Жанр: Боевик
Группа крови. серия: (алкоголик 3)
...о
коллегу, - он кивнул на охранника, - расписать нас обоих из автомата. Таким лохам
на этом свете делать нечего. Пошли, погорелец, - обратился он к Абзацу. - Людям
надо деньги делать, а мы мешаем.
Вдвоем они вышли на улицу и остановились на тротуаре. Снег продолжал
бесшумно валиться сверху, словно где-то в облаках ангелы затеяли драться
подушками. Абзац немедленно закурил, и Паук последовал его примеру.
- Знаешь, - признался Паук, - я даже не знаю, что тебе сказать.
- Я чувствую, - лаконично ответил Абзац. - Но говорить, сам понимаешь,
придется. О реабилитации я уже не говорю, но мне, как минимум, нужны мои деньги,
Паучилло.
- Мне нужны мои деньги, - передразнил его Паук, - мне нужны мои деньги...
Твои пять тысяч - тьфу, плюнуть и растереть. Я мог бы отдать их тебе через полчаса,
но я спрашиваю: какого черта? Разве дело в деньгах? По-моему, нас опустили.
- По-моему тоже, - сказал Абзац, - но тебе, конечно, виднее. Ведь это ты
клялся и божился, что заказчик - лопух, мухи не обидит. Учти, Паучилло, я тебе не
верю. Я никому не верю, а тебе в особенности. И пока ты мне не докажешь, что это
безобразие не твоих рук дело, я буду считать тебя ответственным за все. Со всеми
вытекающими отсюда последствиями. И если ты сейчас соображаешь, как бы половчее
от меня избавиться, то запомни: первая пуля при любых обстоятельствах достанется
тебе. Ферштейн зи?
- Натюрлих яволь, - грустно откликнулся Паук. - Какая же ты все-таки грубая
скотина, Абзац.
Не буду я тебя любить, так и знай. Ну что, поехали к заказчику?
Абзац медленно повернул к нему удивленное лицо.
- Не понял, - сказал он. - Как это - к заказчику? Ты что, знаешь, где он
живет?
- Но ты же знаешь, где живет Нинка, - ответил Паук. - Я тоже люблю знать
координаты тех, с кем работаю.
Когда они забрались в машину и с лязгом захлопнули дверцы, Паук вдруг
рассмеялся.
- В чем дело, Паучилло? - недовольно спросил Абзац. - Чего тебя разбирает?
- Ты бы видел свою физиономию, - давясь бесшумным смехом и прижимая
ладонь к саднящему горлу, с трудом выговорил Паук. - Помесь Отелло со
штандартенфюрером, ей-богу!
- Дурак, - укоризненно сказал Абзац.
- Ага, - радостно согласился Паук. - За горою, у реки жили-были дураки... Это
Самуил Яковлевич про нас с тобой написал.
Некоторое время Абзац, хмурясь, смотрел, как он хихикает, потом недовольно
отвернулся, но в конце концов не выдержал и издал громкое лошадиное фырканье,
какое получается, когда долго сдерживаемый смех прорывается наружу.
Глава 16
"Тише, тише! Едет крыша..."
- Ну что мы имеем? - спросил Мышляев.
Голос у "господина директора" был усталый и слабый, как у безнадежно больного
человека. Он и был, в некотором смысле, болен. Во всяком случае, Гаркун не
сомневался, что каждое движение причиняет другу Паше изрядную боль, а уж о том,
что творилось у Мышляева в душе, лучше не думать. Можно было не сомневаться, что
он чувствует себя униженным и втоптанным в грязь по самые ноздри, но Гаркуну не
было жаль приятеля. В конце концов, он, Гаркун, с самого начала возражал против
того, чтобы привлекать к делу людей со стороны, особенно таких, каким был этот
Леха...
Охранник - не Леха-Лоха, а другой, настоящий, - сидел на топчане, положив
ноги в грязных ботинках на поставленный специально для этой цели табурет, и курил,
вдумчиво разглядывая завитки дыма. Уродливый, похожий на странно
деформированную кочергу автомат неизвестно чьего производства лежал у него на
коленях, а на столе стояла полупустая бутылка водки - литровая бутылка, а не какаянибудь
чекушка. Бутылка была уже вторая по счету, но охранник никак не желал
пьянеть и падать мордой в стол. Возможно, виной тому было его железное здоровье, а
может быть, причина такой стойкости крылась в кокаине, которым охранник время от
времени заряжал обе ноздри. Гаркуну когда-то приходилось слышать, что кокаин
позволяет пить много и долго без видимых глазу последствий, но зато потом...
Гаркун очень боялся этого "потом" - и того, которое должно было наступить,
когда водка пополам с наркотой окончательно отключит сдерживающие центры в
голове охранника, и того, уже очень недалекого, времени, когда их работа будет
успешно завершена. Тогда надобность в них окончательно отпадет, и всех их, скорее
всего, постигнет печальная участь Кузнеца, который лежал сейчас в бывшем
дренажном колодце собственного бункера под полуметровым слоем бетона. Раньше у
Гаркуна была надежда. Он надеялся на то, что Мышляев сдержит свое слово и не
станет его убивать. Еще он надеялся, что даже если друг Паша все-таки поведет себя,
как свинья, каковой он на самом деле и являлся, то у него, Гаркуна, хватит ума какнибудь
перехитрить этого борова и выйти сухим из воды.
Теперь эти надежды рухнули раз и навсегда, потому что отныне Мышляев со своим
"стечкиным" ничего не решал, а перехитрить сидевшего на топчане охранника
казалось невозможным. Этот тип был начисто лишен каких бы то ни было зачатков
интеллекта, и хитрить с ним было все равно, что пытаться обвести вокруг пальца
морской прилив или, скажем, горный обвал. Это была тупая машина, ждущая приказа,
чтобы начать убивать. Он не вступал в разговоры, не пьянел и, казалось, никогда не
спал. Кроме того, он был здесь не один - наверху обосновались еще двое, державшие
под наблюдением двор и работяг, которые заканчивали возведение заложенной
Кузнецом грандиозной теплицы.
- Что мы имеем? - переспросил Гаркун самым ядовитым тоном, на какой был
способен. - Мы имеем простатит, геморрой, рак прямой кишки и кучу скорбящих
родственников. И все благодаря тебе, дружок.
Мышляев глянул на него грозно, совсем как в былые времена, но тут же увял,
потому что знал:
Гаркун прав. Более того, он знал еще одну вещь, а именно то, что на развитие
производственного процесса он, Павел Сергеевич Мышляев, не оказывает ровным
счетом никакого воздействия. А раз не оказывает, значит, никому не нужен. Значит,
можно его к ногтю...
- Слышь, ты, пидор горбатый, - внезапно подал голос охранник. Глядел он при
этом по-прежнему прямо перед собой, но было ясно, что обращается он к Гаркуну. -
Кончай стебаться, мурло хромое, пока я тебе ноги не подровнял! Чувак у тебя дело
спрашивает, а ты бакланишь, как петух на нарах!
Гаркун бросил в его сторону затравленный взгляд. Вынашивать планы мести в
отношении Мышляева или ядовито лаяться с дураком Заболотным было просто, но
этот накачанный водкой и кокаином кусок мяса вызывал в душе Гаркуна
неконтролируемый страх. В его устах угроза подровнять ноги казалась реальной: этот
подонок мог выполнить свое обещание.
Мышляев бледно улыбнулся в ответ на эту реплику и сильно потер ладонью
небритую щеку. Буквально за пару дней он превратился из преуспевающего
бизнесмена в жалкое создание, не уверенное в том, что доживет до завтрашнего дня.
- В общем, дело, кажется, идет на лад, - преодолев себя, обыкновенным голосом
сказал Гаркун. - Мне кажется, что финиш близко.
Говоря это, он поймал бегающий взгляд Мышляева и твердо посмотрел ему в глаза,
давая понять, что его слова - не просто сотрясение воздуха, а горькая правда.
Подумать только, что совсем недавно они мечтали об этом дне, как о дне своего
триумфа! Трест можно разбить лишь изнутри, вспомнил Гаркун и горько покачал
головой. Все произошло именно так, как предсказывал еще в начале века мудрый
американец О. Генри - трест лопнул, взорванный изнутри.
Сначала Кузнец, потом этот подонок, которого привел Мышляев... Себя Гаркун
виноватым по-прежнему не считал, хотя Мышляев не раз напоминал ему, что все
началось именно с его халатности.
...Появление в деревне Ежики Барабана и его команды было для них как гром с
ясного неба. Все стряслось очень быстро и как-то совсем буднично, в рабочем порядке,
словно по-другому и быть не могло.
Накануне того страшного дня Мышляев вернулся из Европы, а если быть точным
- из Праги. Поездка в Прагу по документам Кузнеца была идеей Гаркуна.
Именно Гаркун вклеил в паспорт Шубина фотографию Мышляева, сделав это на
самом высоком профессиональном уровне. Мышляев уехал с этим паспортом, оставив
после себя широкий след, который вел из Москвы в Брест и дальше на запад, немного
погулял по мостовым города влюбленных и вернулся обратно по своим собственным
документам, выбросив паспорт Кузнеца в реку с Карлова моста. На том, чтобы ехать
именно в Прагу, а не в какой-нибудь Париж или Сан-Франциско, настоял тоже Гаркун.
Прага - город, в котором русских больше, чем чехов, и обосноваться там, имея даже
минимальные сбережения, совсем не сложно. Картинка получалась на загляденье:
Кузнец продал свою усадьбу Мышляеву, а на вырученные деньги укатил за границу.
Доллары? А кто его знает, товарищ следователь, чем он тут занимался... Может, и
доллары печатал, нам про это ничего не известно. Может, потому и за границу
побежал, что здесь жареным запахло...
Пока Мышляев ездил, Гаркун и Заболотный отсиживались в Москве. Перед тем,
как окончательно бросить все хозяйство на охранника Леху, Заболотный сварил еще
одну пробную партию бумаги, но печатать деньги Гаркун отказался. Пусть Мышляев
вернется, тогда и посмотрим, заявил он. Я не нанимался своей задницей рисковать,
пока он там в Карловых Варах "бехеровку" без памяти жрет... Заболотный, хоть и
дурак, согласился, что это правильный подход, после чего они наглухо заперли свои
мастерские и уехали в город.
Вернувшись из "загранкомандировки", Мышляев в первый же день собрал своих
сотрудников и повез их в Ежики. Возмущаться по поводу того, что они бросили объект
на попечение охранника, он не стал, понимая, по всей видимости, причины, которые
побудили Гаркуна и Заболотного держаться от усадьбы Кузнеца подальше. В деревню
все трое ехали с некоторой опаской: кто знает, не ждет ли их там засада?
Но вместо засады их встретил совершенно одичавший Леха-Лоха. Этот Робинзон,
как выяснилось, успел за неделю сожрать почти всю тушенку и выпить полтора ящика
водки, но объект стоял на месте и даже не был разграблен. Правда, на косяке железной
двери своей мастерской Гаркун обнаружил свежие глубокие царапины и вмятины,
словно кто-то пытался ковырять дверь ломом, но поднимать по этому поводу шум он
не стал: ведь было заранее ясно, что предоставленный самому себе Леха ни за что не
удержится и обязательно станет шарить по углам - хотя бы от нечего делать. Не
сумел открыть дверь - и ладно, и на том спасибо...
Леху отправили в город, а сами, как это водится у русских людей, сели за стол -
выпить за встречу, обсудить дела и вместе порадоваться тому, что совершенная
Кузнецом кража, кажется, прошла без последствий. Теперь, когда Кузнец "нелегально
эмигрировал", можно было с чистой совестью забыть и о нем, и об украденных им
фальшивых деньгах. Если бы они могли знать, что Кузнец взял всего ничего!
Если бы... Но они не знали, и Мышляев произносил цветистые тосты, и Гаркун не
отставал от него, и даже Заболотный, основательно заложив за воротник, встал и,
шатаясь, заявил, что он впервые в жизни работает с такими "умными,
интеллигентными и приятными во всех отношениях" людьми. Окончательно
раздухарившись, выпили даже за Кузнеца - за его золотые руки, светлую голову и
отдельно за упокой его души.
Спать повалились далеко за полночь. О том, чтобы в таком состоянии
возвращаться в Москву, не могло быть и речи. Даже вечно хваставшийся своей
крепкой головой Мышляев к концу посиделок не вязал лыка, а что касается
Заболотного, то он попросту свалился с табурета, по дороге так треснувшись своей
верблюжьей мордой об стол, что очки соскочили с переносицы и с завидной
меткостью упали в сковородку с остатками яичницы. Эти очки были последним, что
запомнилось Гаркуну. Остальное тонуло в густом мраке, который рассеялся только к
полудню следующего дня, когда все уже было решено окончательно и бесповоротно, и
изменить что бы то ни было не представлялось возможным.
Поначалу происходящее показалось Гаркуну продолжением пьяного бреда. Он
даже решил, что еще не проснулся и продолжает видеть какой-то путаный кошмарный
сон, в котором он лежал на жестком бетонном полу, не имея сил ни пошевелиться, ни
даже поднять голову. Вокруг него ходили какие-то посторонние, совершенно
незнакомые и очень неприятные люди, по полу тянуло ледяным сквозняком и каким-то
мерзким запахом, очень похожим на запах рвоты. Судя по звукам, которые доносились
из-за спины лежавшего на левом боку Гаркуна, где-то поблизости кого-то
действительно активно выворачивало наизнанку. Вокруг раздавались незнакомые
голоса, шарканье подошв по шершавому бетону, какой-то лязг и скрежет. Потом один
из незнакомцев, проходя мимо, наступил Гаркуну на руку - прямо на пальцы. Это
было чертовски больно, и Гаркун понял, что не спит.
Тогда он взял себя в руки и кое-как принял сидячее положение. Голова у него сразу
же закружилась, к горлу подкатила тошнота, а мир перед глазами косо поплыл куда-то
в сторону. Справившись с этими симптомами алкогольного отравления, Гаркун обвел
помещение мутным взглядом и понял, что сидит на полу в бункере - по всей
видимости, на том самом месте, где накануне его свалила с ног водка. В бункере
почему-то было полно посторонних, и Гаркун не сразу отыскал взглядом своих коллег.
Мышляев, сгорбившись, сидел на топчане и рукавом пиджака утирал кровь с
бледной растерянной физиономии. Глаза у него были, как у побитой собаки, на щеке
багровела свежая царапина, а из разбитого носа текло, как из испорченного крана.
Заболотный стоял на коленях в углу и громко блевал. Гаркун стиснул зубы,
зажмурил глаза и с размаху треснул оттоптанной ладонью по бетону. Это было больно,
но в голове частично прояснилось, и он начал понемногу вникать в ситуацию. Он
увидел плечистых мужчин, которые спокойно хозяйничали в бункере, рассмотрел их
деловитые уверенные физиономии и холодные рыбьи глаза, услышал их разговоры и
по достоинству оценил неподражаемую манеру речи.
Потом в глаза ему, наконец, бросилось огнестрельное оружие, которое
окончательно расставило все точки над "i". Бункер со всем его содержимым находился
в руках бандитов.
В тот момент Гаркун воспринял это с философским смирением, присущим с
похмелья каждому русскому человеку. Когда вы просыпаетесь утром и обнаруживаете,
что, находясь в беспамятстве, разбили свою любимую машину, приставали к подруге
жены в ее присутствии, набили морду начальнику и выспались в луже под окнами у
соседей, вам остается только развести руками: это ж надо так напиться... Осознание
масштабов катастрофы приходит позднее и становится все более нестерпимым по мере
того, как рассеивается похмельная муть. Но в момент пробуждения вы не ощущаете
ничего, кроме тупого изумления: ну и ну...
Посуда со стола была сметена на пол, а вместо нее на столе красовалась широкая
задница какого-то рослого субъекта с квадратной спиной и аккуратно подстриженным
затылком. Плащ на субъекте был дорогой, а ботинок на раскачивающейся в нескольких
сантиметрах от пола ноге отливал глубоким бархатным блеском. Гаркун тупо
уставился на этот раскачивающийся, как маятник, ботинок и попытался вникнуть в то,
что сидевший на столе тип втолковывал Мышляеву.
- Ты рыло-то не криви, я тебе дело барабаню.
Другой на моем месте пришил бы вас всех на хрен, а все железки вывез бы к себе
на дачу. А я человек конкретный. Я вижу: мужики хорошее дело заварили, нельзя их
обижать. Помочь надо мужикам, чтобы местные лохи не наехали или, там, ментовка.
Взять, типа, под крыло, капустки на первое время подбросить - типа, на развитие
производства. Ты же гений, мужик! На глаз твои баксы от настоящих ни с какой лупой
не отличишь. Я сам смотрел, а я, братан, в этом деле считай что эксперт. Это ж
настоящее Эльдорадо! Ты молодец, реальный мужик. Только с людьми работать ни
хрена не можешь. Не успел толком начать, а уже засыпался. А если бы сюда не я, а
ментовка приехала? Знаешь, какой срок тебе ломится? По рылу вижу, что знаешь. Так
куда ж ты, дура, не умеючи, лезешь? Короче, без базара: теперь будете работать на
меня. Погоняло мое Барабан, зовут Сергеем Николаевичем. Запомнил?
Мышляев молча кивнул, продолжая утираться.
Рукав его дорогого пиджака был испачкан кровью чуть ли не до локтя. Было видно,
что с Мышляевым уже успели провести "предварительную беседу", которую Гаркун, к
счастью для себя, проспал. Поняв, наконец, в каком дерьме они оказались, Гаркун
невольно застонал.
Барабан покосился на него через плечо и спросил у Мышляева:
- Этот, горбатый - он кто? Дворник?
- Гравер, - сипло ответил Мышляев.
- Ага, - удовлетворенно кивнул Барабан. - А который блюет?..
- Химик-технолог.
- А где этот, который железками занимается?
- Уехал. Отвалил за бугор.
- Отвалил, говоришь? Чего-то мне не верится.
Если он и отвалил, то не за бугор, а на два метра в земельку. Куда вы его девали?
Не стесняйся, колись, тут все свои. Где вы своего механика закопали?
Я тут яму видал, типа дренажного колодца. Он часом не там?
Гаркун подтянул к груди колени, утвердил на них локти и прикрыл дрожащими
ладонями лицо. Господи! Этот бандит, этот подонок в дорогом плаще был абсолютно
прав: они взялись не за свое дело. Это была не их весовая категория, и стоило ли
удивляться тому, что первый же попавшийся мордоворот шутя подмял их под себя?
- В общем, запомни на будущее, - продолжал Барабан, глядя на Мышляева, - в
наше время реальные дела без солидной крыши не делаются. Иначе это не дело, а
художественная самодеятельность.
Спецов ты подобрал классных, а сам - лох лохом, глядеть стыдно.
Заболотный в углу опять издал громкий утробный звук и согнулся в три погибели,
с плеском извергая из себя вонючую жижу. Проходивший мимо бандит брезгливо
поморщился и толкнул его в спину подошвой ботинка. Химик повалился в лужу
собственной рвоты и затих. Кто-то несильно пнул Гаркуна в поясницу и довольно
миролюбиво спросил: "Какого хрена расселся посреди дороги?" Гаркун молча отполз к
стене, привалился к ней горбом и закрыл глаза. Новая жизнь вступала в свои права.
Буквально на следующий день Барабан привез из города каких-то наемных
работяг, которые без проволочек взялись за дело. Они выгрузили из микроавтобуса
сварочный аппарат, какое-то железо, инструменты и набросились на недостроенную
теплицу с деловитым рвением профессионалов, услуги которых щедро оплачены
вперед. Чуть позже прибыл грузовик со стеклом. Барабан спустился в бункер и показал
Мышляеву какие-то украшенные разноцветными печатями бумаги.
- Фирма "Тропик", - торжественно объявил он. - Все оформлено по закону, все
бумажки самые настоящие, не то что ваши баксы. Фирма будет заниматься
выращиванием экзотических фруктов - типа мандаринов, ананасов и прочей такой
ботвы. Ты понял, нет? Тебя назначаю директором. Будешь следить, чтобы все росло и
колосилось - наверху мандарины, а тут, в подвале, "капуста". А ты, профессор хренов,
- обернулся он к Заболотному, - обеспечь мне качество, понял, нет? Чтобы ни одна
экспертиза твои баксы от настоящих не отличила.
- Ну, это, положим, невозможно, - поправляя на переносице треснувшие очки,
робко возразил "профессор". - Микроскопическое или, скажем, спектроскопическое
исследование...
- Невозможно спать на потолке - одеяло падает, - перебил его Барабан. - На
хрена тебе твоя ученая степень, если ты только и умеешь, что говорить "невозможно"?
Надо, понял? Народу по жизни бабок не хватает! Американцы, блин, свою капусту
печатать не успевают, а ты говоришь "невозможно"!
Надо людям помочь, профессор! Народ тебя, дурака, выучил, в люди вывел, очки
тебе, понимаешь, купил.
Теперь твоя очередь о народе позаботиться. А будешь горбатого лепить -
перешибу пополам и скажу, что так и было. "Невозмо-о-ожно"! Да кто их будет под
микроскопом разглядывать?! Ты сделай так, чтобы машинка в обменнике срабатывала
как надо, а микроскопы эти твои, спектроскопы всякие - это мне по барабану.
Заболотный в ответ лишь беспомощно развел руками, давая понять, что начальству
виднее, а его дело - выполнять поступающие сверху распоряжения.
Гаркуну было тяжело на него смотреть. Ему было тяжело смотреть и на Мышляева
и в особенности на себя. Стыд и презрение, которые он испытывал по отношению к
своим коллегам и себе самому, были даже сильнее страха - по крайней мере, до тех
пор, пока Гаркун не встречался взглядом с Барабаном или кем-то из его подручных.
В течение ближайших трех дней Мышляев, Гаркун и Заболотный на собственном
опыте убедились в том, что Барабану и его людям было известно давным-давно:
направленный в живот автомат помогает в работе гораздо лучше самого горячего
энтузиазма.
В основном это касалось, конечно же, Заболотного, который теперь, не разгибаясь,
химичил в своей лаборатории. Гаркун и Мышляев тоже не сидели без дела: они
трудились в поте лица, помогая Заболотному управляться с мельницей и котлом. Дело
продвигалось вперед с пугающей скоростью. Все трое, не исключая даже Заболотного,
отлично понимали, что действуют себе во вред, но установленный Барабаном надзор
исключал малейшую возможность саботажа. Разумеется, можно было притормозить
процесс, преднамеренно допустив какую-нибудь грубую ошибку, но мысль о
возможных последствиях парализовывала волю и превращала мышцы в дряблый
кисель. В конце концов, химиков и граверов в Москве сколько угодно, и найти людей,
которые довели бы столь успешно начатое Мышляевым и его соратниками дело до
победного конца, было бы совсем не сложно.
И вот этот день настал - слишком быстро, как всегда настают подобные дни.
Отвечая на вопрос Мышляева о ходе дела, Гаркун держал в руке хрустящую купюру
достоинством в сто долларов США. Он знал, что его пальцы сжимают одну из самых
совершенных подделок за всю историю печатания бумажных денег, а может быть, и
самую совершенную.
От настоящей купюры ее отличало, пожалуй, только место, где она была
отпечатана. Гаркун держал в руке собственную смерть и безуспешно искал способ
отсрочить неизбежное.
Продолжая смотреть в глаза Мышляеву напряженным предостерегающим
взглядом, Гаркун медленно вынул руку из кармана и положил купюру на стол.
Мышляев уставился на нее, как на бомбу с часовым механизмом, отстукивающую
последние секунды перед взрывом. Подошедший Заболотный принялся нервно
протирать очки. Лицо у него было бледное, и выражение этого лица после того, как с
него сбили спесь, стало почти человеческим.
- Вот, - сказал Гаркун, продолжая отчаянно сигналить Мышляеву глазами, -
нужно проверить.
Мышляев оторвал взгляд от стола и посмотрел прямо в глаза Гаркуну. На какую-то
долю секунды его осунувшаяся физиономия приобрела забытое выражение свирепого
азарта. По пухлым губам проскользнула холодная ухмылка, и Гаркуну почудилось, что
Мышляев подмигнул ему правым глазом.
У Гаркуна зазвенело в ушах, колени стали ватными и мелко задрожали руки.
Подмигнул или почудилось? Что он задумал? Черт, мы в таком дерьме, что вытащить
нас отсюда мог бы только он, Пашка... Неужели отважится?
Мышляев неторопливо вставил новенькую купюру в приемное отделение аппарата,
с помощью которого проверял подлинность банкнот, и щелкнул переключателем.
Сидевший на топчане охранник перестал любоваться завитками табачного дыма,
подобрался и, вытянув шею, стал с интересом наблюдать за его действиями. Машинка
стояла так, что охранник не мог со своего места увидеть результат проверки. Мышляев
бросил на автоматчика хмурый взгляд исподлобья, каким обычно смотрят занятые
важным делом люди на столпившихся вокруг зевак.
Гаркун неотрывно смотрел на красную лампочку.
Загорится или нет? Загорится или...
Красная лампочка так и не загорелась. Охранник продолжал тянуть шею, сидя на
топчане. Заболотный водрузил на переносицу очки с треснувшим стеклом и уставился
на работающую машинку, как на готовую к смертельному броску кобру. Это был
момент его профессионального триумфа, но даже такой осел, как Заболотный, не мог
не понимать, что в данном случае наградой триумфатору будет пуля в затылок.
- Ну чего там у вас? - не выдержал охранник.
- Чего, чего, - устало отозвался Мышляев. - То же самое дерьмо, что и всегда.
Ума не приложу, в чем тут дело.
Гаркун похолодел. Вранье Мышляева можно было легко проверить и обнаружить,
а это могло означать только одно: Мышляев решился. И то правда, подумал Гаркун.
Двум смертям не бывать, а к одной нас уже приговорили... Он посмотрел на
Заболотного. Заболотный часто-часто моргал глазами за стеклами очков, переводя
взгляд с Мышляева на Гаркуна и обратно. Гаркун мигнул Заболотному, и тот сразу
перестал хлопать глазами. Лицо у него буквально на глазах посерело и вытянулось: он
понял.
Мышляев выключил машинку, вынул купюру из-под стекла и смял ее в кулаке.
- Стоять! - заорал охранник, снимая ноги с табурета. - Куда, блин, гонишь?
Барабан велел мне проверять! А ну, клади бумажку на место! Давай, давай, убогий,
шевелись, пока я тебе ноги не повыдергал!
Мышляев с подчеркнутой неохотой расправил скомканную купюру и затолкал ее в
приемный отсек аппарата. Охранник набросил ремень автомата на плечо, передвинул
оружие за спину и, придерживая его локтем, склонился над столом.
- Ну, какого хрена ждешь? Включай!
Мышляев щелкнул клавишей. Гаркун напрягся и тихо отступил на шаг от стола,
заходя охраннику в тыл. Тот немедленно повернул голову и окинул его холодным
подозрительным взглядом.
- А ты куда, жаба горбатая? Я тебя не отпускал!
Воспользовавшись тем, что внимание охранника на секунду переключилось на
Гаркуна, Мышляев сгреб со стола работающий аппарат и врезал им по бритому черепу
бандита. Силы ему было не занимать, и бил он от всей души, но то ли машинка была
легковата, то ли череп охранника оказался чересчур прочным - желаемого эффекта не
последовало. Яркий свет внутри прибора погас, во все стороны с треском и дребезгом
брызнули куски пластмассы, вилка шнура выскочила из розетки и упала на пол.
- Че-го, блин?! - с безмерным удивлением прорычал охранник, снова
поворачиваясь к Мышляеву.
Падать без чувств он даже не подумал. Гаркун увидел багровую ссадину в том
месте, куда приш
...Закладка в соц.сетях
