Жанр: Боевик
Горец 1-4
...ающего в Лоуленде короля. Чтут, хотя с
трудом признают за лоулендерами право зваться людьми.
И не считают позором сменить Горы на Равнину лишь в одном случае.
Если тот, кто свершает эту перемену, уходит не просто в Лоуленд, а именно
к королю...
Тогда это - не позор. Но все равно: уж никак и не слава это...
Говорили в старину: есть тропа Чести, есть тропа Истины, есть тропа
Выгоды. И не всегда совпадают они...
23
День пути оставался до Эдинбурга. Это - если в милях мерить.
Но разверзлись хляби небесные. Еще бы - осень ведь! И от рассвета до
заката преодолели они от силы треть этого расстояния.
А что делать, если дорога превратилась в липкую полосу жидкой грязи?
Не может лошадь быстро идти, если при каждом шаге вязнет она где выше
бабки, а где и по колено.
В чем были, ушли Конан и Дункан с пепелища. Но вот уже оба едут
верхом, на плечах у них - богатые, подбитые мехом плащи, а седельные сумки
- полны.
И каждый ведет в поводу сменного коня под легким седлом. И еще один
конь плетется следом - но не седло, а вьюк лежит у него поперек спины.
В глубине же споррэнов каждого всадника тихо позвякивают монеты -
дюжина серебряных и по две-три золотых.
Откуда все это?
Лучше не спрашивать...
Уж если попал в поток времени - будь добр, живи его законами. А
законы эти что в Хайленде, что в Лоуленде - жестоки есть...
Разумеется, неписаные законы. Писаных - мало. И соблюдаются они
весьма редко. Так что, если уж путешествуешь в горах с какой-то целью, -
не на закон положись, а на меч.
На катану или на клеймору - все равно.
К четвертому году странствий эти клинки в руках воинов такого уровня
могли обеспечить своим владельцам стоимость пары замков с обслугой, - а не
то что нескольких лошадей.
Могли бы. Но не обеспечили.
Потому что не обогащение было их целью.
Это во-первых. А главное - обоим претила возможность использовать и
свою телесную неуязвимость, и боевое мастерство для достижения обычных
целей. Не только богатства - но и славы, почета, уважения...
Это - во-вторых.
Добившись славы - не приобретешь чести... Неудобно всерьез сражаться
против смертных, хотя и приходится порой. Все равно что краплеными картами
играть!
Да, именно обоим эта возможность претила. Не только Конану - но и
Дункану.
Значит, сумел все-таки Конан, исподволь пробившись сквозь жажду
мести, продолжить обучение...
И это - его победа. Не полная, конечно, - но все же победа!
- Тебе не кажется, что пешком мы быстрее доберемся?
- Не кажется.
- Почему? Тридцать миль - столько и обычный человек от зари до зари
одолеет. А уж мы-то с тобой...
- Да, мы с тобой эти мили не пройдем - пробежим. И даже запыхаться не
успеем. Но дело не в этом...
Конан вспомнил, как когда-то, невообразимо давно, он на спор с
Рамиресом всего лишь за пару часов бегом настиг оленя.
Настиг, а когда олень рухнул на колени, загнанно поводя боками, -
выхватил из ножен клеймору.
Выхватил, но не ударил.
Точнее, ударил - но не в горло и не под ребра. Глубоко надсек один из
рогов повыше первого отростка - чтобы при встрече узнать зверя по зарубке.
И по блеску в глазах Рамиреса (тот следовал за ним верхом) Конан
понял, что поступил правильно.
- ...Обо всем ты подумал, ученик мой, - сказал тогда Рамирес, и
веселые морщинки разбежались от уголков его глаз.
- Лишь одно забыл. Самое простое.
Конан озадаченно нахмурил лоб:
- О чем забыл я, Учитель?
- Олени меняют корону своих рогов каждый год! Значит, если и
встретишь еще раз своего крестника - не узнать тебе его!
И звонко захохотали после этих слов и Учитель, и ученик. А потом
Конан задорно вскинул подбородок:
- Ничего! Быть может, я этого самца еще в нынешнем году разок догоню!
Еще прежде, чем он рога сменит...
И снова хохотали они: один - сидя в седле, другой - стоя перед ним...
А в нескольких шагах от них поднимался с земли отдышавшийся ветвисторогий
красавец.
Уже без страха поднимался...
Да, когда Учителем был Рамирес - было так...
А когда Конан стал Учителем - иное испытание он придумал для Дункана.
Бежал Дункан рядом со всадником, стараясь не отстать.
Сперва - за холку коня придерживаясь. А потом, научившись владеть не
только мышцами своих ног, но и управлять дыханием, - уже без всякой
поддержки.
И уже где-то через неделю, когда полностью раскрыл свою Силу ученик,
- около трех часов могли продолжаться такие гонки, но не больше.
Не больше. Потому что уставал.
Не Дункан уставал - конь...
Лошадь выносливее оленя, но даже она не в силах держать большую
скорость свыше трех часов. Иначе - запалится, сожжет себе легкие.
Конечно, если пустить коня с места в карьер - ни один бегун, даже
тот, которого подгоняет Сила, не сможет его догнать. Но на карьере лошадь
выдерживает короткие минуты...
Вот почему для боя и для дальней дороги ценятся разные лошади. В бою
- нужен быстрый галоп. В пути - плавный шаг.
Галопом долго не проскачешь...
Говорили в старину: никто не покроет за день больше миль, чем
составляет конский переход...
Все это знал не только Конан, но и Дункан. А если бы и не знал раньше
- успел бы узнать за три с лишним года странствий.
Одиночка, даже пешим будучи, может передвигаться быстрее всадника. Но
невозможно все, что требуется в долгом и далеком походе, унести на своих
плечах.
Это - во-первых.
И совсем иначе посмотрят на пешего пришельца в Эдинбурге. Пожалуй,
могут и не допустить пред лицо короля.
Пешком ходить - удел простолюдина...
Это - во-вторых.
- Давай сделаем так... - продолжал Дункан гнуть свою линию. -
Вернемся на постоялый двор - тот, что в двух милях отсюда. Оставим коней
на попечение хозяина. А завтра-послезавтра, по подсохшей дороге, он пошлет
их в столицу с кем-нибудь из слуг...
Конан сдержал улыбку. Ученик его явно не представлял себе, что
столица - несколько больше размером, чем бывают деревушки в Хайленде. И
найти там двух приезжих...
- Не боишься, что разминемся мы с посланным слугой? - спросил он.
Но Дункан и тут неправильно понял его:
- Нет, не боюсь. А-а, понял! Ты проверяешь, правильно ли я понял твои
наставления о том, чем Равнина отличается от Гор?
- Ну, допустим...
- Так вот: не боюсь я, потому что... - Дункан завел вверх глаза и
выпалил на едином вздохе, словно отвечая урок. - Потому что на дорогах
здесь не грабят - днем, во всяком случае. И еще - есть такая вещь...
сейчас... сейчас... вспомню... Ну, как она называется?
- Суд.
- Да, суд! И если хозяин не сохранит доверенных ему лошадей - судья
по приговору снимет его вывеску [снятие вывески с постоялого двора,
трактира и т.п. означало закрытие заведения до тех пор, пока не возмещен
ущерб потерпевшим и не выплачен штраф в пользу суда]. Так что - себе
дороже будет...
- Ну, а что мы будем делать в Эдинбурге эти два дня?
- Ну, как что... Порасспрашиваем, справки наведем... - Дункан
озадаченно сдвинул брови. На сей раз он не был убежден в правильности
своего ответа.
- И это правильно. Наведем справки... - Конан вдруг без всякого
предупреждения натянул поводья - и конь встал, разворачиваясь боком.
Прежде, чем Дункан успел сообразить, в чем дело, Конан уже стоял на земле.
- Держи! - кинул он Дункану повод.
- Ты куда? - ошеломленно спросил тот, взяв лошадь своего Учителя под
уздцы.
- Справки наводить... - ответил Конан абсолютно серьезно.
Дорога в этом месте раздваивалась. Вернее, не то чтобы раздваивалась,
а... Прямо шел основной тракт, измятый бесчисленным множеством ног и
копыт, вспухший от влаги, раскисший. А вправо от него ветвилась маленькая
тропка. Настолько маленькая, что трава на ней не была протоптана до
грунта.
Лишь вытянулись вдоль земли не по-осеннему зеленые травинки, словно
склонились в поклоне - с достоинством, но без страха и раболепия.
А по краям тропки, местами же - и на ней самой - яркими,
многоцветными звездами распустились полевые цветы.
Поздние цветы, самые последние в этом году. Пожалуй, даже слишком они
поздние! В других местах - давно осыпались лепестки...
Но именно они скрывали тропу от глаз незнающего. А глазам знающего -
наоборот, показывали путь.
И осторожно ступал Конан, стараясь не мять ни зеленое, ни
разноцветное.
Домик этот, издали напоминавший огромный куст, - так плотно, от
фундамента до конька крыши, он был увит плющом - принадлежал женщине,
знакомой Конану по его прошлой жизни.
Старая Катрин звали ее. Хотя вовсе не была она старой...
Впрочем, теперь, конечно, к ней действительно пришла старость.
Настоящая, не обусловленная прозвищем.
А прозвище, кстати, не всегда у нее именно такое было. Помнил Конан
время, когда звал ее народ - "Ведьма Катрин".
Это время миновало больше четверти века назад. Во всяком случае - для
нее, для Катрин...
Для Конана же - больше четырех веков назад это было!..
Впрочем - как знать...
Домик выглядит так же - но Катрин ли в нем живет? Ведь не все
обстоятельства ТОЙ и ЭТОЙ жизни, ТОЙ и ЭТОЙ истории совпадают полностью.
Вот и у Дункана не все совпало. Алебарда - не офицерское копье...
Быть может, и здесь случилось что-то в этом роде? Маленькое,
незначительное расхождение - и не сойдутся пути Конана и Катрин, не будут
они знакомы друг с другом.
Или не будет она жить здесь, в этом доме. А возможно - и вообще жить
не будет здесь. Сейчас.
Конан вздрогнул. Как он не подумал - ведь такое может случиться, даже
если времена совпадают полностью. Третий десяток лет истекает с момента их
расставания!
А мало кто из обитателей Шотландии, да и иных земель, перешагивает в
этом веке рубеж пятидесятилетия...
Говорили в старину: Судьба разит людей, как ослепленная лошадь, -
кого ударит копытами, а кого и пропустит...
Но уже знал Конан: едва ли оправдаются его опасения. Здесь Катрин.
Жива она. И - та же самая, что была прежде.
Слишком уж свежа была растительность, покрывающая тропу, - свежа,
хотя и явно ступали по ней. Кто, кроме Катрин, мог бы ходить так?
И слишком уж умело была пострижена живая изгородь, окружающая дом.
Точно так же, как и тропинка: от нежелательного гостя - скроет жилище,
желанному - покажет...
И умным взглядом сквозь челку кудлатой шерсти глядел на подходящего
человека огромный пес, вынырнувший из-за этой изгороди. Он был спокоен.
Знала собака: приближающийся гость - не из тех, кого нужно облаивать.
И уже тем более не из тех, на кого скалить клыки...
Кто, кроме Катрин, смог бы так великолепно обучить овчарку?
А Дункан, застыв в седле, с недоумением смотрел на зеленый дом. С
недоумением - потому что сердца его вдруг коснулась теплая волна какой-то
странной гармонии, исходившей от этих мест.
Встроенная в живую изгородь калитка дрогнула, и Конан остановился как
вкопанный.
Сейчас он узнает все...
И - ничего не узнал.
Женщина, которая стояла в открывшемся проходе, очень походила на
Катрин - ту Катрин, которую запомнил Конан. И возраст тот же - лет
тридцать-тридцать пять с виду.
Но именно поэтому она не могла быть ею...
Впрочем, быть может, та, что нужна ему, - внутри дома? Не те уже у
нее годы теперь, чтобы самой гостей встречать...
- Мир дому сему!
- Мир... - женщина внимательно смотрела на пришельца.
- Ты - дочь хозяйки этой усадьбы, Катрин Мак-Коннехи?
- А ты сын того, кто привел сюда Катрин Мак-Коннехи, Конана
Мак-Лауда? - ответила женщина вопросом на вопрос.
Конан вздрогнул от неожиданности. Хотя, с другой стороны - чего уж
тут неожиданного? Его-то облик за эти годы не изменился...
Однако...
Показалось или нет, что в голосе женщины проскользнула легкая
насмешка? Наверное, показалось...
Должно быть, не насмешка это, а настороженность.
- Да, - ответил Конан, чтобы прекратить этот разговор.
- Значит, и я - да. Как же еще? - сказала женщина. - Войди в дом,
гость...
Имени своего она так и не назвала. И Конан не спросил его, да и сам
не назвался.
А лохматый бобтейл [бобтейл - древняя порода пастушеских собак,
распространенная в Англии и части Шотландии] остался сидеть у калитки
снаружи. Даже после того, как хозяйка и ее гость прошли во двор.
Сидел и посматривал на второго пришельца, который остался вблизи
основного тракта, держа лошадей в поводу.
Чем-то беспокоил его этот человек... Впрочем, он как будто не
собирался приближаться.
Переступив порог, Конан огляделся по сторонам.
Все внутри дома вроде бы оставалось прежним - таким, как видел он его
в последний раз... Таким, да не совсем таким.
Так же были развешаны по стенам связки целебных трав. Так же варилось
в огромном медном котле, поставленном на очаг, какое-то зелье - видимо,
тоже целебное, так как острый и пряный запах расходился от него.
Запах не пищи, а лекарства.
И даже котел был прежним - кованой меди, округло-конический, словно
шлем великана, с четырьмя ручками в виде витых колец... Стоп!
Блестел бок котла красноватым блеском - цветом того металла, из
которого он и был изготовлен. Лишь легкая паутина недавней гари покрывала
его.
Был он тщательно вычищен и отполирован. Возможно, уже не в первый
раз...
А Старая Катрин, Катрин-ведьма, Катрин Мак-Коннехи никогда не чистила
свой котел, опасаясь, что вместе с сажей уйдет из ее дома счастье. Сама не
чистила - и никому другому не позволила бы.
Значит, напрасны его надежды... Нет в живых Катрин.
Но, может быть, дочь расскажет о ее судьбе? Более того - уж не
передала ли свое искусство Катрин-ведьма дочери? Так, как Мастер Тартана
или Мастер Меча - сыну передает?
Конан перевел взгляд на женщину, молча стоящую рядом. Кажется,
действительно в глазах ее читается настороженность... Или все-таки
насмешка это?
- Как зовут тебя, почтеннейшая?
- Катрин, - коротко ответила она.
- Как мать... А меня - Конаном называют.
- Как отца... - загадочно произнесла женщина. - И меч у тебя, вижу,
отцовский - кривой, с рукоятью из кости... У нас таких не делают...
Конан запнулся на мгновение.
- Не будем о мече моем говорить, Катрин, дочь Катрин. Скажи - давно
ли умерла твоя мать?
- Моя мать? Давно. Много лет назад... - женщина замолкла, как бы не
договорив чего-то.
Повернувшись к котлу, она не спеша помешала варево длинным черпаком
на ручке, вырезанной из оленьего рога. И лишь затем вновь повернулась к
Конану.
- Но мою мать совсем по-другому звали, Мак-Лауд...
В правой руке женщина по-прежнему держала черпак. А длинные, до
кисти, рукава платья она потянула вверх, когда склонялась над очагом.
Запястья ее теперь были открыты. Кажется, неспроста. Похоже, нарочно
показала она руки.
И Конан увидел.
Он увидел на правой руке шрам - маленький, почти сошедший, но
неповторимой формы. Будто рваная, неправильных очертаний, четырехлучевая
звезда...
И была эта звезда словно выкрашена черным. Не густо - чуть заметно.
Как бок котла...
А на левом запястье никакой отметины не было.
Говорили в старину: убери невозможное - и то, что останется, будет
истиной. Даже если невероятным кажется оно - оставшееся.
- Ну, наконец-то догадался, - только теперь женщина открыто пустила
на свое лицо улыбку. - А я уж думала - не узнаешь... Думала - впрямую
подсказывать придется.
Нельзя сказать, что Конан был ошеломлен. Но он понимал, что должен
быть ошеломлен.
Потому что все увиденное полностью меняло ту картину мира, к которой
он уже успел привыкнуть. Полностью!
В не меньшей степени, чем изменилась она после того, как Рамирес,
первый Учитель Конана, открыл ему тайну Силы, тайну Бессмертия...
Тайну вечной борьбы Воинов Света и Воинов Тьмы...
И если что сдерживало изумление, - то это привычка. Привычка к
упорядоченному знанию, столь характерная для всех смертных.
Выходит, для бессмертных она тоже характерна... Даже для того из них,
кто дальше всех продвинулся по Пути...
- А где... - начал Конан. И вдруг остановил сам себя, прервавшись на
полуслове.
Катрин Мак-Коннехи кивнула, отвечая на незаданный вопрос:
- Нет. И на щиколотках - тоже нет. На животе, правда, еще кое-что
осталось - но я не буду этот шрам тебе показывать, с твоего позволения.
Ладно?
И помолчав, добавила:
- И котел я начала чистить уже много лет назад. С тех пор, как я
успела понять - не в саже счастье...
- Сними платок... - попросил Конан.
- Что, все еще сомневаешься? - Катрин с улыбкой потянулась к завязке
под подбородком, крепившей косынку на ее голове.
- Нет. Но все-таки сними.
И женщина развязала узел.
Волосы ее были цвета спелой пшеницы. Везде, кроме места над виском.
Там пшеничное поле пересекала белая прядь.
Из-за этой пряди, напоминавшей седину, Катрин и дали прозвище
"Старая". С детства ее Старой звали...
Не была это врожденная метка - из тех, что передаются по наследству,
от предков - к потомкам.
Тогда, действительно, седина эта могла бы и к дочери Катрин перейти -
родись у нее дочь...
Но ни у кого из Мак-Коннехи не было в роду таких меток.
Белая прядка появилась после раны в голову. Самый обычной, случайной
травмы - мало ли что бывает в беззаботном детстве!
А что касается прочих следов на теле Катрин - тут уж ни о какой
случайности речь идти не могла...
Было это так:
Вот как это было...
Девочке дали прозвище "Старая Катрин" из-за пряди бесцветных волос,
напоминающей седину.
Прозвище же "Ведьма" она получила совсем по другой причине.
С детства, еще до того, как на девчонок начинают заглядываться парни,
умела она лечить. И людей, и животных.
Непонятно, откуда взялось у нее это умение. Никто ее этому не учил...
Не было в Барха-Лох, деревушке клана Мак-Коннехи, ни ведьм, ни
знахарок. Тем не менее - лечила...
Травами. Наложением рук. Заговором, который никак не походил на
молитву...
Принимала роды, исцеляла раны. Умела снимать горячку, вызванную
гнилой водой. Переломы после ее лечения - срастались. Ягнята, маткам
которых она помогла разродиться, - росли без падежа.
Да еще - случалось это редко, но все-таки случалось - впадала Катрин
в странное оцепенение. Сидела, не замечая никого вокруг.
Обычно после этого она начинала произносить пророчества.
Наверное, именно по этой причине ни разу не загляделся на нее ни один
парень в то время, когда это обычно происходит. А уж потом - и подавно.
Девушки в Хайленде перестают считаться чьими-то сестрами и дочерьми и
начинают - женами и матерями - довольно рано.
В четырнадцать. Многие - в шестнадцать лет. Двадцатилетняя - без
малого старуха. Замуж такую никто не возьмет, разве что какой
вдовец-горемыка с полудюжиной собственных ребятишек, которым нянька нужна.
Тем же, чей возраст перевалил за тридцать лет, а мужа нет и не
предвидится...
О таких вообще не говорят, как о женщинах. Даже если кожа их свежа, а
тело - не дрябло.
По меркам хайлендской деревни, таких женщин, в общем-то, не должно
быть. А если есть - то, значит, лежит на них печать какой-то особой
неудачливости. Или уродства. Или беды.
Или - греха...
И это - еще одна из причин, по которым Катрин прозвали Ведьмой. Где
уж горцам различить причину и следствие. Не горазды они в таких
тонкостях...
А вообще-то для того, чтобы счесть ведьму достойной сожжения, не
требовалось многих причин.
Была ли эта магия белой или черной? Колебались люди, затрудняясь
ответить. Те, кому помогала Катрин своим целительством, - склонились к
первому ответу.
Но те, кому не смогла она помочь (а бывали ведь и такие)...
Впрочем, даже считавшие магию Катрин белой, не выступили бы в ее
защиту. Слишком хорошо знали они, что любое колдовство должно караться.
Даже если не приносит оно вреда никому, а пользу - приносит.
Говорили в старину: трем вещам нет предела - морской глубине,
человеческой глупости и глубине неблагодарности человеческой.
У всякого человека любое дело, за которое бы он ни взялся, идет
полосами. Полоса - светлая, полоса - темная. Полоса удач - полоса неудач.
Если кто не замечает этого, значит - либо дело его маловажное (как ни
поверни, все сносно), либо уж сам он такой невнимательный...
Вот и у Катрин, хотя мастерство ее только росло год от года, тоже
пошла полоса неудач.
Сначала мор напал на коров, да и овец прихватил, а отчасти - даже
лошадей. Без лошади же - не выжить в деревне.
Старалась Катрин, как могла. Но чуть ли не во всех дворах
одновременно захворал скот, и захворал тяжело.
Приходилось разрываться между всеми - и в результате не каждое
животное получало должную меру ухода и целебных настоек.
И многие из них околели.
А потом случилось еще худшее. Много худшее! Никогда прежде не бывало
такого...
Из пяти женщин, у которых подряд принимала роды Катрин - две умерли.
Наверное - и даже наверняка! - такой исход был связан с тем, что мор
многократно увеличил лежащее на женщинах бремя. До последних дней, иногда
- даже до последних часов ухаживали они за больной скотиной...
Но это умозаключение также требовало умения связывать причину и
следствие. А такой работы в Барха-Лох не любили.
И зароптал народ, бросая на колдунью косые взгляды.
Самое же плохое: незадолго до всех этих событий изрекла Катрин
очередное пророчество. И сама ведь знала она, что лучше бы ей промолчать,
- но не дано ей было молчать в таких случаях.
Смысл этого пророчества, в общем-то, был темен для Мак-Коннехи - как
и смысл предыдущих пророчеств. Да и для самой Катрин был он темен, если уж
на то пошло...
Правда, нередко хайлендеры улавливали в ее речах понятные всем
термины: "война", "голод"... Но такое - предсказать нетрудно! Ведь война
постоянно где-нибудь да шла. Да и голод был не редким гостем. Однако
сейчас - многие запомнили! - иные слова прозвучали в пророчестве. Слова
эти были - "мор", "засуха" и "горе"...
Мор - он и есть мор. И засуха в это же время случилась, кстати.
Правда, не слишком сильная - пожалуй, и не вспомнили бы про нее, если бы
не была она предсказана заранее.
А что такое горе - это тоже всем понятно... Гибель роженицы - уж
конечно, горе, не радость.
И как-то молнией осенила сразу многие головы одна и та же мысль -
такая простая, такая естественная - потому что сводила она все эти события
воедино.
Мысль эта заключалась в том, что не предсказывает Ведьма несчастья.
Не предсказывает - а творит! Именно так!!!
Творит, ибо наслаждение для нее - мучения христиан. Или для того,
чтобы разбогатеть на их бедах, получая бешеную плату за лекарские услуги.
А быть может - обе эти цели преследует она одновременно!
Враз забыли односельчане, что никогда не требовала Катрин платы за
лечение, хотя и не отказывалась от нее. Кто мог уплатить - платил, кто не
мог - даром получал помощь...
Возможно, все же не решились бы жители Барха-Лох на то, на что они
решились, если бы не еще одно обстоятельство.
Как раз в эти дни, когда колебались чаши весов, на одной из которых
был слепой гнев, а на другой перемешалась благодарность за прошлое, страх
мести Духов Зла, неуверенность - всего понемножку...
Как раз в это время деревенский священник получил от своего
церковного начальства послание. В плотно запечатанном пакете прибыл
очередной трактат преподобного Джона Нокса.
Название трактата было длинным - на половину титульного листа. Но
достаточно было прочесть лишь первые его слова.
"О язычниках, колдунах и противодействующих Церкви, а также о
способах, которыми надлежит поступать с ними..."
Тут уж и последние колебания отпали...
По-разному надлежит поступать с "колдунами". То есть "надлежащая"
процедура все-таки едина, но поступают в действительности по-разному.
Можно совершить ордалию "Божий Суд". Например, кинуть заподозренную
со связанными руками в воду - озеро, реку, колодец - неважно, лишь бы
глубина была не менее трех мечей.
Если утонет - значит, невиновна. Если выплывет - значит,
действительно, ведьма...
И тогда можно вывести ее за околицу и всем миром забить камнями,
благо камней в горах хватает. Так, как сделали это несколько десятилетий
назад со старухой Гулли из Глен-Финен.
Или вырыть могилу, столкнуть туда живой - и засыпать...
А можно и сжечь, но тоже - по-разному.
За несколько дней до того, как все случилось, Катрин заходила к
сельскому кузнецу - лечить его кобылу. И увидела случайно, что кует он
гвозди какой-то странной формы. Очень длинные, с необычно оттянутым жалом.
И - с крестообразными головками.
Четыре гвоздя...
Перехватив ее взгляд, кузнец вдруг необычно смутился и сбросил
заготовки с наковальни. Он явно опасался расспросов - именно поэтому
Катрин ни о чем не спросила его.
Кобылу ту, кстати, ей удалось поставить на ноги...
Говорили в старину: оттого большинству людей не дано знать свою
судьбу, что слишком мучительно это - знать, не имея сил изменить...
...Нет, не собирались устроители расправы организовывать для Катрин
озерную купель. Это делают, когда есть сомнения. А тут никаких сомнений не
было. И еще одна мысль удержала от этого жителей Барха-Лох. Мысль, почти
ни у кого не поднявшаяся до уровня сознания. Но, тем не менее, понятая
всеми.
А вдруг использует колдунья данную ей Дьяволом силу для того, чтобы
утонуть, - как тонут добропорядочные женщины? И как тогда они,
односельчане, будут выглядеть друг перед другом?
Когда под утро толпа ввалилась к Ведьме в дом и, сорвав с нее одежду,
пинками вышвырнула на улицу, - Катрин все еще надеялась на что-то. Но
когда увидела, куда ее во
...Поділитися у соцмережах
