Жанр: Боевик
Катюша
... Бог устал вас любить, - процитировала она в пространство и стала
неторопливо подниматься по лестнице.
...Прапорщик Глеб Степанович Мороз узнал о том, что Бог устал любить его,
около четырнадцати часов по московскому времени. Правда, он понял это не сразу,
хотя такой многоопытный мужчина, как Глеб Степанович, мог бы соображать чуть
побыстрее. Во всем, несомненно, было повинно его дурное самочувствие, явившееся
прямым следствием перепоя вкупе с последующим недосыпанием. Если бы у Глеба
Степановича осталось время на то, чтобы проанализировать происшедшую с ним
неловкость, он, несомненно, пришел бы к выводу, что начинает стареть. Но суть
фокуса как раз в том и заключалась, что прийти к такому выводу прапорщик Мороз
попросту не успел.
С утра он заехал в расположение части, где, как и положено старшине роты,
поприсутствовал на подъеме и утреннем осмотре, оторвал пару несвежих
подворотничков и даже произнес по этому поводу традиционный спич, исполненный
праведного гнева и тяжеловесного кирзово-хлопчатобумажного армейского юмора. В
связи с тяжелым состоянием здоровья прапорщика Мороза доля праведного гнева в
этом спиче несколько превышала среднюю норму, а личный состав роты усвоил для
себя пару новых выражений, но в целом все прошло довольно гладко, и Глеб
Степанович не стал наказывать разгильдяев своей властью - он давным-давно достиг
полного взаимопонимания со старослужащими и был уверен, что порядок в роте будет
наведен и без его непосредственного вмешательства. Что же касается пары-тройки
слезных писем, которые приведенные к порядку "чайники" напишут потом своим
мамашам, то подобные мелочи Глеба Степановича не волновали - штабной писарь,
выполнявший по совместительству роль ротного почтальона, был виртуозом
перлюстрации, и все эти сопли до адресатов попросту не доходили.
После утренней поверки он поймал за рукав пробегавшего мимо со своеобычным
комично-озабоченным видом неказистого мужичонку с накрытой засаленной
фуражечкой обширной плешью и в мятых капитанских погонах. По странной иронии
судьбы это недоразумение занимало должность командира роты и являлось
непосредственным начальством прапорщика Мороза. Недоразумение резко
затормозило, перебрав нечищенными ботинками по скользкому от мастики дощатому
полу, и воззрилось на прапорщика вечно перепуганными кроличьими глазками.
Прапорщик между делом отметил, что воротник форменной рубашки у товарища
капитана почернел и лоснится, словно и не рубашка это была, а кожаная куртка.
Прапорщика слегка замутило - подобные вещи вызывали у него непреодолимое
органическое отвращение. Заметив такую рубашку на солдате, он оторвал бы воротник
с мясом, а если понадобилось бы, то и с шеей. Теперь же он только незаметно
сглотнул набежавшую слюну, проталкивая тугой комок в горле, и сказал:
- Макарыч, дело есть на полмиллиона.
- Ну, что такое? - вскинулся капитан, у которого всякие неожиданные
обращения вызывали приступы тихой куриной паники: все-то ему, бедолаге, чудилось,
что кто-нибудь из вверенных ему обезьян или повесился, или, как минимум, дал тягу,
а то и перестрелял весь караул из табельного автомата и опять же дал тягу, прихватив
из оружейки два цинка патронов. Кстати, такой случай был, и стоил он товарищу
капитану майорских звезд, красовавшихся в ту пору на его погонах. У него даже
прозвище появилось - Товарищ Дважды Капитан...
- Да все нормально, Макарыч, - успокаивающе пробасил прапорщик Мороз. -
Просто мне бы слинять на сегодня. Ну вот так вот надо, - он провел ребром ладони
по кадыку и, понизив голос, признался: - Перебрал я вчера, Макарыч, не рассчитал
норму расхода топлива. Теперь хоть ложись да помирай, ей-богу. А, Макарыч?..
- Ну, не знаю, - нерешительно протянул капитан, трогая вулканический прыщ
на кончике носа. - Вот же сволочь какая, болит, - пожаловался он, чтобы оттянуть
принятие решения.
- Китайский лук не пробовал прикладывать? - спросил прапорщик, хотя и точно
знал, что никакой лук капитану не поможет - ни китайский, ни японский, ни даже
марсианский, а поможет ему разве что баба с задницей, как русская печка.
Для закрепления эффекта можно было бы посоветовать ему попробовать
регулярно умываться с мылом, но ничего подобного прапорщик Мороз своему
непосредственному начальству советовать, конечно же, не стал.
- Так что там у тебя? - спросил капитан, словно ему только что всего
подробнейшим образом не объяснили.
Прапорщик поборол острое желание влепить ему по чавке, прямо по этому его
прыщу. Сифилитик хренов, капитан от диспансерии...
Тем не менее, он еще раз терпеливо объяснил, что там у него, украсив рассказ
живописными подробностями и интригующими полунамеками-полуобещаниями
сводить, дать отведать, познакомить и ссудить, и все это при гарантированном
сохранении и неразглашении...
Товарищ капитан закряхтел, раздираемый сомнениями, прыщ у него раскраснелся,
прямо-таки заалел на бледной, испещренной предательскими прожилками лошадиной
физиономии, а кроличьи глазки часто заморгали от предвкушений. Однако же он счел
своим долгом спросить:
- По твоей части как, все в порядке?
- Обижаешь, Макарыч, - развел руками Глеб Степанович. - Ты же знаешь: у
меня всегда полный ажур.
- Ну ладно, - неохотно сказало это явление природы, - иди, только не
попадись там никому...
- Спасибо, ротмистр, - сказал прапорщик, небрежно, с шиком откозырял и
отбыл по месту постоянного жительства, держа в кармане стиснутый до побеления
суставов кукиш.
Домой добираться пришлось на метро, а потом еще и на автобусе, что тоже не
способствовало поднятию настроения, поэтому, добравшись, наконец, до своей
превращенной в склад вещевого довольствия квартиры, прапорщик не лег спать, как
собирался, а достал из холодильника недопитую с вечера банку "шпаги" и в сердцах
брякнул ее на стол с такой силой, что сам испугался, не отскочило ли донышко.
Так что к четырнадцати ноль-ноль по московскому времени Глеб Степанович был
уже изрядно набравшись. К чести его следует сказать, что кто-нибудь послабее от
такой дозы умер бы наверняка, он же лишь несколько утратил быстроту реакции и
связность речи.
- За державу обидно, - говорил он, адресуясь к двум ожившим по случаю начала
отопительного сезона мухам, ошалело мотавшимся над столом. - Пропили державу,
мудозвоны, мать их так и разэдак...
Мух эти высокие материи интересовали мало - они имели цель более детально
ознакомиться с содержимым возвышавшейся посреди стола жестяной банки, обильно
перемазанной загустевшей желтоватой смазкой. Мухи имели все основания
предполагать, что в банке еще полным-полно сытной свиной тушенки, и они не
ошибались - тушенка в банке была съедена едва ли наполовину, но не утративший
еще врожденной хозяйственности прапорщик, несмотря на свое тяжелое состояние,
продолжал стойко оборонять банку и вместо калорийного продукта скармливал
голодным мухам свою нехитрую философию.
- Не-е-ет, - говорил он, размахивая перед мухами своим толстым, коричневым
от никотина пальцем, от чего мухи испуганно шарахались в разные стороны и
принимались раздраженно крутить фигуры высшего пилотажа, - нет, ни хрена у них
так не получится. А почему не получится? Да потому не получится, что не хотят они
порядка. Порядок им - нож острый. Как же воровать-то, если кругом порядок? К
ногтю их надо, ребята, всех до единого - к ногтю. Брысь, сука! Уйди от банки, кому
сказал, говноедка!
Он покопался в пепельнице скрюченным пальцем, нашел бычок подлиннее и
принялся одну за другой ломать спички, пытаясь прикурить.
- Бар-р-рдак, - приговаривал он при этом сквозь зажатую в углу губ сигарету, -
и здесь публичный дом... Пр-р-роститутки!
В дверь позвонили.
- Иди на хер! - командным голосом крикнул прапорщик в коридор, но звонарь
не угомонился - звонок продолжал нудно дребезжать, испытывая терпение Глеба
Степановича и мотая электричество, за которое, между прочим, платил прапорщик
Мороз, а не его тезка из Лапландии.
- Ну, б...екая морда, ты у меня сейчас позвонишь, - пообещал Глеб Степанович,
с грохотом выбираясь из-за стола. Едва он, спотыкаясь и матерясь сквозь зубы,
скрылся в коридоре, мухи незамедлительно спикировали на стол и в диком восторге
стремительно забегали по ободку банки, торопливо облизывая его и миллионами
стряхивая с себя болезнетворные микроорганизмы.
Прапорщик Мороз не стал смотреть в глазок и спрашивать, кто там. Он прямотаки
полыхал праведным гневом, еще не зная, что Бог разлюбил его. Твердой рукой он
один за другим отпер замки и рывком распахнул дверь.
Он все-таки был еще не до беспамятства пьян, и потому, прежде чем заехать
наглецу прямо по сопатке, решил все-таки взглянуть, кого это черт принес в такое
неурочное время. Могло получиться неловко, особенно если за дверью стояла эта
старая подстилка Алексеевна. Вечно у нее все кончается - то соль, то спички, как в
войну, ей-богу...
За дверью, однако же, была не Алексеевна, а давешняя девка, приходившая сюда
вчера вместе со Студентом. Глеб Степанович не сразу узнал ее: на ней были сплошь
новые тряпки, да еще сбивали с толку эти черные очки на полфизиономии... Чего она в
них видит-то на полутемной лестничной площадке? Через левую руку у нее был
переброшен брезентовый дождевик, который он вчера же одолжил Валерке, а тот,
добрая душа, нацепил его на эту бабенку...
Так или иначе, этот визит пришелся очень кстати. Во-первых, теперь девчонку не
надо было искать - и чтобы вернуть плащ, и вообще... Во-вторых же... Во-вторых,
Глеб Степанович питал слабость к таким вот субтильным дамочкам. Правда,
полненькие ему тоже нравились, да и всяких иных-прочих он вниманием не обходил,
но худых предпочитал, да и настроение сейчас, как он обнаружил с некоторым даже
удивлением, было самое что ни на есть подходящее. Как ее зовут-то? Катя, что ли?
Точно, Катя.
- Здравствуйте, - сказала Катя. - Не прогоните?
- Я что, по-твоему, - гомик? - без лишних околичностей перешел к делу Глеб
Степанович. - Заходи.
- Гм, - сказала в ответ на его недвусмысленную реплику Катя, но в квартиру
вошла и сразу направилась на кухню, уверенно лавируя среди нагромождений хлама и
по-прежнему держа дождевик на согнутой левой руке.
Прапорщик неопределенно хмыкнул, запер дверь и последовал за ней.
- Садись, - кивнул он на свободный табурет, согнал с банки мух и уселся сам.
- Пить будешь?
- Немножко, - не стала выкобениваться гостья.
"Судя по всему, - подумал прапорщик, - девка - огонь. Даже жалко".
Катя молча приняла стакан. Так же молча, не чокаясь, они выпили.
- А где Валерка? - спросил, наконец, прапорщик, чтобы что-то сказать -
молчание затягивалось.
- Убит, - просто сказала Катя, неловко доставая сигарету и прикуривая
забинтованной рукой.
- Как так - убит? - разинул рот прапорщик.
- Очень просто, - сказала Катя. - Пулей в затылок.
- Ты что же, - спросил Глеб Степанович, стремительно трезвея, - видела, как
его... того?
- Я видела, как прятали труп, - ответила Катя.
- Вон оно как... - протянул прапорщик Мороз, незаметно опуская руку под стол
и нащупывая то, что было приклеено скотчем к крышке стола снизу.
Катя сидела неподвижно и смотрела на него сухими глазами. "Жалко, - снова
подумал он, - девка ив самом деле - огонь".
- Коли так, зачем же ты сюда-то пришла?
Он не стал ждать ответа. Длинноствольный "люгер" расцвел в его руке, как
невиданный гладиолус из вороненой стали, но соплячка его опередила. Ей, как
выяснилось, ничего и ниоткуда не надо было выхватывать, потому что пистолет все
время был у нее в руке, прикрытый небрежно наброшенным сверху плащом - его,
прапорщика Мороза, стареньким дождевиком. Эта стерва выстрелила с левой, даже
глазом не моргнув и не изменив положения руки, словно заранее знала, куда придется
стрелять. Глядя на свою раздробленную кисть, Глеб Степанович вынужден был
признать, что проклятая бешеная кошка подготовилась к визиту гораздо лучше, чем он
сам, к "торжественной" встрече.
Выбитый из его руки "люгер", кувыркаясь, отлетел в угол и со звоном обрушился в
груду сложенных за холодильником пустых бутылок.
- Вот за этим и пришла, - сказала Катя, вставая и обходя стол.
Прапорщик Мороз подумал, что чертова сука сама подставляется, что сейчас
самое время схватить бешеную тварь и свернуть ей башку. Сил у него хватит и с одной
рукой, - это уж как пить дать, - но тут шок прошел, и раздробленная, перемолотая
кисть буквально взорвалась болью.
- Сука, - с трудом выдавил он, обильно потея и прижимая простреленную
ладонь к животу, - ах, сука...
Он попытался все же дотянуться до нее в отчаянном рывке, но она снова нажала на
спусковой крючок, и прапорщик Мороз почувствовал, что из-под него с силой выбили
правую ногу. Оказалось, что боль в простреленной ладони - ничто по сравнению с
тем, как болит раздробленная пистолетной пулей коленная чашечка. Он обнаружил,
что лежит лицом на полу своей кухни и пытается грызть линолеум, а эта стерва
оседлала его спину и тычет ему в щеку холодным стволом "Макарова". Линолеум был
весь в кровавых слюнях, и прапорщик Мороз тихо завыл от бессилия и боли.
- Блиц-интервью для еженедельника "Инга", - деловито сказала Катя, сильнее
упирая ствол в бледную, покрытую крупными каплями пота щеку. - Давно ты
работаешь на Банкира?
Того, что сказал на это прапорщик Мороз, никогда не слышали даже его
подчиненные во время утренних осмотров. Результат последовал мгновенно -
пистолетный ствол от его щеки убрали, и Глеб Степанович понял, что вслед за правой
лишился и левой руки, поскольку разнесенный выстрелом в упор локоть - это верная
ампутация. Как назло, он все не мог потерять сознание. Прапорщик хрипло закричал.
- Неужели больно? - спросила эта сука. - Итак, повторяю вопрос: давно ли ты
работаешь на Банкира?
- Два... года, - выдавил прапорщик Мороз, корчась на окровавленном полу, как
раздавленный червяк.
- Как мне его найти?
- Лучше сразу... застрелись... сука, - выдохнул он и тут же почувствовал, как
твердый пистолетный ствол с силой уперся в задний проход. Глеб Степанович
заплакал. - Я не знаю... Правда, не знаю. Я поддерживал с ним связь через...
диспетчера. Он передавал сообщения мне, я - ему. Иногда он... он звонил мне...
прямо домой.
- Телефон диспетчера? - спросила Катя, с силой проворачивая пистолетный
ствол.
- Записная книжка... возле... аппарата... Володя... Ты меня убила, сука.
- Еще нет, - сказала Катя.
Для прапорщика Мороза настала пора узнать, что небо отвернулось от него. Об
этом ему сообщила Катя. Она встала с колен, убрала в карман темные очки, тщательно
прицелилась и сказала:
- Бог устал тебя любить, Степаныч.
Она спустила курок, и прапорщик Мороз перестал мучиться. Катя прошла в
прихожую и нашла записную книжку. На букву "В" там значился только один
телефон, принадлежавший какому-то Володе - по всей видимости, тому самому
диспетчеру.
Она вернулась на кухню, переступила через тело прапорщика, извлекла из груды
битого стекла за холодильником "люгер" и спрятала его под куртку, потом вернулась
к столу, нашла и положила в карман приклеенную скотчем к нижней плоскости
крышки запасную обойму и глушитель, двинулась в прихожую, снова вернулась,
плеснула в стакан спирта, выпила и жадно, прямо руками доела из банки свинину.
Вытерев испачканные жиром перчатки о висевшее над мойкой кухонное полотенце,
она покинула квартиру прапорщика Мороза.
Спускаясь по лестнице, она все ждала, что ее вот-вот вырвет, но, как это ни
странно, ее желудок вел себя совершенно спокойно. "Видимо, привык", - решила
Катя, и тут ее без предупреждения вывернуло прямо на ступеньки. Звук получился
жирный, басовитый, сопровождаемый тяжелым плеском, и, слушая эту какофонию,
Катя заплакала от страха и жалости к себе. Сейчас она не думала ни о Верке
Волгиной, задушенной в подвале ее дома, ни о Валере, избитом до неподвижности
железным ломом и застреленном в затылок, ни о тех двоих людях, которых она убила
своими руками. Она превратилась в комок животного ужаса, потому что эта игра была
явно не по ней.
Впрочем, этот приступ слабости был короче предыдущих. Похоже, она
действительно начинала привыкать к своей новой жизни. Она уже убирала с лица
последние следы слез, когда где-то наверху лязгнул отпираемый замок и со скрипом
отворилась дверь. Катя быстро надела очки и, перешагнув через отвратительную,
кисло воняющую лужу на ступеньках, легко и бесшумно сбежала вниз.
Наблюдая за стоящей в отдалении над раскрытой могилой группой людей, почти
сплошь одетых в длиннополые черные пальто и, по случаю траура, без своеобычных
белых шарфов, Катя поймала себя на том, что наслаждается тишиной и покоем этого
уединенного места, целиком отданного мертвым.
Аллеи и могилы были покрыты сплошным ковром опавшей листвы, и это казалось
ей правильным - дворникам с их метлами не стоило нарушать эту тишину
шарканьем и сиплым прокуренным кашлем.
Гроб опустили в могилу, веревки были вытянуты наверх, молодые, спортивного
вида парни, аккуратно подбирая полы своих черных пальто, бросили в могилу по
горсти сырого суглинка, и за дело взялись землекопы в одинаковых, защитного цвета
телогрейках и перепачканных землей кирзовых сапогах. Наконец, кряхтя от натуги,
они водрузили в изголовье небольшой куб черного мрамора, получили от одного из
молодых людей деньги и предательски звякнувший полиэтиленовый пакет и
неторопливо удалились в одну из боковых аллей.
Обладатели черных пальто тесной группой двинулись к выходу с кладбища, где,
как помнилось Кате, их ждали машины. Один из них не спешил уходить. Он
некоторое время стоял над свежей могилой, опустив непокрытую голову, потом вынул
из кармана сигареты и закурил, по-прежнему неотрывно глядя на мраморный куб.
- Серый, ты идешь? - окликнули его.
- Поезжайте без меня, - отозвался тот, кого называли Серым. - Я позже
подъеду.
Когда на кладбище стало совсем тихо и пусто, Катя выбралась из своего укрытия и
тихо подошла к Серому. Уловив краем уха шорох потревоженных листьев, тот
вздрогнул и резко обернулся, быстро засунув правую руку в глубокий карман пальто.
Увидев Катю, он снова обмяк и отвернулся.
- Здравствуйте, - сказала Катя.
- Иди отсюда, - не оборачиваясь, посоветовал Серый.
- Я по делу, - сказала Катя. - Ты был его другом?
- Я же сказал: иди отсюда. Ведь объяснили же вам, тварям: не лезьте сюда
сегодня, не до вас... Шлюх тут только не хватало. Уйди, пока морду на сторону не
своротил.
- Ты меня с кем-то путаешь, дружок, - сухо сказала Катя. - Во-первых, я не
шлюха, а во-вторых, мне плевать на твой вонючий траур. Я была с ним, когда его
убили, и это я, а не ты, нашла того человека и всадила ему пулю в затылок. И если ты
еще раз гавкнешь на меня, я тебя уложу прямо здесь. Из этого вот пистолета.
Она достала из кармана куртки и показала Серому пистолет. Тоскливая щенячья
поволока в глазах Серого сменилась острой радостью, а потом недоверием.
- За такой базар отвечать надо, - сказал он.
- Ответить - не проблема, - сказала Катя и протянула Серому пистолет. - Не
узнаешь?
- Дай-ка глянуть... Точно, Студента пистолет! Где взяла?
- Сам дал... Теперь ты мне веришь?
- Хотелось бы. А ты точно того козла замочила?
- Точнее не бывает.
- А ты не подсадная? Что-то все у тебя, как в сказке, получается: и со Студентом
ты была, когда его грохнули. Сама ты, заметь, жива и здорова. И гада того ты
замочила, а у Валеры в голове, между прочим, дыра на девять миллиметров...
- Угу, - сказала Катя, извлекая из-под куртки "люгер". - Вот из этого ее
сделали.
Серый побледнел:
- Т-твари. Такого парня... Говорил я ему: не трогай ты этого долбанного
Костика...
- Да он его и не трогал. Костик - тоже моя работа.
- Так это в твоей квартире его нашли?
- В моей.
- Слушай, ты кто - суперкиллер?
- Я Катя. Просто мне очень надо достать Банкира, понимаешь?
- Зачем тебе Банкир?
- Очень хочется посмотреть, какой камень поставят на его могилку.
- С ума сошла, чумовая... Ты соображаешь, что говоришь?
- Это он не соображал, что делает, когда отдавал своим уродам приказ меня
убить. В долю войдешь?
- Как-то это все быстро у тебя... Подумать бы надо.
- Боишься, Серый?
- Я тебе не Серый, а Сергей Леонидович. Откуда мне знать, что ты не с
Банкирова голоса поешь?
- Да, знать ты этого не можешь... Ну, и что ты теперь собираешься делать?
- Что-то придумаю... с голоду не помру.
- Да, с голоду ты точно не помрешь. Просто не успеешь. Сам подумай, чудак, -
торопливо сказала Катя, увидев, как вскинулся ее собеседник. - Ведь это ты со
Студентом на пару того хмыря в микрорайоне подстрелил?
- А ты-то откуда знаешь?
- От верблюда... Ну, как ты думаешь, долго ты теперь проживешь? У Банкира
руки развязаны, Студента схоронили, люди свободны, так что тебя шлепнут
мимоходом, чтобы под ногами не путался.
Они уже шли по аллее, шурша листвой, как парочка влюбленных. Катя тоже
закурила и искоса поглядывала на Серого из-под темных очков. Серый колебался, и
тогда она неторопливо наложила последний штрих.
- В принципе, - сказала она, - я могу обойтись без тебя. Вполне могу, поверь
(это было чистой воды вранье, но Серый этого знать не мог). У меня в отличие от тебя
в этом деле прямой интерес - за меня Банкиру денежки заплачены. Заодно и за
Валеру отомщу, раз уж тебе недосуг. А ты, конечно, рви когти. Мальчик ты молодой,
все у тебя впереди, зачем же шкурой рисковать? Может, если хорошо зароешься,
Банкир тебя и не достанет...
- Фильтруй базар, - сквозь зубы процедил Серый.
Он был бледен, и на скулах его играли желваки. Катя усмехнулась, отвернув лицо
в сторону, чтобы он не заметил улыбки.
- Придержи свой жаргон для своих приятелей, мальчик, - резко сказала она, -
и не указывай мне, что я должна, а чего не должна говорить. Уж не думаешь ли ты, что
можешь меня напугать?
Она остановилась, в упор глядя на Серого черными линзами очков и очень
стараясь выглядеть целиком уверенной в себе. Некоторое время они молчали,
разглядывая друг друга. Сигарета Серого догорела до фильтра и обожгла ему пальцы.
Дернув щекой. Серый уронил сигарету на асфальт.
- Ну? - спросила, наконец, Катя.
- Почему ты пришла ко мне? - вопросом на вопрос ответил Серый.
- Валера про тебя рассказывал, - пожала плечами Катя. - И потом, мне
понравилось, что ты остался возле могилы, когда закончилась вся эта церемониальная
бодяга.
- И чего ты хочешь?
- Я хочу спокойно жить.
- Так живи спокойно, кто тебе не дает?
- Так уж вышло, что жить спокойно я смогу только после того, как отправлю
Банкира землю парить. Сначала Банкира, а потом Профессора.
- Профессора? - удивился Серый. - Так Банкир же его давным-давно... того... и
на Валеру свалил. Из-за этого же все и началось.
- Ты так думаешь? - спросила Катя голосом, которым обычно разговаривают с
милыми, но глуповатыми детьми. - Боюсь, ты ошибаешься. Именно Профессор
заказал оба убийства.
- Какие еще оба? - не понял Серый, не отличавшийся, как видно, остротой
интеллекта. - А кого еще замочили?
- Меня, - пояснила Катя. - Только не до конца. Костик, понимаешь ли,
собирался, да на полдороге яйца потерял.
- Поня-а-атно, - протянул Серый. - Так надо же братве сказать.
- Дурак, - отрезала Катя, - никакой братвы. Братва твоя сейчас ищет, к кому
бы прислониться, а Банкир - это, как я понимаю, самая надежная крыша в околотке.
Заложит нас кто-нибудь, костей не соберешь.
Серый открыл было рот, собираясь, по всей видимости, возразить, но тут по ту
сторону глухой бетонной ограды, отделявшей кладбище от дороги, раздался
оглушительный взрыв, над верхним краем забора поднялось густое черно-оранжевое
облако и полетели, кувыркаясь, какие-то обломки. Через ограду перелетело
дымящееся колесо, гулко ударилось о землю, несколько раз подскочило, прокатилось
несколько метров и упало набок, ударившись о покосившийся чугунный крест с
побитой ржавчиной, абсолютно нечитаемой табличкой.
- Что за хреновина? - испуганно спросил Серый, присев от неожиданности.
- Скорее всего, это как раз и есть твоя братва, - сказала Катя, стряхивая с головы
застрявший в волосах мелкий мусор.
Над кладбищем с громкими криками носились кругами всполошенные взрывом
вороны, похожие на чаинки в стакане только что энергично размешанного чая.
- Не может быть, - сказал Серый.
- По-твоему, это у кого-нибудь несварение желудка? - иронически
поинтересовалась Катя. - Не валяй дурака, Серый, ты же отлично понимаешь, что это
такое. Отсюда надо уносить ноги. Взрывчатку положили в машину специально для
тебя, неужели непонятно? И если они во время взрыва были где-нибудь поблизости, то
не могли не заметить, что тебя в машине не было.
- Так оно и есть, - сказал вдруг Серый упавшим голосом и указал рукой в ту
сторону, где виднелась целеустремленно шагавшая к ним от центрального входа
небольшая группа людей. По мере приближения эта тесная группа постепенно
растягивалась цепью, охватывая Серого и Катю полукольцом. Тем, кто шел на
флангах, приходилось прокладывать себе дорогу в запутанном лабиринте крестов и
чугунных оградок, и поэтому шедшие по аллее немного замедлили шаг, чтобы
фланговые не отставали. Катя насчитала семерых.
- Блин, - сказал Серый, бледнея еще больше.
- Ты еще заплачь, - с трудом шевеля непослушными губами, сказала Катя. -
Пушка твоя где?
- Говорю же: блин, - огрызнулся Серый. - Нет у меня пушки. Что я, оловянный
солдатик, чтобы везде пушку таскать?
- Эх ты, гангстер, - сказала Катя и сунула ему тяжелый "люгер". - Возьми это,
он мне уже все карманы изорвал.
- Это вещь, - немного оживился Серый. - Ну, держитесь, пидоры...
Катя с силой дернула его за рукав, увлекая в боковую аллею.
- Ты что, псих? - прошипела она. - Бежим!
Они бросились бежать, петляя между памятниками. Позади сухо треснул первый
выстрел, и отскочившая от старой, в полтора обхвата березы острая щепка больно
задела Катину щеку. Пистолеты позади лаяли, как свора гончих. Бежавшему рядом с
Катей Серому прострелили его развевающееся пальто. Он с разбега перемахнул через
заплетенную высохшими сорняками оградку, до смешного похожий на киногангстера
в этом своем пальто и с длинн
...Закладка в соц.сетях
