладно, Виля, шутки в
сторону.
Привет тебе от папаши.
- Это от Рябцева, что ли? Чего ему опять?
- Привет он тебе передает. И еще кое-что.
Ковалев, изогнувшись, глубоко запустил руку в бездонный карман галифе,
достал Оттуда что-то и положил перед Вилей, для пущей убедительности
подтолкнув это пальцем поближе к Вилиной руке. Губин разглядел, что это было
обыкновенное колечко с двумя ключами - от квартиры, наверное.
- Пойдешь в одно место, - инструктировал Вилю Ковалев. - Хозяина по утрам
дома не бывает - зарядку он в парке делает. Обычно час, а когда, говорят, и
полтора. Зайдешь в квартиру...
- Погоди, - прервал его Виля. - А если дождик?
- А он в любую погоду зарядку делает, - успокоил его Ковалев. -
Закаленный.
- Во дурной, - поразился Виля, но от дальнейших комментариев воздержался.
- Зайдешь в квартиру, - невозмутимо продолжал Ковалев, - надыбаешь
укромное местечко - такое, чтоб он сразу не нашел, - и положишь вот это.
Он поднял с пола принесенный с собой пластиковый пакет и передал его
Виле.
Виля немедленно сунул нос в пакет. Лицо его вытянулось, выражая крайнюю
степень изумления.
- Это ж книжки, - растерянно констатировал он. - Ты что, начальник, в
общество книголюбов записался?
- Записался, записался... Значит, положишь пакет и ходу оттуда. И не
вздумай там по углам шарить. Узнаю - ноги вырву и другим концом в задницу
вставлю. Дверь запрешь, ключи - мне или вот Коле. Ты все понял?
- Понял, понял, - сказал Виля. - Улики подбрасываем, начальнички?
- Не твоего ума дело. Делай, что говорят, и не вякай. И имей в виду:
завалишь дело - ну, проспишь там или решишь, что погода неподходящая, -
молись, козел. Не найдут книжки у него - найдут у тебя, не эти, так другие,
и загремишь ты, Виля, далеко и надолго. А следом за тобой в зону весточка
полетит: ссучился наш Виля, скурвился совсем, стучит он, падла, капитану
Рябцеву, за денежку малую корешей продает - и этого он заложил, и этого, и
вон того... И закопают тебя, Виля, в вечную мерзлоту, как мамонта. Живьем
ведь закопают, Виля.
- Ладно, не пугай, пуганый уже, - буркнул Виля, отводя глаза. - Ну, чего
ты наехал, как самосвал с дерьмом? Делов то на две минуты, все равно, что
два пальца... это... обсморкать, а разговоров... Сделаем в лучшем виде,
комар носа не подточит.
- Вот и хорошо. А дальше, значит, обычным порядком: звоночек по 02 и -
как водится: имею, мол, сведения, что такой и сякой, проживающий по
растакому адресу, замочил из корыстных побуждений старика букиниста
Гершковича. Фамилию свою не называю, опасаясь, что вышеуказанный такой-сякой
оборвет мне за это дело яйца... Кстати, забыл тебе сказать: если он тебя у
себя на хате прихватит, он тебе не только яйца оборвет. Очень, говорят,
серьезный мужчина.
- Эх, начальнички, - протяжно вздохнул Виля и надолго припал к своей
банке, гулко глотая и двигая большим волосатым кадыком. Самогон тек по
заросшим щетиной щекам, оставляя мокрые дорожки. - Вот смотрю я на вас, -
продолжал он, отдышавшись, - и никак не пойму: чем вы от паханов
отличаетесь?
- Формой одежды, - не задумываясь, ответил Ковалев, ничуть при этом не
обидевшись.
- Ладно, - сказал Виля, со стуком ставя опустевшую банку на стол. -
Адрес-то есть у этого серьезного мужчины или мне с этими ключами всю Москву
обойти?
Ковалев сказал адрес и заставил Вилю трижды повторить его, пока не
убедился, что тот ничего не перепутает и сделает все как надо. Виля выпросил
у Ковалева несколько сигарет и проводил сержантов до дверей. Заперев за ними
замок и набросив цепочку, Виля вставил "Мальборо" в угол волосатого рта и,
процедив:
"Козлы, блин", - пошел на кухню искать спички. Ему до смерти хотелось
добавить, но его кредит у Максимовны был давно превышен. Кроме того, он
сильно подозревал, что, выпив еще немного, наверняка проспит предстоящее
дело, подписав себе тем самым приговор: в том, что Ковалев говорил серьезно,
стукач Виля не сомневался.
Расставшись с Вилей, сержанты спустились по загаженной лестнице, вторично
спугнув давешнего кота, и сели в машину. Напоследок мазнув светом фар по
исписанной стене и мокрым кустам, милицейская "девятка" вырулила со двора и
покатилась в сторону Казанского вокзала - Ковалев и Губин рассчитывали до
конца дежурства еще немного побороться с язв
...Закладка в соц.сетях
