Жанр: Боевик
Солдаты удачи 09: Автономный рейд
...нял: услышал или нет? — Мне бы зубную щетку и пасту, — сказал я
камере, отвлекая внимание Полянкина от просьбы о сигаретах.
Курить я бросил, но где сигареты, там и зажигалка, а она — серьезное
оружие.
— Нет проблем, — отозвался репродуктор. — Ну, ты уже способен о
делах говорить? Или тебя еще поуговаривать? Смирись. Каждый такое пережил. А
ты — наемник, ты такие дела выполнять берешься, такие тайны узнаешь, что
просто обязан и работодателю дать на себя компромат.
— Ничего себе, — пробурчал я, демонстрируя неохотное примирение с его
правотой и стараясь на самом деле ощутить что-то похожее. Угроза убить ту,
над кем я из-за наркоты измывался, долголетия ему не прибавила. Зато мне
добавила осторожности. Действительно ведь сам пришел. Действительно, если не
хочешь, чтобы тебе врали, не выдавай, насколько тебе не по нутру правда.
— Во что же я, интересно, превращусь, если каждый наниматель...
захочет меня в дерьмо перед видеокамерой окунуть? Это что же: "Перед
употреблением подержать в дерьме"?!
Михуил хохотнул, радуясь завязывающемуся разговору.
Логики и целесообразности в его трактовке событий — на вагон и
маленькую тележку. Если трезво рассуждать, мне и в самом деле, кроме себя,
кроме собственного верхоглядства, винить некого. Что не означало, будто
практические последствия моих промахов сойдут Полянкину с рук. Чихал я на
причины, заставившие его раззявить пасть на кусок, который ему не по зубам
— а я себя по-прежнему считал таковым. Но мне сейчас важнее всего вызнать:
что за человека я мучил, где она, и что с ней сейчас, и что Михуил уготовил
ей в будущем? Но прояснять все надлежало так, чтобы он и не заподозрил о
моей, пока Она в его руках, зависимости от него. Пусть приписывает мою
покладистость компромату, на который мне в данный момент чихать. Я своих
чувств еще не понимал, но знал: пока насчет этой женщины все до конца не
пойму, уже не успокоюсь.
Серега притащил поднос, на котором кроме новой тарелки и чистой,
надеюсь, ложки лежала пачка "Явы" с разовой зажигалкой. Я осторожно
зачерпнул, подул, попробовал, внешне лениво слушая монолог новоявленного
диктора, мать его так... Очень интересно он перешел на "мы", давая понять,
что за ним — сила.
— ...и поняли, что дело, в которое ты встрял, слишком денежное, чтобы
проигнорировать. Начали с простого, сделали поиск по компьютерным базам
данных. Оказалось, что с ожерельем, которое тебя наняли отвезти, все не
однозначно. Такое впечатление, что до недавних пор никто о нем ничего не
слышал. То есть само изделие — подлинное. Сделано ориентировочно лет
четыреста назад. Но имеет ли оно хоть какое-то отношение к царице Тамаре --
большой вопрос. Хотя самое забавное знаешь что?
Я прожевал и послушно спросил:
— Что?
— А то, что... Ты знаешь, сколько взрывчатки достаточно, чтобы убить
человека?
Я знал, но не счел нужным это показывать:
— Граммов сто?
— Три грамма! А в этом ожерелье, в трех бляшках из тех, на которых
крепятся камешки, под золотом было пятьдесят! Причем располагались эти
заминированные звенья возле застежки. Ты понял? Наденет ожерелье нужный
человек, кто-то нажмет кнопочку, и — бэмс! Голова с плеч. А кому его
собирались надеть? Президенту Грузии Шеварднадзе. Сечешь фишку?
Доедая супчик и чувствуя, как после горячего и сытного снова тянет в
дрему, я старался слушать внимательно. Прислушивался и к своим ощущениям. Но
ничего, свидетельствующего о "добавках", не уловил. С жалостью к себе
покосился на сигареты. Мне с таким трудом удалось бросить курить, что
начинать опять просто не хотелось. В смысле хотелось курить, но еще сильнее
хотелось жить без этой привычки. Вообще ненавижу зависимость от чего-то или
от кого-то.
— Ну что? Попробуем наложить руку на страховочку? — добивался моего
участия в разговоре Михуил. — Ты представляешь, как все просто? Звоним тем,
кто тебя нанимал, и говорим: вы нам полстраховки, которую получите, а мы вам
ожерельице назад. И никто не узнает о его начинке. А будете залупаться --
ожерелье отдадим самой страховой компании. Она, чтобы сэкономить, не
откажется выложить за него полсуммы. Но уж тогда, простите, про некую дозу
взрывчатки могут узнать многие! Понял — нет? Куда им деваться-то?!
Беспроигрышное дело. Из семисот пятидесяти тыщ — семьдесят пять, то есть
десять процентов, твои. А? Неплохо за недельку работы?
Мне надо было наладить с ним новые отношения, и я честно попытался это
сделать:
— Михал Федорыч, конечно, я мало чего понимаю. Но если вам
интересно... Очень прошу, давайте вернем им все? Будто ничего не поняли! Из
таких дел живым выходит один на сотню, а то и на тысячу. — Я говорил
горячо, хотя и знал, что впустую.
— Перестань! — не желал слушать Михуил. — Как они нас найдут? Как?
Деньги мы возьмем либо налом, либо так со счета на счет перекинем, что никто
и опомниться не успеет.
Те, кого заворожили деньжищи, даже самосохранение теряют, не то что
слух. Да, есть люди, которых шанс урвать сказочный куш буквально сводит с
ума. Поэтому прочим лучше всего держаться от них подальше. Если, как у меня
сейчас, это нереально, то надо думать только о том, как сорваться с крючка
побыстрее и с наименьшими потерями. Только круглый болван или одержимый не
поймет: как бы Полянкин ни изгалялся, а те, кто позолотил ВВ, чтобы убить
Шеварднадзе, просто обязаны убить не только его, но и всех, кто оказался в
курсе. При современном уровне техники выйти на шантажиста — плевое дело.
Ну, к примеру, деньги-то куда-то должны ведь попасть, верно? Сказочки о том,
что можно незаметно заначить семьсот пятьдесят тысяч долларов, для наивных
дурачков. Нал — еще опаснее. В любую пачку влепят микрочип. Ты их еще и
пересчитать не успеешь, а тебе уже ствол в лоб ткнут. В итоге Полянкин не
только ни гроша не получит, но потеряет и эту свою пещеру Аладдина, и жизнь
в придачу. Оно ему надо?
Мне, пока у него в руках изумрудноглазая Ирина, она же Принцесса, тем
более. И как объяснишь, докажешь, что весь состав "MX плюс", кроме меня, о
шантаже ни сном ни духом? А у Боцмана двое детей, у Пастуха — дочь. Да и
сами ребята не бронированные.
Но ничего этого я объяснять Полянкину уже не стал. Знаю я таких
"партнеров": привилегию говорить неприятную правду они оставляют себе,
заставляя других врать только приятное. И вообще, с сумасшедшими надо
соглашаться. Для начала испуганно посомневаться, а потом тоже загореться
жадностью.
— ...Ты прав, Олег, — наконец вздохнул Михуил. — Небольшой шанс
свернуть себе шею тут имеется. Но ведь выхода-то у нас все равно нет! Ты сам
нас втравил по самые уши. Теперь что вернем мы эти камешки даром, что не
вернем — твою фирму все равно в покое не оставят. Они просто обязаны
считать, что вы все просекли. Значит, либо мы трясемся, живем, поджав
хвосты, ожидая, когда до нас доберутся, и тогда даром принимаем нелегкий
конец. Либо... Либо мы осторожно и скромно берем свою долю, понял — нет?
Неужели мы не сообразим, как получить свой кусок и чтобы наверняка, а? Как
тебе такой вариант?
Говоря "мы", когда речь шла о риске, он, естественно, имел в виду меня.
И там, где о куске, тоже меня — уже поиметого... Я, очень жалея, что не
сдержался и чуть не выскочил из роли продувного, но жадного неудачника,
ответил испуганно — пусть непрошеный "компаньон" побольше о своих
творческих планах выскажется:
— Из меня Джеймс Бонд, как из валенка — смокинг... Жить хочу, Михал
Федорыч. Я лучше на дно уйду. Авось у этих падл более важные дела найдутся.
Не выйдет скрыться, так хоть в крайнем случае — попытаюсь.
В репродукторе раздался протяжный вздох:
— Как ни понимаю я тебя, Олег, но вот этого тебе позволить не могу.
Такой шанс не то что раз в жизни... Нет, он даже не в каждой жизни бывает!
Иметь случай срубить три четверти миллиона, а то и весь миллиончик за пару
пустяков — и упустить его? Это, парень, признать себя мелюзгой. Ты этого не
поймешь, но я такого допустить не могу...
Я прямо видел, как он там слюни пускает. Не мне, понятно, сейчас на
здравый смысл ссылаться, да только я на таких ловцов жар-птиц уже
насмотрелся. Обычно они встречаются в двух ипостасях. С горящими глазенками
и азартно трясущимися губешками — первая. Вторая, итоговая — свежий,
воняющий кровью или разложившийся, воняющий тухлятиной труп. Про который и
не подумаешь, что и "это" тоже когда-то ходило и дышало.
Но — молчу-молчу. Радуюсь, что главное уже понято: эта охота за
грузинскими побрякушками послана мне не ради них самих.
x x x
На войне атеистов нет.
Я не верю, что есть хоть один солдат на свете, который бы не молился,
не взывал к Богу. Как он его при этом называет: Христос, Отец небесный,
Аллах, Судьба, Рок, Кисмет, Природа — дело десятое. Какой душе какое слово
ближе.
Когда вокруг сумасшедшая и нелепая смерть, гораздо легче ощутить над
собой некую силу. Потому что если и не бывает ситуаций беспроигрышных, зато
безвыигрышных — сколько угодно. А какая кому ситуация выпадет, решает --
Он. И как, зачем Он решает то так, то эдак, понять не дано. Поэтому новичкам
действительно везет: они ведь начинают, зная и веря только в то, что "надо
попробовать". Вот Он им и дает фору. Наверное, хочет, чтобы мы все
перепробовали. Наркодилеры тоже первую дозу часто дают даром.
Одно хорошо в моей профессии: точно знаю, что когда-нибудь убьют.
Это помогает быть настороже. Постоянно. Обычный человек, не чуя за
собой вины или охоты, мало бережется. Ему кажется, что его обязан беречь Он.
Таких и машины грязью забрызгивают, и мильтоны, поймав пьяненькими, мордуют,
и жулье на каждом углу обдирает. А я, неся другим в силу профессии то горе,
то смерть, знаю, что хожу по краешку. Каждого встречного вначале вижу как
потенциальную угрозу.
Я выбрал способ жить, высматривая удачу. А чтобы Он ее позволил, нужно
очень старательно прислушиваться к Его правилам и советам — ведь у Него для
каждого из нас особые, индивидуальные правила. Одного он за нечаянно
придавленного муравья в порошок сотрет, другому миллионы людей вроде бы
прощает. Когда я это понял, перестал смотреть назад, спрашивая "почему?".
"Почему — я?" "Почему — меня?" И тому подобное... Все это поиск
ответа в прошлом. А прошлого-то уже нет, сгинуло. Чего о нем гадать? Что,
интереснее и полезнее знать, почему тебя вчера не убили? Или — отчего
завтра жив останешься? Нет, если хочешь пожить, спрашивать надо: "Зачем?"
Когда смотришь вперед, в будущее, меньше шансов упускаешь. Основное --
догадаться: "зачем" именно ты Ему именно в данной ситуации нужен. И не
спутать — Его "зачем" с "зачем" какого-нибудь Полянкина или с собственным.
Около Биноя, например, был у меня случай. Это километров девяносто от
Грозного. Долбанули там боевики колонну военторга. Грамотно управились --
раздробили и, пока каждый осколок вкруговую сам себя защищал, уволокли
десяток баб. Нас, пастуховцев, на вертушке вдогонку кинули. Догнали мы,
высадились, преследуем. Шансы у нас хорошие: теперь, у них в тылу, это как
бы уже мы партизаны, а не они...
Для справки. Наверное, у каждого солдата своя война. Я знаю ребят,
которые бились за то, чтобы дожить до следующего обеда. За погоны. За
деньги. А кто-то хотел всего лишь получить еще одно письмо от девушки.
Пастух научил меня воевать с рабством. И с теми, кто его покрывает,
прикрывает и оправдывает. И с теми, кому собственное невежество дороже
жизни.
Это при том, что понимаю: как бы там наши вояки ни причитали, что в
Афгани и в Чечне политики победу отняли, когда она вот-вот закончиться
должна была, — трепотня. И Лебедь поступил как настоящий генерал. Он после
захвата территории заставил взяться за работу политиков. Не его вина, а наша
общая, что мы себе выбрали таких политиков, которые умеют только врать и
брать. Или наоборот.
Армия — не скальпель, а кувалда. В антипартизанской войне она не
выиграет никогда. Не знать этого — попусту подставлять под пули мальчишек,
которые, чтобы выжить, вынуждены звереть. Особенно если мы, допустим, в
приличном доме приличной вроде бы чеченской семьи вдруг находим яму, в
которой рязанский мужик пятый год рабство отбывает. Будь я ментом или судьей
— я бы припомнил какие-нибудь параграфы. А я солдат. Я на войне. Беру
гранату, и то, что мой земеля для них наишачил, взлетает обломками и пылью.
И лучше при этом хозяину дома, хозяйке и их детишкам резких движений не
делать.
Не нравится? Так езжайте туда сами. Проводите разъяснительную работу,
что рабство — это не есть хорошо. С ними, с рабовладельцами. Из ямы вас
хорошо будет слыхать. А мне про то, что дети не виноваты и жены тут ни при
чем, не надо. Потому что у меня в голове армия не мысли, а рефлексы
воспитывала. Сначала стрелять и только потом, если время будет, смотреть, в
кого попал. И я, в свою очередь, не разъяснения, а рефлексы внедряю. Чтобы с
детства запомнили: если в яме один русский сидит, то обязательно и второй
придет. Ага, на танке или с гаубицей. И тогда уж, если сам ты никого в яму
не сажал, не обессудь: учись выбирать соседей.
Конечно, ихнему населению это не нравится, конечно. У рабовладельцев
души тонкие и чувствительные. Конечно, наши отцы-командиры послушно
разъясняют, что зазря пострадавшие жители плодят мстителей-партизан. Но у
них, у командиров то есть, плохо получается. Тут ведь вот какое дело: те,
кто способен эти разъяснения воспринимать всерьез, быстро попадают либо в
землю, либо в рефрижератор. А выживают только невосприимчивые к подобным
словесам. Поэтому как наш Пастух действовал, когда надо было спешно куда-то
добраться? Он сажал на броню нашего бэтээра самого уважаемого местного
старика. Старейшину тейпа. И все ихнее мирное население знало: вторая пуля
— старикова. И не было случая, чтобы при таком раскладе мы на засаду
напоролись. За что моя мама и я лично Пастуху очень и очень благодарны. Живу
вот.
Но — правда: оккупация не победа, а затишье. Если его не использовать,
чтобы мирное население зажило по-человечески, чтобы научилось рабовладельцев
презирать и бандитов ненавидеть, ничего путного не будет. Но ведь у нас до
сих пор как: кого освободили из рабства, тех по телику показывают. А тех,
кто ими пользовался, их жен и детишек — нет. Почему? Чтобы наши солдаты
зверьем казались. Так пацифистам проще. У них ведь тоже восприятие
черно-белое: вот пусть все будет хорошо, по закону, но без насилия. Ага.
Разбежался. Что-то не припомню гневных речей московских чеченцев против
рабства, как такового. А вот что антиконституционная регистрация в Москве их
возмущает — слышал. Но о рабстве в Ичкерии они что-то помалкивают.
Законники. Может, поэтому и рабов в Чечне не регистрируют?
Суки.
Так их всех Пастух идентифицирует, уточняя: "Увидел ствол — сади!
Пусть лучше его мама плачет, чем твоя".
Аминь.
И Аллах тоже, разумеется, акбар.
Очень мне его модель рая нравится.
x x x
Однако в том частном случае, возле Биноя, роли поменялись. Бандиты на
маршруте, то есть их цель — идти к определенной точке; они пленных взяли,
что для партизан последнее дело, да еще — женщин... А мы в тот момент в
роли партизан. У нас забота святая: мирное население от захватчиков спасти.
Задача при этом только одна: максимальный урон противнику, трофеи (пленных)
сгрести и — ходу. Никаких территориальных притязаний. Ну и минус
партизанский — тоже наш: времени в обрез. Потому что супостатам ничего не
стоит пленных порешить. Не обсуждая, но давая себе отчет во всем изложенном,
мы на это дело, на освобождение пленных то есть, шли с энтузиазмом.
Поэтому Пастух, рискуя чуть сильнее обычного, высадился с нами вплотную
к ихнему арьергарду и попер почти в лоб, связывая заслон. А майор Куликов,
тоже наш, спецназовский, со своими контрактниками во второй вертушке --
наперерез. Только у него не получилось. Задергалась, задымилась их машина, а
потом огненный столб на склоне — и все. Мусульмане грамотно так отходят. Мы
им не нужны, и нам по всем канонам ловить уже вроде бы нечего, только баб-то
жалко. Свои ведь. Они за денежкой, квартирками и мужьями сюда приехали, не
за муками. И к тому же местность эту мы случайно хорошо знали: в прошлом
году чечены наш батальон тут, возле спаленной турбазы, крепко приперли, а
все потому, что одним хитрым распадочком воспользовались. Вот Пастух меня,
Боцмана, Артиста и еще одного бойца, Васильева, по нему и послал. Задачу
поставил ту же, что была у куликовского неудачливого взвода: обойти, связать
боем до подлета подкрепления. Партизанить, короче.
Остальные в это время должны видимость производить, будто наседают они
по обязаловке и вот-вот намерены отойти.
Мы вчетвером удачно большую часть пути прошмыгнули, а когда уже
чуть-чуть осталось, снайпер уложил Васильева, который шел последним. Я
сперва услышал, как он упал. Оборачиваюсь: полчерепа снесено, хрипит и
ногами сучит. Все. Остальное все вокруг тихо и неподвижно. Впереди — голый
откос, поджимающий фактор времени, и совсем непонятно, где тот снайпер.
Слева ложбинка, еще с прошлого раза выжженная, извивается. Я — туда, потому
как мельче и юрче. Пыхчу вверх, вдруг слышу бряк какой-то за спиной и мушку
меж лопаток чую. Я на такую ситуацию уже тренирован — мигом руки вверх,
встаю, рот набок, чтобы поиспуганнее казаться, и поворачиваюсь. А сзади --
пацан.
Натуральный мальчишка лет четырнадцати, палец на курке карабина, вторая
рука, держащая цевье, удобно так локтем на камушек опирается, левый глаз
прижмурен. Он только чуть-чуть промедлил. Потом рассмотрел меня: маленького,
не выше его самого, дрожащего, ну и перестал щуриться. Размечтался пленного
привести. Денежку, может, потом за меня слупить. Встал, дурачок, винт у
пояса держит, стволом дергает — брось автомат, мол. Моя рука машинально
действует. Вроде просто снимаю лямку своего АКМ, но прихват такой, что мне
его срезать — полсекунды.
И вдруг мне как голос в ухо: "А _зачем_ этот парнишка тебе встретился?"
Про жалость не буду. Маленький он там или большой, не с ним воюю, а с
его карабином. Какая разница, сколько лет тому пальцу, который на курок
нажмет? Не будь этого вопроса — "зачем?", я бы его срезал и не каялся. Но
коль вопрос проявился, всякие "почему" побоку. Все еще "панически" дрожа,
откладываю автомат подальше. При этом движений делаю много, беспорядочных и
суетливых. Чуток жду, а когда ствол его карабина пошел вниз, взвиваюсь в
косом прыжке и врезаю ребром сапога мальчишке в грудь. Он — на спину,
головой о камень. Я его винтовку отбросил, посмотрел: еще дышит. Опять-таки,
думаю, раз он мне для чего-то нужен, надо тащить. Зачем — не ведаю, но раз
нужно... Руки-ноги стянул, на хребет взвалил и — дальше. Карабкаюсь,
задыхаюсь. Возле гребня опять крутая голая плешь. Делать нечего. Без ноши я
бы ее втрое быстрее, зигзагами, проскочил. Но — тащу. И тут на полпути
снайперская пуля. В метре от головы — так каменной крошкой и брызнула.
Вспотел я так, что аж в сапогах захлюпало, но не верю, что он просто
промахнулся. Пугает! Чтобы просто пацана пожалел — вряд ли: война. Но коль
он мажет, то, не тратя сил на петли, жму прямиком. Он еще пару раз пугнул,
даже ляжку мне задел, но это я уже по другую сторону гребня заметил.
Скатился за гребешок, вижу внизу теток наших — табунком сбились. И
всего двое "чехов" с ними. Один причем какую-то уже завалил и жизнерадостно
трахает. Судя по мордам и чалмам — иноземные. Арабы какие-то. Мусульмане --
они ребята горячие, когда на бабу залазят, так просто живут этой минутой.
Впрочем, как и все другие наемники тут: никто ж точно не знает, какая именно
у него минута выдастся последняя. Но мусульмане — разговор особый. В
мусульманских краях острейший дефицит на свободных баб. Больших денег там
это удовольствие стоит. Для них женщины, что для наших — водка. Если б наши
ящик белого отхватили, неужто не остограммились бы первым делом? Мусульмане
сами почти не пьют и наемникам своим запрещают. Больше о малодоступном для
них сексе мечтают. Вот и напарник трахальщика — не столько стерег, озираясь
по сторонам, сколько бесплатной эротикой наслаждался. Сплошная заря
цивилизации, естественный отбор: победитель урвал самку и спешит осеменить,
пока цел. Война.
Мальчонку я сбросил в ложбинку, так, чтобы и скатиться не мог, и не
нашумел. Сам же проскользнул вниз, быстренько от сторожей избавился, а баб
матюгами и пинками назад погнал, к Боцману с Артистом. Однако тетки не
хотели в сторону стрельбы бежать. Как своего увидели, так сразу же и
возомнили, что кого-то интересует их мнение. Вот есть у баб нутряная
потребность права качать — с теми, кто им это позволяет. Только что стояли
и ждали, не рыпаясь, пока их разложат, а стоило русскому мужичку появиться
— и закудахтали. В основном о том, что, мол, лучше бы отсидеться в
кустиках. Да и мой невзрачный вид уверенности в них не усилил. Но когда они
узрели здоровяка Боцмана, когда Артист им лучезарно обрадовался,
воодушевились и зашевелили задами охотнее.
...Я так и не знаю точно, почему та снайпера меня упустила. Потом мы на
ее лежке нашли осколки зеркальца со следами пудры — от косметички. Бабы
есть бабы, они чего только с собой не таскают. Однажды возле одной
снайперши, разметанной прямым попаданием, мы нашли целехонький маникюрный
набор, инструментов на тридцать.
Боцман, романтик, теорию выдвинул, что снайпера та — мамаша или сестра
моего юного пленителя и он у нее — последний. Не знаю. Да и плевать. Мне
другое существенно. Опять подтвердилось: каждый, кто мне попадается под Его
присмотром, может от чего-то или кого-то меня заслонить. С тех пор я
стараюсь твердо придерживаться пределов необходимости. Убийства в
большинстве случаев от "почему". Для будущего же, ради "зачем", они
бесперспективны. Потому что ничего не дают, а только отбирают. И жизнь, и
возможности.
x x x
Помалкивая в ожидании, когда Полянкин родит что-нибудь конструктивное,
я слушал его вполуха. Сосредоточился на попытке разглядеть хоть какой-то
смысл в этом ералаше с кейсом, подпольем, сексом, шантажом и грузинскими
драгоценностями. Искал хоть какую-то взаимосвязь, позволяющую высчитать цель
событий. Еда помогла, информация отвлекла, и мысли о зеленоглазой куда-то
нырнули. Утихла смута, возникшая от желания опять ее увидеть и
почувствовать.
Понять — "зачем" для меня означало выяснить, как мы все в этой истории
взаимоувязаны. Что мне-то самому делать — и в первую очередь сейчас, и
вообще. Зачем мне Полянкин с его страстным желанием наложить лапу на деньги
покушавшихся на Шеварднадзе? И зачем те, кто заготовил эту бяку, наше "MX
плюс" выбрали?
— ...придется тебе мне помочь. Не даром — ручаюсь, что свою долю
получишь. Только не вздумай дурить: кроме видеопленки, которая тебе срок за
изнасилование гарантирует, будет еще и трупешник. С тем ножичком, который ты
на руке носил, — это верное пожизненное. Или пуля при попытке к бегству.
Если вынудишь... С другой стороны, все, что у меня есть, в твоем
распоряжении. Включая телок — в любом виде и любой масти-размера. Я так
понял, что они, после денег разумеется, представляют для тебя главный
интерес?
Откровенно хмурясь, когда он пугал, на последних словах я расцвел. Пора
соглашаться — якобы от того, что некуда деться и от перспективы заработка.
Оживившись, дал понять, что начинаю серьезный торг:
— Бабы, конечно... Это хорошо. Но интересно:
что другое из того, чем вы, так сказать, располагаете, в моем
распоряжении конкретно. В денежном, так сказать, выражении?
— А зачем тебе деньги? То бишь ты о каких деньгах?
— Как о каких? Почему всего десять процентов?
— А кто тебя спас, разминировав и во всем разобравшись? Я ж не один
тут. Да и подстраховать тебя нужно будет. Вот и получается, что всего, с
тобой, нас десятеро. Ну и всем поровну.
Так. Значит, те, кто видео налаживал, тоже в доле. Это хорошо.
Но важно было показать, что я всерьез проникся его замыслом. А когда
проникаются всерьез, хотят получить побольше:
— А кейс-то кто добыл?! Мне ж еще друзьям нужно отстегнуть: они ж тоже
засветились. На них же тоже охота пойдет!
— Так мы же кейс вернем, забыл, что ли, бестолочь? — не на шутку
разозлился Михуил.
— Ага, я — бестолочь. "Так, мол, и так, — скажу я своим парням, на
которых заказчики наедут. — В кейс я заглянул, но что увидел, вам не скажу!
Сам получу кусок, а вы пока тут, в уголке, тихонько посидите, не мешайте".
Ну и кто я буду после этого? Да и вы — долго ли протянете?
Повисла такая пауза, что я чуть не рассмеялся: мордатый Михуил явно
забыл о моих соратниках.
Интересно, с чего это он мне баб чуть ли не по каталогу предлагает? У
него что здесь, особый бордель, что ли? Вот тихушник. Никогда бы про него
такого не подумал. Бордель — это серьезно: с одной стороны, засветиться
легче легкого, но с другой — богатые связи, опыт и вышибалы всякие. Короче,
змеюшник. Похоже, влип я по самую маковку.
— Гхм-гм! — откашлялся наконец репродуктор. — Ты говоришь о своих
компаньонах по охранному агентству?
— Ну!
— Боишься их?
— Не то слово! — Я поежился, не боясь переиграть. Мне ли не знать,
каковы мои друзья во гневе.
— Тогда... Давай считать, что все вы в доле. А ты просто один из них.
Чего молчишь?
— А что тут говорить? Я за них решать не могу. Но очень сомневаюсь,
чтобы они при таком раскладе согласились на одну десятую.
— Сколько же вам нужно? — Голос Михуила изменился.
Посуше стал, собраннее. Появилось ощущение, что до этого я в нем
ошибался: не забывал он о моих друзьях. Ждал, гад, когда и в связи с чем я
сам о них вспомню. Проверял. Если так, то его заинтересованность во мне
становилась понятнее, а тот, кто за ним, кто решал и ниточки дергал, делался
опаснее. Не верил я, что и бордель, и странные, походящие и непохожие в то
же время на тюремщиков охранники — это дело рук Михуила. Все ж таки, болтая
за выпивкой, человек хорошо раскрывается. Не похож Полянкин на человека,
способного организовать подобное. Попользоваться — верю, может. А создать
— вряд ли.
— Почем
...Закладка в соц.сетях
