Жанр: Боевик
Грешные души
... Забравшись в постель,
заснуть, однако, не мог.
Запузырина терзал сверлящий, вибрирующий в душе и теле страх.
Неистовый и непонятный. Это был не какой-нибудь мелкий страшок, а Страх с
большой буквы. Запузырин знал: один берет — ему можно дать, и все будет путем;
другой не берет, но у него есть за кормой что-нибудь пахучее и грязное; третий
совсем чистенький, но он смертен и боится попасть в автокатастрофу, выпасть из
окна собственного дома, отравиться грибками; четвертый мог быть совсем
бесстрашным, но очень любит жену, детей или тещу. Он знал, как обезопасить себя
от этих земных, живых, едящих, пьющих и так далее людей. Атеизм до сего
времени, несмотря на регулярные посещения церкви и шестизначные пожертвования,
отстегивавшиеся на
храмы Божьи
, у Запузырина еще не улетучился. В
существование Бога он не верил и очень не хотел убедиться в обратном. Правда,
Август Октябревич подстраховывался. Вся его благотворительность до некоторой
степени служила не только делу сокрытия доходов от налоговой инспекции, но была
и страховым полисом на случай, если атеистическое чутье все-таки обманывает.
Конечно, даже после гибели Мурата и К° Запузырин уверял себя, что
Котов — это просто феномен, экстрасенс, суперкаратист, йог, а все, что Август
Октябревич видел своими глазами, есть вполне материалистически объяснимые вещи.
Но чем упорнее Запузырин об этом думал, чем настойчивее внедрял в свое сознание
эту рациональную идею, тем сильнее становился Страх в его подсознании.
... Продал душу! Это означало, что все эти благотворительные дела,
все сотни тысяч теперь ничего не значат, ничем не помогут. Конечно, пятьдесят
два — еще не старость, порох в пороховницах у Запузырина еще был. Лет двадцать
пять — тридцать на этом свете у него оставалось, а может, и больше. Но если
раньше Августу Октябревичу смерть представлялась страшной прежде всего потому,
что могла сопровождаться болью, муками, медленным угасанием и в конце концов
полной утратой всех доступных и привычных радостей жизни, то теперь страшила
иным. Тем, что она вовсе не смерть, не конец всему, не тьма и тишина, а нечто
иное, неведомое и страшное. Сковородки, кипящие котлы, еще что-то, геенна,
кажется... Последняя представлялась Запузырину то каким-то чудовищем вроде
собаки с огнедышащей головой (видимо, от созвучия слову
гиена
), то чудовищным
лавовым озером, кипящим и клокочущим, как яблочное повидло в тазу. И там, в
этом озере, Запузырин видел себя погруженным по шею рядом с иными грешниками,
орущими благим и самым обычным матом, от вечной боли и досады, что не могут
даже сгореть дотла и прекратить свои муки. И полная, абсолютная беззащитность!
Ничего нельзя противопоставить: ни молодцов с автоматами, ни кучи денег, ни
цистерны коньяка, ни легионы шлюх, ничего! Можно убежать в другую страну,
перебраться за океан, можно даже попробовать улететь в космос, но от
неизбежного часа не уйдешь и там. О, как бы хотел Запузырин обрести новую веру
в историческую правоту марксизма-ленинизма! Как было бы хорошо и просто, если
бы там, впереди, за Гранью, не оказалось ничего! Ни рая, ни ада, ни чистилища.
А еще лучше, если бы оказалось правдой переселение душ. Например, в будущей
жизни можно было перевоплотиться в какую-нибудь птичку, зверька, желательно
долгоживущего, несъедобного и не очень вредного. Или в какого-нибудь другого
человека — в какую-нибудь бабу, красивую и глупую жену миллионера, вроде,
допустим, Марианны из фильма
Богатые тоже плачут
...
Но образ кипящей лавы, огненной собаки, сковородки и котла был
неистребим. Запузырина завертело, затрясло. На уютной египетской кровати, где
было столько перетискано секретарш, шлюх, товарищей по партии и прочих
безотказных баб, его проняла ледяная дрожь. Словно гроза и ливень ворвались
сюда через стекло.
Запузырин знал еще одно средство победить или хотя бы приглушить
страх: взять в руки оружие. Он слез с кровати, достал из ящика стола
парабеллум, оттянув затвор, дослал патрон. В кого только посылать пулю? Одного
движения пальца достаточно, чтобы убить человека. Сделать холодным и
неподвижным тело, погасить все мысли, мечты, надежды, которые связаны с жизнью
и этим светом. Впрочем, этим же движением пальца можно избавиться от всех
болезней и обид, душевных скорбей и забот земных. Но если там, за Гранью,
все-таки что-то есть?! И Запузырин вдруг вспомнил, отчетливо вспомнил, как
Котов сказал, отдавая пакет с программами:
... Если вас не убьют раньше, чем
вы ими воспользуетесь...
Боже, да ведь он и впрямь еще не успел! Значит, еще
не поздно! Еще не поздно...
Последнее, что ощутил Запузырин, был холод. Леденящий холод ствола,
приставленного к виску, и холод обжег палец, надавивший на спусковой крючок.
Потом все словно взорвалось и вспыхнуло, а затем исчезло...
Тьма чуть разрядилась, в нос ударила отвратительная вонь, слух уловил
вопли и зубовный скрежет. Запузырин шел по странному бесконечному коридору, где
не было освещения, только маленькое, не больше копейки, световое пятнышко.
Запузырин был гол и бос, у него жутко болела голова, сердце, суставы, вообще
все, что могло болеть. Ноги по щиколотку вязли в гадкой, смрадной жиже,
какие-то отвратительные насекомые и скользкие, омерзительные гады ползали
вокруг, и он вздрагивал от их мерзких прикосновений. Сзади, там, куда он не
смел обернуться, кто-то шушукался, хихикал, плевался ему вслед. Сверху капало
что-то холодное и едкое, щипало, обжигало и леденило одновременно. И Запузырин
не мог остановиться, не мог повернуться и пойти в другую сторону. Тело не
повиновалось ему. Кто-то заставлял его идти и идти, вперед и вперед, прямо,
никуда не сворачивая. Он шел туда, где маячило светлое пятнышко — яркое,
золотистое, манящее... Иногда Запузырину казалось, что оно увеличивается в
размерах, и он пытался идти быстрее, пуститься бегом, вприпрыжку, но и тут ему
не подчинялись ноги, неуклонно выдерживавшие раз и навсегда заданный кем-то
темп шагов. А недостижимое пятнышко, где грезился выход из этой клоаки, все так
же манило, притягивало, звало к себе, давало несбыточную надежду. И так —
вечно!
ШАМБАЛДЫГА ЗА РАБОТОЙ
Ни Котов, ни обе Тани не слышали выстрела, который унес Августа
Октябревича. Во-первых, звукоизоляция была хорошая, во-вторых, им было не до
этого...
— Запузырин пошел в Великий ЛАГ, — доложила
тарелка
, — десять тысяч
триста семьдесят восемь грехотонн, девяносто четыре процента минуса. Доставлен
штатно.
— Нормально сработали, верно? — сказал Шамбалдыга. — Такого лучше
всего под самоубийство подводить. Был тут, на этой планетке, понимаешь, один
тип, Гитлером звали, так тот, считай на полтора миллиона грехотонн тянул. Если
б его кто приложил, так у плюсовиков новый святой появился бы. Ну, архангел по
крайней мере. А мы его культурненько под самоубийство — чик! — и все в минусе.
— Так ведь его же кто-то добивал, — припомнил Тютюка.
— Добивал, — согласился Шамбалдыга, — но умер он от яда. Пуля его до
смерти не прикончила. Так что тот эсэс, который в него стрелял, ни в святые, ни
в архангелы не попал.
— Ловко, пожалуй, — польстил Тютюка.
— Умеем, — скромно произнес Шамбалдыга, — работа у нас такая. Отвык я
от предобработки, как никак тридцать временных единиц, понимаешь, на боевом
дежурстве, но, как видишь, не разучился. Утро скоро. Надо, чтоб Котов с
Таньками еще порезвился...
... В Таниной комнате было жарко и влажно, даже душно, как в Африке.
Отдуваясь, Котов распростерся на кровати, а растрепанные Тани прикорнули с двух
сторон к его плечам.
— Теперь вы не будете выяснять, кто оригинал, а кто копия? — не
открывая глаз, спросил Котов.
— Нет, — мурлыкнула И, — это уже несущественно.
— И все-таки какая-то разница в вас есть. Внутренняя, где-то в душе.
Очень хочу понять какая, но пока не могу сказать точно.
— Интересно, — нахмурилась И. — Значит, нас кто-то продублировал, но
дал нам разные души?
— Именно это и непонятно. Если все, как говорится, по Марксу и
материя первична, а дух вторичен, то у вас должно быть идентичное сознание.
Абсолютно. А вы похожи на две одинаковые оболочки, начиненные разным УТРО СУТОЛОКИНОЙ
Александра Кузьминична, конечно, проспала завтрак и проснулась только
к полудню. Но все равно она восприняла окружающий мир так, как его воспринимают
те, кто просыпается свежим ранним утром и видит в розоватых лучах солнца
какую-то скрытую надежду на нечто прекрасное, хотя и загадочное.
Сутолокина плохо помнила вчерашний вечер и ночь. Как улеглась спать?
Каким образом вообще смогла добраться до дома отдыха с Перуновой горы? Именно
так отпечаталось у нее в мозгу название того места, где она побывала и увидела
свой странный сон. Впрочем, был ли это сон? Сметчица полагала, что да, сон, и
ничего более. Однако Великая Женщина, которой Сутолокина себя ощущала там, на
горе, была убеждена в том, что ее битва была реальностью... Эта Великая Женщина
вселилась в ее сущность и постепенно вытесняла все глупое и суетное. Александра
Кузьминична ощущала необыкновенный подъем и избыток сил, которые ей хотелось
применить на общее благо, хотя о конкретном применении своей энергии она пока
не думала.
Встав с постели и сделав несколько физических упражнений, что было
само по себе удивительно, ибо Сутолокина не делала зарядки со времен рождения
первой дочери, Александра Кузьминична подошла к зеркалу. Тут ее ожидало важное
и весьма радостное открытие.
С лица исчезли следы неудачного сражения с Пузаковой. Более того,
Сутолокина обнаружила, что лицо ее вообще выглядит как-то по-иному, совсем не
так заезженно и устало, как прежде. Оно приобрело неуловимые новые черты,
значительное число морщинок исчезло, пропали какие-то пупырышки и бородавочки,
цвет лица стал более приятным, а кроме того, испарилось общее впечатление
растрепанности, затюканности и неуверенности. Когда же Александра Кузьминична
еще и причесалась, толково, в меру подкрасилась и припудрилась, то стала еще
более привлекательной.
Однако Сутолокину это ничуть не смутило. Точнее, не заставило
восторгаться. Она лишь отметила, что выглядит нормально, как будто всю жизнь
была на сто процентов уверена в своей красоте. Да и вообще она не почувствовала
никакого желания немедленно употребить свою неотразимость в корыстных целях.
Александра Кузьминична ощутила, что создана для чего-то более высокого, чем
простое охмурение холостых мужиков и уж тем более — увода мужиков женатых. Пока
это Предназначение ей еще не было ясно. Но в том, что таковое есть, и в том, то
оно высокое и чистое, Сутолокина не сомневалась.
Поэтому она не удивилась, что, проснувшись, не ощущала никаких
реальных или самовнушенных недомоганий, которые ее донимали по приезде. Между
тем она знала старую поговорку:
Если вам за сорок и утром у вас ничего не
болит, это значит, что вы умерли
. Но в своем реальном существовании Сутолокина
была убеждена прочно.
Еще более предвещало грядущие великие дела то, что Александра
Кузьминична не обожглась утюгом, когда гладила платье, и не опрокинула стул с
выстиранной одеждой. Впрочем, сегодня это было в порядке вещей, хотя вчера
воспринималось бы как сенсация или нежданный подарок судьбы.
Наконец, самым неожиданным было то, что Сутолокина ни на кого не
злилась. Даже на себя! Она не испытывала и чувства вины, словно бы ее тоже
кто-то простил, как она простила чету Пузаковых. Она искренне желала им добра и
восстановления мира, но никаких комплексов и раскаяний не ощущала.
К Котову у нее было чувство особое. Шамбалдыга оказался прав: в ее
душе прописался идеальный Котов. Но такой Котов никаких сексуальных вожделений
у Александры Кузьминичны не вызывал. Она лишь ощущала стремление походить на
свой идеал и не уступать ему в положительных качествах. Чувство это было
аналогично тому, что некогда царило в душе юной пионерки Саши Ивановой, когда
она то ли в четвертом, то ли в пятом классе очень хотела быть похожей на
дедушку Ленина.
Тем не менее все, о чем думала Сутолокина, было связано с идеалами
добра, красоты и милосердия. Старинными, так сказать, общечеловеческими
ценностями, близкими к тем, что исповедуют все мировые, региональные и
локальные религии, ибо ни один дурак в мире еще не объявил себя любителем зла.
Правда, есть, говорят, сатанисты, но они, как представляется, больше
выпендриваются, чем верят в то, что проповедуют. Во всяком случае, когда по
отношению к ним творят пакости, они испытывают точно такие же отрицательные
эмоции, как все другие.
Итак, Сутолокина, готовая творить добро, вышла из своего номера и
спустилась вниз. Навстречу ей попалась усталая, но довольная Валя Бубуева.
У Вали утро началось раньше, чем у Сутолокиной. Началось,
естественно, с Котова, точнее — с Котова-2, ибо оригинал и по сей момент еще
дрых вместе с Танями. Котов-2 был дистанционно управляемым биороботом,
неспособным действовать самостоятельно. Поэтому, хотя
тарелка
добросовестно
руководила им согласно программе, составленной Шамбалдыгой, Валя была чуть-чуть
разочарована. Главным образом тем, что Котов-2 говорил ей уже известные слова,
да и действия его не отличались особым разнообразием.
Котов-2 ушел купаться. Его заставили переплыть озеро и улечься
загорать в бухточке, где Котов-1 в свое время встретил Таню-И. С этого момента
функции по управлению биороботом сильно упростились и требовали от
тарелки
столько же интеллекта, сколько требует процесс жарки мяса на вертеле.
Тарелка
пять минут держала Котова-2 в положении на спине, пять — на животе, пять — на
правом боку и пять — на левом.
Валя же пошла на работу и на крыльце встретила Сутолокину.
— Добрый день, — улыбнулась ей Сутолокина и сказала первое, что
пришло в голову: — Вы сегодня просто очаровательны, Валечка! Вы всегда
симпатичны, но сегодня — особенно!
— Спасибо... — пробормотала Бубуева, похлопав глазами. Впрочем,
последнее было связано не с комплиментом, который ей отпустила Александра
Кузьминична, а с внешним видом Сутолокиной.
Как она похорошела!
— белой
завистью позавидовала Валя. Дело было не только в лице. Сутолокина шла
горделивой и уверенной походкой кинозвезды, заработавшей штук пять
Оскаров
.
Когда Валя прошла в корпус, Сутолокина заметила, что на крыльце чего-то не
хватает. Не хватало старичков-шахматистов. Черные и белые фигуры были
расставлены в исходных позициях, но никто не пытался продолжать разбор
классических партий гениев шахматной мысли.
— А где же наши гроссмейстеры? — спросила Сутолокина у стариков
Агаповых, сидевших в теньке на скамеечке.
Ответил Дмитрий Константинович:
— Да они вчера с чего-то собрались и уехали. То ли телеграмму
получили, то ли еще чего.
— Небось помер кто-нибудь, — предположила Нина Васильевна. — Морят
нас, ветеранов, морят... Специально, по указке ЦРУ!
— Да кому мы нужны? — отмахнулся дед. — Мы уж все пережили, что
могли. И чего я в восьмидесятом не помер, а? Такой инфаркт был обширный! А
после — как назло, ничего такого. Вылечило Четвертое Главное...
— Будет тебе ныть-то! — проворчала бабка. — Коммунист ты или тряпка?
Держись! Даже смерть должна быть партийной работой!
— Ну, да... На том свете тоже, поди, и взносы платят, и собрания
устраивают... Вот ведь нутром чую.
— Насчет того света — это буржуазные сказки. И нечего тебе
ехидничать. Мягкотелость проявляешь, Агапов, к оппортунизму скатываешься.
— Нет, — еще раз вздохнул дед, — вовремя надо помирать, вовремя...
Тем, кто в семидесятые помер, больше всего завидую. Какая жизнь была! Помнишь
этого Позднякова? Ну, инструктора? Помнишь? Какие похороны были! Сам Косогребов
выступал! Салют из автоматов дали. Везли на пушке.
— Тогда помирать не хотелось, потому что уж очень все хорошо было.
Пить, правда, много приходилось.
— Не без того... — повеселел Дмитрий Константинович. — Бывало,
Косогребов нас на природу вывозил. Банька, рыбалка, ушица... А то и на охоту
брал. Шашлычки из свежатинки! Зав. сектором учета был по ним спец. И куда все
ушло?
— Зато вам есть что вспомнить, — сказала Сутолокина, — а торопиться
умирать не надо. Жизнь сама по себе — это разве не радость?
И Сутолокина пошла по дорожке. Нина Васильевна растроганно посмотрела
ей вслед, а затем объявила:
— Пойдем, старый хрыч, и правда, по лесу, что ли, пройдемся. Ничего
тут не высидишь, а дни-то уходят!
— Пойдем, — согласился Дмитрий Константинович. — Какая славная
женщина! Ничего вроде бы особенного не сказала, а жить захотелось.
Они встали с лавочки и двинулись к лесу.
— Внимание! — тревожно завопила
тарелка
. — Два возможных объекта
поражены активным плюсом!
— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — озабоченно вскричал Шамбалдыга.
— Началось! Надо срочно вводить в дело Котова-2! Только он может ее как-то
ослабить, а Вальку придется чуть-чуть попозже выпустить. О дьявол, сколько
народу из лесу поперло! Ведь она сейчас всех плюсом облучит!
Тютюка прекратил прожарку Котова-2 и велел ему плыть обратно через
озеро. Дистанционно управляемый биоробот переплыл, оделся и пошел точно
навстречу Сутолокиной.
— Боевая тревога! — заверещала
тарелка
. — По азимуту тридцать семь,
дальность шестьсот группа плюсовиков в количестве шести единиц.
— Тютюка, работай один! Выхожу на перехват!
— Отставить! — гаркнула ультрасвязь. — Это Култыга! Шамбалдыга, я
тебе приказываю — отставить!
— Они через мой участок на прорыв идут! — уперся Шамбалдыга. — Там
наших только три единицы, у двоих поражения крестами по пятнадцать процентов
сущности. Что они против шестерки сделают?
— По азимуту тридцать восемь, дальность семьсот еще группа! Десять
единиц! — выкрикнула
тарелка
.
— Шамбалдыга! Стартуй! — изменил решение Култыга. — Держись, пока
сможешь! Води их, как сумеешь, только не допускай прорыва! Через десять минут
будет подкрепление! И стажера возьми, все-таки потенциал лишний!
— Эх, дела! — крякнул Шамбалдыга. — Повоюем сейчас!
Тютюка испытывал радость и страх. Пылинка с субсветовой скоростью
вынеслась за пределы атмосферы, развернулась в нормальные линейные размеры,
завернулась в двухслойную защиту, ощетинилась искровыми излучателями.
— Залп! — орала
тарелка
.
— Попадание!
Тютюка до этого видел лишь учебные бои. Там, если не удавалось
всадить искру в цель, инструктор лишь объявлял:
Контрольное время на поражение
вышло. Тютюка, вы аннигилированы! Оценка — неуд!
Здесь аннигилировать могли
по-настоящему.
— Балага! Забора! Мугура! — вызывал Шамбалдыга. — Идите на десятку!
Шестерку мне! Побольше маневра! Держитесь, сейчас подкрепление будет!
Шамбалдыга и Тютюка, окруженные двухслойной защитой аппарата,
сжавшись в зеленые ежи размером с футбольный мяч и образовав единое целое с
энергосистемой тарелки, совершали маневры, которые даже в страшных снах не
снились ни космонавтам, ни летчикам-истребителям. А вокруг них столь же
немыслимые виражи выписывали аппараты плюсовиков: белесые облакоподобные
образования, вроде бы безобидные и эфемерные, но на деле смертельно опасные для
минус-астральных субъектов.
Изредка по воле Шамбалдыги
тарелка
выбрасывала длинную зеленоватую
искру, уносившуюся в направлении плюсовиков. Облака, казавшиеся
полупрозрачными, сгущались в яркие, тугие шары, искра сворачивалась в спираль,
закольцовывалась и рассыпалась на искорки. В ответ плюсовики выстреливали белым
крестом, он мчался сначала куда-то в сторону и вдруг оказывался совсем рядом,
налетал на иглы ежа, дробился на белые блестки и исчезал.
— Энергию! Энергию берегите! — орал Шамбалдыга. — Ага! Молодец
Забора! Есть второй!
Зеленая искра перечеркнула облако, не сумевшее отразить удар, и
облако ослепительно засветилось, словно бы загорелось внутри, а затем мгновенно
исчезло.
— Энергия аннигиляции принята! — выкрикнула
тарелка
.
Теперь против Шамбалдыги и Тютюки сражалось пять плюсовиков, а против
трех остальных — девять. Но крестов, летевших по самым невообразимым
траекториям, становилось все больше.
— Лупите, лупите! — срывался на визг Шамбалдыга. — Тратьте энергию,
понимаешь! А мы подловим... Пуск! Вот она! Третий!
Еще одно облако вспыхнуло и расплылось, но тут же целая куча крестов
обрушилась на мчавшийся вдали зеленый еж. Он лопнул, разошелся в четырех
направлениях, но каждый из этих кусков еще раз попал под удар и, вспыхнув
оранжево-алым, исчез.
— Мугуру накрыли... Ну, я вам!
— Снят один слой защиты, опасно! — прокомментировала
тарелка
.
Действия Шамбалдыги ей не нравились.
Мощная искра, значительно больше прежних, поразила еще одного
плюсовика.
— Разделение аппарата! — скомандовал Шамбалдыга. — Держи этих двоих,
не стреляй, всю энергию на защиту. Уводи их по азимуту семьдесят один, кривизна
двадцать семь! Дуй!
Тютюка, выражаясь по-земному, сильно волновался. В связке с мудрым и
опытным офицером он чувствовал себя защищенным, а тут — одному против двоих.
Хотя по яркости крестов можно было определить, что оставшиеся два плюсовика не
самые сильные, все же они вовсю лупили по усиленной защите. Вокруг ведомой
Тютюкой
полутарелки
искрилось облако из блесток от рассыпавшихся крестов.
Закуклившись вновь в двойную защиту, Тютюка точно выполнял приказ.
— Есть! — завопил стажер. — Попал! Пробил!
— С почином тебя, сынок! — поздравил по ультрасвязи Зуубар Култыга. —
Молодец! Присоединяйся к Шамбалдыге. Плюсовики уходят.
Через двадцать секунд Тютюка проскользнул обратно в субастрал.
Плюсовики уже покинули район боя, потому что вокруг вилось минимум двадцать
ежей. Половины
тарелки
состыковались, и Шамбалдыга похвалил Тютюку:
— Хорошо сработал, вовремя. На прощание, так сказать. Очень я,
понимаешь, боялся, что начнешь искрить с перепугу, все раскидаешь и голым
останешься. Тут они бы тебя и закрестили. А так — молодец, прищучил плюсовичка.
Это, брат, большое дело: на стажировке — и уже отличился.
— Рано трубить в фанфары! — вмешался Култыга из своего
прекрасного
далека
. — Спасибо, конечно, за помощь, но надо возвращаться в зону.
Тарелка
выскользнула в материальный мир, опять свернулась в пылинку
и пошла на посадку.
— Ну и дела! — вздохнул Шамбалдыга, когда на прозрачном экране
возникла световая карта зоны вокруг Светлого озера. — Смотри, вон Сутолокина —
белая точка, а вокруг нее — плюсовой купол. А вот мелочь, пораженная плюсом.
Подсчет!
— Сорок пять единиц.
— Бой-то всего двадцать минут продолжался, — посетовал Шамбалдыга, —
всего! А сколько эта стерва уже наворочала! Где Котов-2?
Тарелка
показала красную точку далеко в лесу, за воротами дома
отдыха.
Шамбалдыга выругался:
— Ангел тебя побери! Он, дуралей, так и попилил мимо нее, как мы
послали... Неуправляемый, можно сказать, на автопилоте. Хорошо еще, что под
машину не попал.
— Ну и что? — удивился Тютюка. — Какая разница? Это ж не оригинал...
— Только врачи и милиция об этом не знают. Они запишут, что Котов
Владислав Игнатьевич погиб в ДТП, а тут наш, настоящий Котов явится.
Представляешь ситуэйшен? Вот так, понимаешь... Ну ладно, давай ему команду на
возвратное движение.
— Есть! — Тютюка подал команду, увидел, как отметка, изображавшая
Котова-2, стала перемещаться в обратном направлении, и доложил: — Котов-2, судя
по траектории, прошел через плюсовой купол Сутолокиной. Он-то как, не поражен
плюсом?
— В нем же сущности нет, — отмахнулся Шамбалдыга, — ничего с ним не
станется. Будем дистанционно работать, чтоб не получить поражение.
— Дистанция великовата будет. Прохождение сигнала затруднится.
— Набросим мощность, попробуем отстроиться от помех. Конечно,
трудненько будет, но за то ведь нам и джоули идут, чтоб работали... Ну а пока
Котов-2 передвигается, давай Котова-1 разбудим. Пусть девок долларами обсыплет
и запузыринские останки приберет. Он уже нормально работает, почти как
кадровый...
— А могут его в кадры
...Закладка в соц.сетях
