Жанр: Боевик
Катюша
...полагалось, висела двустволка.
Катя хотела было спросить, почему подобная роскошь до сих пор не разграблена, но
промолчала - в конце концов, тому наверняка были свои причины, и она вовсе не
была уверена, что так уж хочет их узнать.
- А хорошо живут прапорщики, - сказала она, ища, куда бы сунуть окурок -
оказывается, она забыла бросить сигарету на улице и теперь стояла посреди комнаты,
держа бычок с наросшим на нем кривым столбиком пепла над согнутой ковшиком
ладонью.
Валерий молча снял с полки массивную керамическую пепельницу и поставил ее
на стол. Катя благодарно посмотрела на него, но он не заметил этого взгляда, потому
что уже сидел на корточках перед камином и разжигал заранее сложенные там сухие
березовые дрова.
- Садись, - сказал он, придвигая кресло-качалку к разгорающемуся огню. -
Снимай эту робу, садись и отдыхай. Только не вздумай спать, я пошел топить баню.
Катя с немой благодарностью опустилась в уютно заскрипевшее кресло. Она
хотела было сказать, что ей сейчас не до бани, но вдруг ощутила, что и впрямь хочет
помыться гораздо сильнее, чем лечь в постель - она казалась самой себе покрытой
сплошной коркой засохшего пота и крови, да так оно, в сущности и было. Где-то в
недрах дома Валерий хлопнул дверцей холодильника и через минуту принес ей
высокий стакан с апельсиновым соком.
- Лучше бы, конечно, чаю, - сказал он, - но некогда возиться. Сначала баня.
Он ушел, а Катя осталась сидеть, глядя в огонь и маленькими глоточками попивая
ледяной сок. Бредовые события минувшего дня окончательно заволоклись
спасительным туманом, расходившиеся нервы понемногу приходили в норму, а
ноющее тело с наслаждением вкушало полный покой. Она помнила, что, стоит лишь
опустить руку, как она коснется небрежно брошенного на пол возле кресла
брезентового плаща, в кармане которого лежит пистолет, но не хотела этого делать: ей
было приятно обманывать себя, воображая, будто все это - лишь тяжелый сон,
навеянный заглянувшей в окно полной луной.
Она задремала и даже успела увидеть коротенький сон - совсем не кошмарный, а
наоборот, очень даже приятный, хотя и совершенно неприличного содержания,
прерванный возвращением Валерия, который сообщил, что баня готова и ждет ее. Катя
встала в некотором смущении, вызванном как самим сном, так и тем, что она,
оказывается, не утратила способность думать о подобных вещах, и побрела вслед за
Валерием в сени, готовя себя к холоду, который встретит ее за дверью. За дверь,
однако, ее не повели - Валерий толкнул в сенях низенькую, почти квадратную
боковую дверцу, и они оказались в душистом тепле предбанника. На широкой лавке
лежала аккуратно свернутая большая махровая простыня, а на гвозде висел халат -
несомненно, женский и когда-то очень дорогой.
- Располагайся, - сказал Валерий. - Мыло, мочалки и прочее-всякое - в том
шкафчике. Да смотри, не засни там, я тоже не прочь помыться.
Он ушел. Катя стянула через голову сплошь покрытый бурыми заскорузлыми
пятнами свитер, расстегнула и сняла перепачканные, лопнувшие по шву джинсы.
Перевязанная рука мешала жутко. Потревоженная, она опять принялась болеть. Боль
билась в ней тупыми горячими толчками в такт биению пульса, вызывая
труднопреодолимое желание со всего маху хватить ладонью по бревенчатой стене, да
так, чтобы отвалилась напрочь и перестала, наконец, ныть.
"Эге, - подумала Катя, - как же это я стану мыться одной-то рукой?" В памяти
всплыл только что виденный сон. Там, во сне, было тепло, даже жарко, в сумраке
мерцали угли, и были чьи-то руки - твердые, как дерево, очень сильные и нежные. "А
сон-то в руку, - немного лукавя, подумала Катя. - Кошка ты, Скворцова.
Ободранная мартовская кошка, и больше ничего." Она набросила на голое тело
пахнущий свежестью халат и, придерживая его на груди здоровой рукой, вернулась в
дом. Валерий по-турецки сидел на разложенной перед камином медвежьей шкуре и
медленно курил, задумчиво глядя в огонь. Он обернулся на скрип двери и увидел
Катю.
На фоне огня его профиль был черным, и по черному метались беспокойные
оранжевые блики.
- Мыло не нашла? - спросил он.
Катя молчала. Все заготовленные шутливые двусмысленности разом вылетели из
головы, вытесненные простым осознанием того, что этот совершенно незнакомый
мужчина ей по-настоящему нравится, более того - притягивает ее, как магнитом, и
еще более того - нужен ей до зарезу. Прямо сейчас, сию минуту. По дну сознания
холодной струйкой пробежала мысль о том, что выглядит она сейчас далеко не
лучшим образом и вряд ли способна кого-то соблазнить, но отступать было некуда,
потому что он уже встал, одним непринужденным движением перелившись в
вертикальное положение, и в два шага оказался рядом.
- Что-то не так? - спросил он.
Катя по-прежнему молчала, и тогда он осторожно, едва касаясь, провел ладонью
по ее оцарапанной щеке.
- Больно? - спросил он и, снова не дождавшись ответа, добавил: - Рука болит?
Катя кивнула и посмотрела ему в глаза. Он некоторое время смотрел на нее сверху
вниз. На секунду ей показалось, что в его взгляде промелькнуло удивление, а потом
просто сказал:
- Что ж, придется, как видно, потереть тебе спинку. Не бросать же инвалида на
произвол судьбы.
Катя продолжала молча смотреть на него, и тогда он, наклонившись, закрыл ей
глаза поцелуем. Она коротко, прерывисто вздохнула и запрокинула лицо, жадно ища
его рот. Разбитые губы пронзила короткая боль, но Катя лишь плотнее прижалась к
нему. Халат распахнулся, и она грудью, животом, бедрами ощутила колючее
прикосновение его грубого свитера и снова вздохнула, когда он легко, одним
движением поднял ее на руки.
...Позлее, когда утомленная и умиротворенная Катя наконец заснула, доверчиво
положив голову к нему на плечо и разбросав по подушке короткие темные волосы,
Валерий еще долго смотрел ей в лицо, освещенное неверным отсветом догоравшего в
камине огня, то страдальчески хмуря брови, то поднимая их в немом удивлении. В
конце концов последние языки пламени бессильно опали, лишь дотлевающие угли
озаряли закопченную кирпичную глотку камина слабым красноватым светом, с тихим
шорохом рассыпаясь, оседая, превращаясь в мертвую белую золу. Тогда Валерий
перестал рассматривать Катю, осторожно высвободил руку, повернулся на бок, приняв
единственную позу, в которой еще со времен своей отсидки мог заснуть, не будучи
смертельно усталым, и уже через минуту глаза его закрылись, а дыхание стало
глубоким и ровным.
В незашторенное окно заглянула полная луна, уже не багровая, а яркая и
серебряная, как новая монета, и на пол легли четкие, словно тушью нарисованные, и
глубокие, как омут, тени. Валерию приснилось, что его задержали за переход улицы в
неположенном месте. Гаишник попался нетипичный - сухопарый, с довольно
интеллигентным лицом и совершенно не берущий взяток. Он настоял на составлении
протокола и с этой целью зачем-то потащил Валерия в отделение. Едва дойдя до
места, интеллигентный инспектор вдруг стал сутулым и бледным, верхняя губа его
встопорщилась, не в силах закрывать вдруг ставшие очень большими и острыми
клыки. Валерий не мог оторвать глаз от этих влажных желтоватых клыков. Откуда-то
появились еще двое - оба клыкастые, красноглазые, в свисающих гнилыми клочьями
милицейских мундирах, заляпанных свежей и уже успевшей подсохнуть кровью, и
потащили его каким-то бесконечным, заросшим вонючей зеленоватой плесенью
коридором. Они молчали, но Валерий и без них знал, что ведут его на расстрел - ведь
он, черт побери, неправильно перешел улицу... Он еще успел увидеть осклизлую,
сплошь покрытую бурыми пятнами, выщербленную пулями кирпичную стену, понял,
что пришел, и проснулся в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. В окно
прожектором светила полная луна, и в ее голубом свете было отчетливо видно, что
Катя безмятежно улыбается во сне. Он потряс головой, вытряхивая из нее зловонные
ошметки кошмара, позавидовал Кате, улегся и повернулся к луне спиной.
Катин сон был гораздо более приятным. Ей снилось, что у нее каким-то образом
появилось совершенно роскошное кольцо с огромным, чистейшей воды бриллиантом,
который окружали маленькие красные камешки - судя по всему, рубины. Во всяком
случае, несведущая в ювелирном деле Катя решила считать их таковыми. Кольцо было
прекрасно, и какой-то очень малой частью сознания, понимавшей, что это всегонавсего
сон, она испугалась, что вот сейчас по неумолимым законам сна кольцо без
перехода трансформируется в какую-нибудь дрянь. Но ничего такого не произошло, и
Катя бесконечно долго любовалась кольцом, надев его на палец. Ее немного отвлекали
все время лязгавшие за спиной створки какого-то взбесившегося лифта и с тупым
упорством повторявшийся раз за разом визг автомобильных тормозов, но она ни разу
не обернулась, потому что обернуться значило потерять кольцо, а оно было
прекраснее всего, что ей доводилось видеть в жизни. Катя разглядывала кольцо и
улыбалась во сне.
Глава 9
Катя проснулась рано. День обещал быть ясным - солнце еще не взошло, но
кусочек неба, видневшийся в окошке, уверенно наливался голубизной. Она повернула
голову и увидела, что спала не одна. Прошедший день стремительно надвинулся на
нее во всех своих деталях, словно выскочивший из-за угла на полной скорости
грузовик, но понадобилось совсем небольшое усилие, чтобы столкнуть его обратно на
дно той зловонной ямы, из которой он выскочил, и задвинуть сверху тяжелую крышку
- вечер был хорош, а сегодняшний день обещал быть еще лучше.
Спать не хотелось совершенно. Она чувствовала себя свежей и отдохнувшей,
полной сил и готовой лицом к лицу встретить новый день, что бы он ни готовил. С
некоторым удивлением она обнаружила, что с головы до ног покрыта легкой
испариной, свидетельствовавшей о том, что спала она, что называется, изо всех сил.
Катя тихо выскользнула из-под одеяла и быстро оделась - за ночь дом успел
основательно остыть, и теперь температура воздуха не располагала к хождению
нагишом. Подумав, она все-таки набросила на плечи брезентовую хламиду и
спустилась с крыльца в покрытый ледяной росой сад. Пистолет по-прежнему
оттягивал карман, но она не решилась попросту выложить его на стол и уйти, и
потому он остался на своем месте, уже привычно постукивая ее по бедру чуть выше
колена.
В небольшом запущенном саду прапорщика Мороза было две или три поздних
яблони, и Катя, легко подпрыгнув, сорвала твердое, желто-зеленое с коричневыми
крапинками, хрустящее и холодное яблоко. Она прошла по саду, грызя его и вдыхая
его аромат пополам с пронзительно свежим октябрьским воздухом, и незаметно для
себя вышла на дорогу, по которой вечером привез ее сюда Валерий. Впереди дорога
врезалась в крутой пригорок, на вершине которого желтел уже основательно тронутый
осенью перелесок. Катя попыталась припомнить, когда она в последний раз была в
лесу, и не смогла. Кажется, пару лет назад Шурик Ростиславцев вывозил ее, как он
выражался, "на лоно", но считать ту поездку прогулкой по лесу можно было разве что
с очень большой натяжкой.
Катя прошла по наезженной грунтовой дороге между спящих дачных домиков за
оградами из проволочной сетки, обогнула сиротливо и кособоко стоящий у самого
выезда из поселка автокран, которого почему-то не заметила вечером, сошла на
заросшую истоптанной грязной травой обочину, чтобы обойти давешнюю лужу,
которая при свете дня казалась еще более зловещей и глубокой, чем в темноте, и
вскарабкалась на косогор. Здесь она остановилась, чтобы немного перевести дух, и
оглянулась на поселок. Над некоторыми крышами уже поднимались ленивые струйки
дыма, и кое-где на участках маячили привычно согбенные фигуры хозяев, но их было
мало - дачный сезон, можно сказать, закончился, да и день был будний. Катя с
неожиданно острым удовольствием повернулась, спиной к этому метастазу
цивилизации, легко перепрыгнула неглубокую, доверху засыпанную разноцветной
листвой придорожную канавку и, пригнувшись, нырнула под пестрый полог ветвей.
Под ногами зашуршало, в ноздри ударил острый запах грибной прели, от обилия
кислорода закружилась голова. Катя мимоходом пожалела, что не сообразила
прихватить камеру, но тут же подумала, что это, возможно, только к лучшему: ей не
хотелось думать о работе, да и вообще о чем бы то ни было. Она наклонилась, подняла
какой-то прутик и побрела по лесу, похлопывая им по жесткому подолу своего
балахона.
Мимоходом она подумала, что сейчас ей ничего не стоит ускользнуть от Валерия
- просто идти, не выходя на дорогу, но и не упуская ее из вида, до самого шоссе, а
там поймать попутку или сесть на автобус, и очень скоро она будет в городе. Мысль
была дикая и ни с чем не сообразная: Катя слабо представляла себе, что стала бы
делать, добравшись до города в одиночку, и, кроме того, не испытывала никакого
желания убегать от Валерия - по крайней мере, в данный момент.
С Валерия ее мысли легко перескочили на то, что он рассказал ей вчера, когда она,
свернувшись калачиком, засыпала у него на груди. Похоже, он испытывал острую
потребность выговориться, а Катя была единственным человеком, который мог его
выслушать. "Строго говоря, - подумала Катя, - с его стороны умнее было бы
промолчать и не делиться этой информацией вообще ни с кем, но Студента можно
было понять: в конце концов, мужики в этом отношении гораздо слабее, и им очень
тяжело устоять и не проболтаться, когда женщина умело спрашивает." Впрочем,
никакой особенной выгоды для себя в полученной информации Катя не видела.
Просто теперь все стало предельно ясно, и вернуться к нормальной жизни можно
было, лишь разрубив этот запутанный кровавый узел. Честно говоря, она сильно
сомневалась, что ей это удастся, но обратной дороги не было.
Тряхнув головой, она отогнала мрачные мысли и закурила первую в этот день
сигарету. На свежем утреннем воздухе сигарета казалась особенно вкусной, и она с
наслаждением выкурила ее до конца, раздавив тлеющий окурок о подошву ботинка.
Позади, невидимая за сплошным переплетением стволов и веток, проехала в сторону
поселка легковая машина. Катя услышала приглушенный шум двигателя, но не
обратила на него внимания, занятая решением животрепещущей проблемы: стоит или
не стоит попытаться развести небольшой костерок. Она решила, что для полноты
удовольствия ей просто необходимо предпринять такую попытку, и принялась с
азартом собирать хворост, стараясь отыскать веточки посуше с таким старанием,
словно занималась невесть каким сложным и архиважным делом. Двигатель
проехавшей мимо машины в последний раз бархатно взрыкнул перед ведущим к
поселку спуском, и стих в отдалении.
Машина, забрызганный грязью до самой крыши черный "БМВ", осторожно
спустилась с пригорка, с плеском преодолела лужу у его подножия и без излишней
торопливости вкатилась в поселок. Водитель предусмотрительно припарковал
автомобиль впритык к залепленной засохшей глиной неопрятной корме автокрана и
выключил зажигание. Из машины вышли трое мужчин, не спеша закурили и, нервно
позевывая на утреннем холодке, сутулясь, зашагали по травянистой обочине вдоль
проволочных изгородей. Руки их были глубоко засунуты в карманы, табачный дым
шлейфом стелился за плечами и таял в холодном воздухе, а позади на росистой траве
оставался темный тройной след.
Дойдя до дачи прапорщика Мороза, где торчал перед крыльцом одинокий
"запорожец" с темно-вишневой крышей и кремовыми бортами, мужчины
перебросились какими-то короткими негромкими замечаниями и дружно свернули к
крыльцу. Один из них вынул из кармана модного черного плаща длинноствольный
"люгер" и быстрыми уверенными движениями навернул на него увесистый
набалдашник глушителя. Руку с пистолетом он спрятал за отворот плаща. Другой
легко и неслышно взбежал на крыльцо и уже положил ладонь на ручку двери, как
вдруг в тишине раздался протяжный скрип открываемой оконной рамы, разбухшей от
дождей. Он донесся откуда-то с противоположной стороны дома, и все трое молча и
стремительно метнулись за угол, на ходу доставая оружие.
Едва последний из них скрылся из вида, дверь дачи открылась, и на крыльцо
крадучись вышел Студент. Он явно только что проснулся - волосы его были
всклокочены, из одежды он успел натянуть только джинсы, свитер же и кроссовки
держал в левой руке. В правой руке у него был зажат некогда принадлежавший
Костику ТТ с четырьмя патронами в обойме. Бесшумно сбежав с крыльца, Валерий
метнулся было к "запорожцу", но передумал - шансов спастись на этой тихоходной
черепахе было очень мало. Он бросился бежать вдоль улицы, лихорадочно
высматривая какое-нибудь убежище, в которое можно было бы нырнуть и затаиться,
все еще не в силах поверить, что все это происходит на самом деле. То, с какой
легкостью люди Банкира выследили его, наводило на размышления, но сейчас ему
было не до раздумий - он бежал, чувствуя, какая огромная, во всю ширину улицы, и
беззащитная у него спина. По обе стороны дороги тянулись высокие сетчатые заборы с
запертыми калитками, спрятаться было некуда, а секунды утекали одна за другой. Он
оглянулся через плечо и увидел, что его преследователи уже разобрались в ситуации и
гонятся за ним, путаясь в длинных полах своих плащей. Все происходило в полной
тишине, нарушаемой лишь топотом да хриплым дыханием бегущих, и оттого казалось
не вполне реальным. Валерий несся по улице, моля Бога, чтобы они подольше не
открывали огонь, и мечтая добраться до нелепо и криво торчавшего впереди
автокрана. За краном можно было бы укрыться и немного остудить охотничий азарт
преследователей прицельным огнем. Железная громадина стала бы идеальным
укрытием, в то время как людям Банкира пришлось бы занимать огневой рубеж прямо
посреди улицы.
Мимо уха что-то пронеслось с противным визгом, и Валерий понял, что Бог не
внял его молитвам, и удивился, потому что не слышал выстрела. Когда вторая пуля
выбила грязевой фонтанчик из лужи прямо у него под ногами, он понял, что стреляют
из пистолета с глушителем, и подивился такой деликатности, совершенно
несвойственной Банкиру. Он прыгнул в сторону, как заяц, и третья пуля, вместо того,
чтобы ударить его в затылок, тоже "ушла за молоком." До спасительного автокрана
оставались считанные метры, и Валерий поднажал было, но тут из-за покосившейся,
распространяющей густой запах солярки громадины вышли еще двое, и тот, что был
покрупнее, коротко и глухо ударил не успевшего затормозить Валерия монтировкой
по голове и живо отступил в сторону, пропустив падающего Студента мимо себя и
успев еще раз с хрустом ударить его монтировкой по голой спине.
Валерий плашмя упал на дорогу, разбив лицо и даже не почувствовав этого.
Сознание ускользало, возвращалось и снова ускользало с частотой переменного тока,
и это мерцание вызывало мучительную тошноту, которая была гораздо хуже боли в
голове и спине. Медленно, с трудом повернув голову, он увидел притаившийся за
автокраном черный "БМВ" и издал горький кашляющий смешок: выходило, что он
совершенно напрасно драпал босиком, как комдив Чапаев от белых. "Только зря
запыхался", - подумал он и поискал глазами выпавший из руки пистолет, но тут его
снова ударили монтировкой по спине, и, со странной отрешенностью слушая, как
хрустят ребра, он понял, что его убивают. Еще он понял, что они собираются сделать
это медленно, и решил, что потерпит - в конце концов, все это страшно до тех пор,
пока не начнется, а потом остается только дотерпеть до конца, который, рано или
поздно, приходит всегда. Черт, как глупо получилось, подумал он, пытаясь
приподняться на дрожащих руках и падая под новым ударом.
С топотом набежали те трое, что гнались за ним от дачи.
- Хватит, Борода, - сказал запыхавшийся голос, - надо кончать.
Человек с монтировкой отступил на шаг, и за долю секунды до того, как пуля
пробила его череп, Валерий услышал глухой, с присвистом хлопок. Длинноствольный
"люгер" коротко подпрыгнул в обтянутой черной перчаткой ладони, распростертый на
дороге человек дернулся один раз и затих.
- Грузите, - сказал стрелок, свинчивая глушитель и убирая пистолет в карман.
- Да аккуратно, не запачкайте багажник. Кто-нибудь видел эту бабу?
- Может, ее здесь и не было, - предположил Борода, все еще поигрывая
монтировкой. Было видно, что он не успел до конца отвести душу.
- Должна была быть, - покачал головой человек с пистолетом.
- Так, может, она в доме? - спросил напарник Бороды, одетый в кожаную
куртку мозгляк по кличке Спиннинг, патологический трус и неизлечимый клептоман,
которого Банкир терпел только за то, что был он отличным, более того, виртуозным
водителем и не раз доказывал это в самых острых ситуациях. - В доме вы смотрели?
- Смотрели, смотрели, - рассеянно буркнул владелец "люгера", наблюдая за
тем, как Большой и Лапоть грузят тело Студента в багажник "БМВ".
В багажнике был заранее расстелен большой кусок полиэтиленовой пленки,
рассчитанный на двоих. "Банкир будет недоволен, - подумал он. - Где же баба?"
- Аккуратней кладите, уроды. Шмотки его не забудьте. Борода, не стой, подбери
тряпки.
Борода сунул монтировку Спиннингу и, недовольно ворча, собрал разлетевшиеся в
разные стороны кроссовки и свитер и небрежно побросал все это в багажник. Человек
с "люгером" подобрал лежащий у заднего правого колеса автокрана ТТ и затолкал его
в карман плаща.
- Надоели эти железяки, - сказал он, раскуривая сигарету и озираясь по
сторонам. Кругом все было спокойно - гонки со стрельбой, похоже, никто не
заметил. - Вечно от них все карманы рваные. Где же баба-то?
- Да хрен с ней, с бабой, - сказал Лапоть, захлопывая багажник. - Чего она
может-то? Чего Банкир к ней прицепился?
- Банкиру за нее бабки плачены, - сказал человек с "люгером". - Профессору
она сильно мешает.
- Так то Профессору, - сказал Большой, вытирая руки ветошью и тоже
закуривая. - Вот пусть Профессор и думает, куда эта сука подевалась. На то он и
Профессор.
- Ладно, - сказал главный, - поехали, пока нас тут не замели. Светимся, как
Большая Медведица. Главное, Студента сделали, Банкир будет доволен.
Спиннинг уже завел двигатель и нетерпеливо газовал на холостом ходу - это
бесцельное стояние на месте со свежим трупом в багажнике нервировало его
впечатлительную натуру, и он мечтал поскорее убраться отсюда, и чем дальше, тем
лучше. Главный сел на переднее сиденье, остальные с кряхтеньем и беззлобной
руганью втиснулись на заднее, Спиннинг задним ходом отъехал от крана, развернулся
и повел машину прочь из поселка, молчаливо сетуя на то, что плохая дорога не
позволяет разогнаться до сколько-нибудь приличной скорости. Машина с натугой
вскарабкалась по косогору и нырнула в лес. Здесь Спиннинг по знаку старшего снова
заглушил двигатель, съехав на обочину. Его пассажиры вынули из багажника
небрежно запакованный в полиэтилен груз, отнесли его метров на сто от дороги и
бросили в лесу, завалив ветками.
Когда шум двигателя отъехавшего автомобиля затих вдали, из-за группы молодых
осин вышла Катя. Она ступала осторожно, стараясь, чтобы под ногой не хрустнула
случайная ветка, нервно тиская вспотевшей ладонью рубчатую пластмассу
пистолетной рукоятки. Испуганно вздрагивая при каждом шорохе, она приблизилась к
страшной груде сучьев, лихорадочно отвалила их в сторону, отвернула край черной
пленки и вцепилась зубами в брезентовый рукав плаща, чтобы сдержать крик.
Некоторое время она сидела на корточках без единой мысли в ставшей пустой и
легкой, как надутый водородом воздушный шарик, голове. Смерть опять прошла
рядом, задев ее краем своего развевающегося плаща; Катя наяву ощущала ветерок,
рождаемый свистящими взмахами ее ржавой косы, и поражалась тому, что можно,
оказывается, оставаться в живых, испытывая такой всеобъемлющий страх. Идея
собственной смерти перестала быть абстрактной, превратившись в реальность,
пропитав своим парализующим ядом все вокруг, подавляя волю, лишая способности
мыслить и двигаться. Катя почти жалела, что ей снова удалось уйти от убийц: это
означало новые усилия, новую опасность, новый страх; это означало необходимость
скрупулезно рассчитывать каждый шаг, потому что ошибка в расчетах означала
смерть. Катя заплакала: у нее не осталось для всего этого сил, она была одна, как
перст, и не было ничего глупее в целом свете, чем зажатый в ее забинтованной ладони
пистолет.
Она опустила глаза и посмотрела на пистолет. Достаточно просто вставить дуло в
рот и нажать на спусковой крючок. Это будет ужасно некрасиво, но вряд ли она
успеет почувствовать боль. Придется, конечно, сделать усилие, но зато это будет всего
лишь одно усилие, а не бесконечная череда бесполезных телодвижений, которые все
равно рано или поздно приведут к тому же результату.
Просто нажать, и все.
Она медленно, как во сне, поднесла пистолет к лицу и широко открыла рот,
подумав мимоходом, что похожа на героиню порнофильма. Ствол оказался
неожиданно толстым, и ей пришлось пошире развести челюсти, так что челюстные
мышцы стало сводить от напряжения. Железо было холодным и имело
отвратительный привкус машинного масла. Катя изо всех сил зажмурила глаза, из
которых все еще текли слезы, тихонько заскулила от страха и жалости к себе и нажала
на спусковой крючок.
И ровным счетом ничего не произошло. Не успев сообразить, что она делает, Катя
нажала второй раз - стальная закорючка не подалась и на миллиметр, и тогда Катя,
кашляя и отплевываясь, выдернула пистолет изо рта и отбросила его в сторону. Ее
стошнило, и это было счастье - кислая вонь желудочного сока перебила мертвенный
вкус оружейной смазки. Во рту было мерзко, но это была на удивление живая
мерзость, не имеющая ничего общего со смертью. Со страхом смерти - да, но не с
самой смертью. Катя вдруг поняла, что между этими двумя понятиями существует
большая разница. И еще она поняла, что зверски проголодалась, и что будет жить во
что бы то ни стало, потому что попыталась умереть, и ей это не понравилось. Она
хочет жить, и она будет жить, даже если для этого придется убивать. Эта мысль не
шокировала ее, потому что содержала в себе голую правду, одинаковую для всех
живых существ, наделенных инстинктом самосохра
...Закладка в соц.сетях
