Жанр: Боевик
Солдаты удачи 02: Гонки на выживание
...урцевский.
— Все в порядке, Владлен Иванович!— не без внутренней гордости бодро
сообщил Стенин.— В девять утра наш
самовар
отправился по назначению.
— Да, я знаю,— сказал Курцевский.— Только вот какая штука, Роберт
Николаевич… Мне сейчас сообщили из Кубинки, там у них какие-то неполадки с
нашим
илом
. Причем достаточно серьезные, что-то с гидравликой. Ремонт займет не
менее пяти дней,
— Ну, так в чем дело?— спросил Стенин.—
Самовар
под охраной, никуда он
не
денется.
— Все так,— усмехнулся генерал,— только мы тянуть с запуском никак не
можем.
— Так что будем делать?— поинтересовался Стенин.
— Есть возможность использовать
Руслан
. Только не из Кубинки, а из
Чкаловской.
— Ну а какая разница?— не понял Роберт Николаевич.— Тут же, как
говорится,
что поп, что батька…
— Вот именно,— сказал Курцевский.— Просто я считал своим долгом
предупредить вас, что мы меняем схему доставки.
~— Ну спасибо, что предупредили.
Они распрощались, и до середины дня Стенин не вспоминал об этом звонке.
Но
через несколько часов, непонятно почему, он ощутил вдруг необъяснимую тревогу.
Он вновь и вновь перебирал в памяти, восстанавливал каждое слово этого
утреннего
разговора и не мог понять, что, собственно, насторожило его, что встревожило.
Время шло, волнение не стихало, но лишь усиливалось. Он ходил по кабинету
и
наконец, кажется, понял: интонация! Сам голос Курцевского! Какое-то непонятное
скрытое напряжение в нем. Отчего, почему? Может быть, просто показалось? Да и
мало ли причин для каких-то переживаний у такого человека, как Курцевский.
Однако успокоиться не удавалось. Он связался с начальником аэродрома в
Кубинке, с которым был давно и хорошо знаком, но тот ни о каких неполадках
специального Ил-76 не знал. А к услышанному отнесся на удивление благодушно,
утешив Стенина тем, что у всех
илов
, как и у любой машины, где-нибудь
что-нибудь маленько барахлит, однако же летают, не падают, драматизировать тут
нечего.
— Уж как-нибудь довезут мои летуны вашу
керосинку
,— заверил он.— На
другом
иле
.
— Да нет,— вздохнул Стенин.— У. нас тут кое-что изменилось. Повезут уже
не
ваши.
Все это было странно, и Роберт Николаевич, набравшись духу, решил
позвонить
Клокову. Но не успел он поднести руку к трубке, как своим особым сигналом
басовито загудел телефон правительственной связи, еще с советским гербом на
диске. Это был Клоков.
Поздоровавшись, он попросил генерального конструктора, отложив все дела,
срочно приехать к нему в Москву для очень важного разговора.
— Просто удивительно!— воскликнул Стенин.— Своим звонком вы опередили
меня
буквально на несколько секунд. Тут, понимаете, в сущности, ерунда, конечно…
— Что-то мне голос ваш не нравится, Роберт Николаевич. Что случилось?
Стенин вкратце изложил ситуацию и причину своей непонятной тревоги.
— Да бросьте вы!— засмеялся Герман Григорьевич.— Какая, в конце концов,
разница? Чкаловская так Чкаловская. Груз под охраной. Военные теперь его
фактические хозяева, пусть везут как хотят. А вы садитесь в машину и
приезжайте.
День уже кончался, но срочный вызов одного из первых лиц в правительстве,
по сути, был приказом, а после того разговора тет-а-тет в кабинете у Клокова—
и
подавно. Хотел того Стенин или не хотел, в глубине души он прекрасно понимал:
все, что пришло к нему, все, чем он обладал теперь, напрямую связано с тем
разговором, когда, сумев не назвать кошку кошкой, они заключили с Клоковым
тайный сепаратный договор, основным условием которого должна была стать его,
Стенина, абсолютная преданность.
Быть обязанным, быть зависимым— разумеется, радости в этом было мало. Но
было и еще нечто, что сделало их с Клоковым не просто партнерами, союзниками и
соратниками, но и… соучастниками. Их связывали теперь не только деловые
отношения. Их связал Черемисин, его судьба низверженного патриарха,
отправленного ими на покой.
Да, они не назвали тогда кошку кошкой, и тем не менее кошки скребли на
душе
у Стенина. Он не хотел чувствовать себя предателем, интриганом, но дело было
сделано. Единственное, чем он пытался утешить и уговорить себя,— это то, что
их
руками был исполнен закон жизни, непреложный закон диалектики.
Они завершали уже четвертый или пятый круг по реке на борту теплоходика
Москва‑17
, когда к ним в нижний салон спустился капитан.
— Ну, как вы тут? Еще долго будете?
— Можем доплатить,— сказал Артист.
— Я-то не возражаю,— блеснул глазами капитан.
— Ну что ж, алаверды,— кивнул Пастух и протянул ему еще сотенную.
— Ну так вот,— сказал капитан, пряча купюру.— Я чего заглянул… Прошла
радиограмма по всем судам. Менты досматривать будут на всех пристанях и
дебаркадерах. Так что, если что… соображайте сами.
— То-то ты мне сразу понравился, капитан,— серьезно сказал Пастух.—
Может,
где-нибудь высадишь нас?
— Не имею права. Категорически запрещено. Да и негде.
Он повернулся и пошел к трапу. Уже поднявшись на несколько ступенек,
обернулся:
— Ближайшая пристань— Ленинские горы. Там народу будет навалом. Запущу к
вам в салон… И потом, может, этих, фараонов, еще не будет?
— Слушай, кэп,— сказал Пастух,— такие досмотры часто бывают?
— Случается. Если тревога по всему городу. Когда большая облава, крутых
ловят… Ну давайте, подходим. Сейчас швартовка будет.
Все шестеро переглянулись. Ни слова не говоря, Пастух с усилием опустил
стекло иллюминатора. В салон ворвался свежий речной воздух.
— Жаль,— сказал он,— очень жаль. С этими словами он вытащил из-под полы
куртки стальную черную коробочку сложенного автомата. Иван вытащил точно такую
же коробочку, и через мгновение
ПП-95М
отправились на дно Москвы-реки. Вслед
за ними полетели и две трофейные рации и пистолеты, полученные от Голубкова.
Пастух понюхал руки. От них исходил явный запах оружейной смазки и РЧС—
раствора чистки стволов.
— Ну и запах!— хмыкнул Иван.— А вот с долларами что делать? У каждого по
пачке. Ни документов, ни расписок, ни квитанций.
Теплоход медленно подходил к дебаркадеру. Муха перебежал к борту
швартовки,
глянул в иллюминатор.
— Точно, менты! Усиленный наряд.
— Ха!— вдруг вскрикнул Боцман.— Все бабки мне! Да живее!— С этими словами
он извлек из внутреннего кармана большой, чуть не в пол-ладони, памятный
медальон призера победителя гонок на выживание.— Авто выиграл? Выиграл.
Загнал?
Загнал. Как говорится,
моя вещь, хочу— крашу
. Вот и бабки. Награждение
должны
были по телеку показывать, в новостях спорта. А вот еще доказательство.— И на
его жесткой ладони появилась цветная карточка
Поляроида
— Боцман в белом
костюме у своего
форда
.
— Такая тачка не тянет на шестьдесят штук,— сказал Муха,— сам знаешь.
— А, ладно, обойдется.
Теплоход ткнулся бортом в причал, взревел и захлебнулся дизель.
Послышались
голоса, топот ног. Вполне возможно, вся эта ментовская катавасия была затеяна
из-за них.
— Надоела мне Москва,— вдруг заявил Трубач.— На волю хочу, на простор.
— Лучшее средство от всех депрессий— вот такие трое суток,— усмехнулся
Перегудов.— Все психозы как рукой снимет.
— Ну что, пошли сдаваться?— сказал Пастух. Они стали подниматься друг за
другом по трапу. Вышли на верхнюю палубу к ограждению фальшборта, легко,
пружинисто, чуть снисходительно улыбаясь, сбежали по трапу на дебаркадер.
Менты
трясли всех подряд, мужчин и женщин, просматривая документы с подчеркнутой
хмурой серьезностью.
Пастух, а за ним и остальные полезли в карманы, достали красные корочки
общегражданских паспортов, а у кого были— и заграничные. Артист вдруг
замешкался, отстал, и это не прошло мимо внимания блюстителей порядка. Один из
милиционеров шагнул к нему:
— Ваши документы.
Семен растерянно смотрел то на товарищей, то на милиционеров. Он хлопал
себя по бокам, рылся в карманах, пожимал плечами. Пастух чувствовал, что их
уже
профессионально взяли в незримое кольцо, отсекли от остальных. Он шагнул к
Злотникову:
— Ну что у тебя?
— А фиг его знает!— нервно пожал плечами Семен.— Ни паспорта, ни черта…
Видно, выронил где-то.
Один из милиционеров, видимо, старший в наряде, криво усмехнулся:
— Знаем мы вас! Вечно вы то роняете, то теряете. Ты откуда? Из Грузии
небось? Или армян?
— Азебарджан!— огрызнулся Артист.
— Регистрационное удостоверение, быстро!
— Слушайте, лейтенант,— вмешался Боцман.— Вы что, не видите, москвич он.
Просто паспорт с собой не взял.
— С таким шнобелем надо брать,— хохотнул лейтенант.
— Во!— вскрикнул Семен.— Тоже мне, нашли
лицо кавказской
национальности
!
У вас рация— свяжитесь с Центральной, сверите адрес, данные паспорта я помню…
— Щас прям!— оборвал начальник наряда.— Делать нам нечего! Вот возьмем
тебя
на тридцать суток, тогда и разберемся.
Но Артист, незаметно подмигнув своим, вдруг качнулся, как пьяный, толкнул
плечом дюжего парнягу в бронежилете с автоматом и как бы на миг повис на
Пастухе, успев шепнуть:
— Сваливайте, живо! С Трубачом!— и внезапно рухнул на дощатый причал.
Милиционеры отпрянули. А Семен вскочил, будто подброшенный подкидной
доской
и кинулся в толпу. Вскрикнули женщины, чья-то услужливая нога высунулась,
намереваясь сделать убегающему подножку, но Артист перепрыгнул ее и кинулся
вверх по гранитной лестнице. За ним следом метнулся и Олег Мухин.
— Рвем когти!— хриплым шепотом быстро проговорил Пастух и помчался вверх
по
гранитным ступеням противоположной лестницы, выходящей на набережную. Трубач,
Боцман и Док, не рассуждая, бросились за ним.
Артист миновал верхнюю ступеньку, без труда оторвавшись от
преследователей—
физподготовка у тех была явно не та.
— Стой, стрелять буду!— кинул в спину старший под визг шарахнувшихся в
разные стороны прохожих. И тот, что был с автоматом, на бегу передернул
затвор.
Злотников тут же остановился и присел на гранитный парапет, с улыбкой
поджидая парней в голубых рубашках с погонами. Те подскочили, заломили ему
руки.
— А в чем, собственно, дело?— благодушнейшим тоном, уже не делая попыток
вырваться, с удивленной улыбкой повторял он.— Ничего не понимаю! Хватают
граждан
средь бела дня, применяют насилие…
Один из наряда с садистским наслаждением вытянул его резиновой дубинкой
по
спине.
— Ой-ей-ей!— даже не поморщившись и все так же улыбаясь, воскликнул
Артист.— Господа! Граждане! Обратите внимание! Лупцуют мирных людей ни за что
ни
про что! Чем я провинился, что нарушил?!
Дрожа от нервного возбуждения, рядом стоял и Муха, сбитый с толку
метаморфозой, внезапно произошедшей с товарищем. Как водится, из мгновенно
возникшей толпы послышались сердобольные женские голоса:
— Совсем озверели! Избивают людей!
— В чем дело?— выступил дюжий мужик, не иначе свой брат, офицеротставник.—
Что случилось, капитан?
— Без документов, хотел удрать…
— То есть в каком смысле без документов?— часто-часто заморгал Семен.—
Пожалуйста, вот мой документы. Скажите лучше— мой нос вам не понравился.
Может,
он мне и самому не нравится, что ж теперь делать? Что выросло— то и есть.
В толпе засмеялись.
— Ты мне тут цирк кончай!— рявкнул лейтенант.— То у него нет документов,
то
они есть!— Он торопливо пролистывал странички новенького паспорта.— Та-а-к,
та-ак… Злотников Семен Львович… прописан— Вавилова, тридцать семь… квартира
сто
сорок восемь… А чего тогда убегал?
— Испугался очень,— развел руками Артист и подмигнул Мухе.— Нервы, знаете
ли… проблемы… Трудное детство…
Лейтенант, видно, не знал, что делать.
— Подожди,— вдруг спохватился один из его подчиненных.— А остальные-то
где?
Их же вроде еще четверо было.
До лейтенанта вдруг что-то дошло.
— У с-сука!— заорал он на Семена.— А ну в машину!
— Да почему,— кинулся к ним Муха,— почему в машину, какую машину?
Товарищи,
да помогите вы, это ж полный беспредел!
— И этого тоже в машину!— вновь заорал лейтенант.
— Ну так и я с вами!— гаркнул мужик, похожий на отставника.— А то знаю—
привезете сейчас, изметелите парней, а после с вас и взятки гладки.
— Да, да, поезжайте!— закричали в толпе.— Поезжайте обязательно!
— Вы из какого отделения?— подскочила какая-то дамочка в дорогих очках.—
Я
тоже поеду!
— Спасибо вам большое!— обернувшись, сердечно поблагодарил их Мухин.
Их затолкали в два патрульных милицейских
жигуленка
, и машины тронулись
с
места.
— Артист он и есть Артист,— переводя дух, сказал Пастухов, выглядывая из
арки соседнего дома.
— Что-то я ничего не пойму,— сказал Боцман,— Чего это он?
— А ты подумай,— строго ответил Пастух. Боцман подумал, но на лице его
сохранилось прежнее недоумевающее выражение.
— Тьфу!— плюнул Док.— И до меня только сейчас дошло!
Дорожный патруль
!
Колькина будка у них наверняка есть. Отвел Артист от нас этих архаровцев. Ну а
дальше-то что будет? Нас же осталось двое и двое.
— Как-нибудь выкрутятся ребята. Брать их не на чем.
— Ну да,— сказал Док,— если только не подвалят те, что заявились ночью.
— Надо деваться куда-то,— сказал Боцман.— Фото в
Патруле
— не хрен
собачий. Колькина личность наверняка теперь у каждого постового.
Артиста и Муху привезли в обычное замызганное отделение. Их уж собрались
пихнуть за решетку в дежурке, где полным-полно было всякого лихого уличного
народа, но Артист закричал, что требует начальника, сейчас же, немедленно, что
творится, мол, форменный произвол, и его с Мухой оставили перед барьерчиком,
за
которым сидел унылый дежурный, одуревший от криков, матерщины и расквашенных
пьяных морд. Лейтенант, перегнувшись, что-то пошептал коллеге, и тот протянул
ему листок протокола о задержании, но отставник, решивший грудью встать за
правое дело, вдруг гаркнул привычным командирским басом:
— Товарищ дежурный! Я свидетель, и вот эта дама— тоже. Мы все видели.
Ребят
взяли ни за что.
— Ну, так в чем дело?— закрутил головой дежурный, попеременно переводя
взгляд со скромно сидящих задержанных на свидетеля-доброхота и ретивого
лейтенанта.— Давайте объясняйте…
Артист поднялся, и с доверительной улыбкой обратился к нему как к
полноправному вершителю истинной справедливости.
— Понимаете, лейтенант, я мог бы, конечно, жаловаться, мог бы устроить
грандиозный скандал… Но это не нужно ни мне, ни вам, верно?
— Ну, говорите, говорите, в чем дело.
— Ваш товарищ потребовал документы,— начал Семен.— Я предъявил документы,
они у вашего лейтенанта— мой паспорт и паспорт моего друга.
— Ничего не понимаю.— Дежурный даже глаза прикрыл: пытаясь
сосредоточиться.
— Ха…— выдохнул Семен с вековой скорбью в глазах.— В общем, разрешите мне
позвонить.
— Кому?
— Родственнику, дяде… Вы же не можете отказать гражданину в такой мелочи.
— Давайте номер, я сам наберу,— сказал дежурный.
Семен назвал семь цифр. Это был тот самый телефон, которым они имели
право
воспользоваться только в крайнем случае.
Артист и Муха с нетерпением смотрели на аппарат. Наконец дежурный сказал
в
трубку:
— Здравия желаю! Дежурный сто восемьдесят первого отделения лейтенант
Квашнин.— Поднял глаза на Артиста:— Кого позвать?
— Дядю Костю.
— Здравствуйте, дядю Костю позовите,— продолжил дежурный.— Дядя Костя?
Гражданин Злотников Семен Львович приходится вам племянником, так? Он
находится
у нас, задержан. Передаю трубку.
— Что стряслось?— быстро заговорил на том конце провода Голубков.— Куда
вы
делись? Докладывай, племянничек!
— Беда,— дрожащим от волнения и обиды голосом проговорил Артист.— Вы меня
хорошо слышите, дядя Костя?
— Слышу хорошо, говори!
По голосу Артиста Голубкову стало ясно, что произошло действительно нечто
непредвиденное и чрезвычайное.
— Шли мы по городу с ребятами, а тут ни с того ни с сего пришлось
прощаться
и расставаться. Мы туда, а они— сюда. Понимаете?
— Не совсем,— сказал Голубков.— Скажи яснее.
— Были мы все вместе, а теперь, как в песне—
ты налево, я направо, ну и
до
свидания
.
— Вы чего это, чего мелете?— вскинулся дежурный.— При чем здесь песни?
— Понял тебя,— наконец сориентировался Голубков.— Вы разделились?
— Ну да, да!— воскликнул Семен.— Мы-то думали к Быкову заехать. А тут,
оказывается, еще и Валерий Павлович вызывает, ну тот, знаете?.. Летчик. Друг
нашего дяди Мони! Хоть разорвись!
— Понял, понял,— воскликнул Константин Дмитриевич,— все понял. Ну
спасибо,
племянник, ну удружил! Тащись теперь невесть куда. Ладно. Сидите там в
отделении
и ждите меня. Сейчас приеду, попробую договориться…
Артист вернул трубку дежурному. Он и Муха не слышали, что сказал
полковник
Голубков лейтенанту, но лицо последнего сразу смягчилось.
— Вы уж извините нас. Видно, ошибочка вышла,— сказал дежурный, возвращая
им
паспорта.— Можете идти. И вы, граждане свидетели. Все свободны. А ты,
Баландин,
в другой раз смотри, кого хватаешь…
Однако, к удивлению дежурного, задержанные уходить не спешили. Они
остались
в милиции, скромно сидели на продавленных стульях около дежурной части, тихо
переговаривались и поглядывали на часы в ожидании Константина Дмитриевича.
— Понял он?— спросил Муха.
— Да вроде…— кивнул Артист.
— Слушай, а при чем здесь какой-то… дядя Моня?
— Не врубился?— улыбнулся Артист.— Это станция Монино, как раз рядом с
Чкаловской. Олег мотнул головой и усмехнулся.
Звонок Артиста по спецтелефону был для полковника Голубкова самым
радостным
событием этого тяжкого дня. На много часов он утратил связь с отрядом
Пастухова.
В то же время это известие еще туже затягивало запутанный узел, который им с
Нифонтовым надлежало развязать.
Как следовало из сообщения Артиста, на горизонте внезапно возник аэродром
в
Чкаловской. Что еще могло скрываться под
Валерием Павловичем
и
дядей
Моней
,
как не эта крупнейшая воздушная база, которую он узнал как свои пять пальцев
за
многие годы, когда улетал с нее в Афганистан, Литву, на север и на юг, а в
последние годы— в Чечню и Таджикистан. Сообщение Артиста как будто мгновенно
соединило в замкнутую цепь разрозненные провода. Последние месяцы они
отслеживали и брали на заметку буквально всякую мелочь, так или иначе имевшую
отношение к ракете
Зодиак
, ее двигателю
РД‑018
и топливу ФФ-2.
И как выяснилось, именно с аэродрома в Чкаловской был намечен вылет
гигантского военно-транспортного самолета АН-124
Руслан
с разобранной
ракетой
Зодиак
и макетом двигателя на борту. Как было решено на заседании
правительства, это новейшее изделие военно-космической технологии отправлялось
прямым рейсом в Сингапур, на открывающийся через неделю международный салон.
Два милицейских
жигуленка
унеслись куда-то по набережной, увозя Муху и
Артиста.
— Эх,— воскликнул Пастух,— хотел бы я знать, случайная была проверка или
по
нашу душу.
— Теперь не узнаем,— сказал Док. Они быстро уходили дворами в сторону от
Москвы-реки.
— И попрощаться не успели,— вздохнул Трубач.— Когда увидимся-то теперь?
Никто не ответил ему. Но все подумали одно: увидятся ли вообще
когда-нибудь.
— Йё-о!.. Да у них ведь и денег-то нет,— вдруг вспомнил Боцман.— Ни
копейки
не осталось.
— Не гони печаль,— оборвал его Пастух и нервно потер щеку.— Надо дать
знать
дяде Косте. Семка и сам сообразит, но лучше подстраховаться.
Они нашли телефон-автомат, предусмотрительный Боцман достал из кармана
несколько жетонов. Пастух набрал номер, подождал…
— Не берет трубку.
— Как поступим?— спросил Док.
— Ну а что, собственно?— пожал плечами Пастух.— Задача поставлена, цель
ясна. Что еще надо? Работаем в автономном режиме. Не привыкать…
— Однако опасно шибко, начальник,— с
чукотским
акцентом заметил Боцман
и
цыкнул зубом.
— А что теперь не опасно? Выхода нет,— покачал головой Пастух.
Они проходили мимо детской площадки. Никого не было там. Пустая голубая
лавочка стояла под кленом.
— Ну что?— вздохнул Док.— Видно, и нам расходиться теперь. Разделимся по
двое, дождемся часа пик, а после… Ну, присели на дорожку.
Они сидели на голубой лавочке плечом к плечу, глядя в солнечное небо, на
зелень листвы, на дома, на какие-то заборчики… Чье-то белье чуть колыхалось на
веревке, в песочнице валялось забытое малышом зеленое пластмассовое ведерко…
Город жил, чего-то ждал, на что-то надеялся. И никто знать не знал, что
предстояло им.
Сидели не шевелясь, впитывая в себя эти минуты сосредоточенного
безмолвия.
Пастух встал.
— Все, парни! Обнялись, разошлись! Все четверо поочередно крепко стиснули
друг друга, коротко взглянули в глаза, кивнули и быстро, не оглядываясь,
зашагали по двое в разные стороны.
— Слушай, Боцман,— сказал Пастухов, когда они вышли на какую-то
неприметную
улицу,— ты сколько раз бывал на аэродроме в Чкаловской?
— Что я, считал?— пожал плечами Хохлов.— Раз двадцать, может. Улетал,
прилетал… Ты это к чему?
— А вот припомни, Митя, много ты видел там штатских? В пижонских
шпаковских
курточках и джинсах
леви-страус
?
— Эх,— стукнул себя по лбу Боцман,— что же делать?
— Как говорит Артист,
за что люблю я наши времена
… Лично я люблю их за
свободу выбора и широту ассортимента. Кстати, и время убьем. С барышнями
побазлаем… Знаю я один такой неприметный магазинчик.
Минут через сорок они уже переодевались в подсобке магазинчика,
заваленной
разным привозным и нашим тряпьем.
Пастух сбросил свою легкую куртку и уже хотел было напялить
серо-буро-зеленую пятнистую робу, когда Боцман вдруг засмеялся.
— Запасливый ты, как моя бабка. Тоже вечно булавки за подкладку
вкалывала.
И он показал серебристую булавочную головку на внутренней стороне полы
старой куртки Пастуха.
Пастух поднес ее к глазам.
— Вот так клюква, блин!— Он вытащил булавку.— Вот ведь как интересно.
— Думаешь,
клоп
?— спросил Боцман.
— И думать нечего. Когда только успели приладить? Надо вспомнить. Хотя бы
попытаться.
Он напряг память, но ничего в голову не приходило.
— А ну подожди,— сказал Пастух и снова надел эту куртку.— Где она была?
Вот
тут? Ну-ка, Боцман, попробуй потяни за фалду.
И едва Хохлов прикоснулся к его куртке в том месте, где была булавка,
Пастух тотчас вспомнил то же ощущение минувшей ночью— он поднимался по
железной
лесенке в вагон, когда чья-то рука вот так же потянула за куртку.
— Вспомнил!— воскликнул Пастух.— Это тот, с
мицубиси
, который встретил
нас. И думать нечего— он!
— Что теперь делать с ней?— спросил Боцман.
— А ничего.
Пастух бросил булавку на пол и расплющил ее подошвой нового ботинка
армейского образца.
Через пять минут они оба были облачены в такую обычную теперь в городе
военизированную камуфляжную форму— удобные пятнисто-зеленые одеяния и высокие
ботинки, в которых оба сразу почувствовали себя уверенно.
— Неплохо,— сказал Боцман, придирчиво разглядывая друга.— Ты даже слегка
смахиваешь, Серега, на военного человека.
— Служил когда-то,— кивнул Пастух.— Пришлось.
— Одно паршиво,— сказал Боцман,— новьё. За километр видать.
— Ну эт-то мы щас исправим,— сказал Пастухов.— Айда, обомнем маленько.
Тот, кто увидел бы их через пару минут, наверняка решил бы, что у них с
головами нешуточные проблемы.
Уединившись в темном пыльном подъезде, два совершенно трезвых молодых
человека деловито боролись, сосредоточенно катались по площадке, вставали на
ноги, отряхивались, обрызгивали друг друга из большущей бутыли минеральной
водой
Вера
и вновь катались по полу, а затем подходили к замызганному окну и
критически разглядывали друг друга.
— На швах еще пыли вотри,— наставительно говорил Боцман.— Локти, локти
погуще и коленки. А главное— на заднице. Самое ходовое место…
— Как бы не переборщить,— бормотал Пастух,— а то на губу упекут за
неряшливый вид. Погончики бы нам еще, нашивочки, эмблемки…
— Перебьются,— сказал Боцман.— Там же вольнонаемных до и больше. Все в
таких формах. Они доводили себя до кондиции долго и с удовольствием, до
жаркого
пота, и вышли из парадного изрядно потрепанные, как бы покипевшие в семи
котлах.
И когда у метро тормознул мимоходом комендантский патруль при бляхах и
штык-ножах и несколько разочарованно проверил их гражданские паспорта, Боцман
и
Пастух заключили, что усилия были не напрасными.
Черный служебны
...Закладка в соц.сетях
