Жанр: Боевик
Горец 1-4
... Впрочем, оружие у них иное - ни один не имеет лука, и каждому дан
большой меч. Но ведь вовсе не обязательно Откровению сбываться в таких
мелочах...
Запоздало хлопнул один мушкет. Потом второй. Сорвалось с тетивы
несколько стрел.
И - ничего. Не разобрать даже, промахнулись второпях стрелявшие или
спасло кованое железо. Ведь и пуля не всякий раз пробивает латы - разве
что в упор разить.
Ничего...
Вестниками смерти ударили ап Форгеймы по второму отряду. И ад
следовал за ними.
Ад размахивал палашами, пел клановые песни Мак-Лаудов и вступил в
исступление боя.
Лошадь, отягощенная почти тройным против обычного весом - своя броня,
броня всадника и сам всадник, - не долго может выдержать на галопе. А
сбившись на медленный аллюр, ей непросто вновь набрать полную скорость.
Разве что после долгого разбега... Но нечасто условия боя позволяют
взять такой разбег.
Вот почему вскоре завязли четверо в гуще схватки, исчерпав свой
разгон. А завязнув, - отбросили ставшие ненужными копья. И узкими молниями
засверкали в их руках обнаженные клинки.
Но то, что должны были сделать сыновья Форгейма, - они сделали.
Преодолен рубеж стрельбы, смят копейный заслон, опрокинута неровная волна
ринувшейся было навстречу фархерсоновской конницы.
А теперь...
А теперь настало время сшибающихся мечей, звонких ударов по железу и
глухих - по неприкрытой плоти.
Время рассеченных щитов и мокрого хруста не выдержавших удара костей.
Время, когда от криков и хрипа закладывает уши; когда тяжелое дыхание
прорывается сквозь прорези забрала белыми клубами; когда не разобрать, пот
или кровь щиплет соленым глаза.
В сущности, все это и называется боем...
И хохотал веселый и жестокий Ангуз, любуясь кровавым зрелищем.
Урон, нанесенный клану Фархерсонов в первые мгновения, был страшен. В
сущности, он почти определил исход сражения.
Почти.
Но не могли всегда и всюду быть впереди четверо латников, а прочие
воины их клана были куда менее защищены. И вскоре пролилась первая кровь
Мак-Лаудов.
Правда, это лишь прибавило им ярости. Да и их противников полегло
куда больше...
Но тут опомнившаяся пехота и немногие всадники врага, которые еще
оставались в седлах, с двух сторон ударили по сбившимся в кучу Мак-Лаудам
сразу же за спинами ратной четверки. Так работают против копья клинковым
оружием: не стремясь перебить наконечник, рубят по уязвимому древку за
ним.
А без древка - немного толку в наконечнике.
Это было обдуманное действие, а не просто судорожная реакция
обреченных. Видно: сбоку, на левом крыле вражеского отряда, небольшая
толпа сгрудилась вокруг упавшего было знамени Фархерсонов. Это знамя -
белый квадрат с извивающимися по нему геральдическим зверем - держит,
вздернув его на командирском копье, воин в узорчатом шлеме.
Кажется, именно он и выкрикнул слова приказа...
Молоком разливался туман по склону, на полтора фута от земли. По
колено стояли в нем, обороняясь, горцы одного клана; по колено наступали -
горцы другого.
И тот, кто падал, сразу же исчезал из глаз. Будто тонул в
молочно-белом озере.
А по поверхности его, гладкой и ровной - гораздо более гладкой, чем
бывает поверхность любого, даже самого спокойного озера, - после каждого
падения проходила рябь.
И высовывалась порой, пробив слой тумана, то рука со скрюченными в
последнем движении пальцами, то чье-то окровавленное лицо - чтобы,
судорожно глотнув воздуху, вновь погрузиться в белесую мглу, как если бы
действительно была она озерными водами...
Словно мушкетная пуля, ударившая в стену дома, конница Мак-Лаудов
пробила вражеский отряд на половину глубины построения. Искрошив,
уничтожив все вокруг себя. Но тут и застряла, как пуля застревает в стене.
А застряв, - превратилась в мишень.
И где-то совсем рядом, но все же в недосягаемой дали, осталась
Мак-Лаудовская пехота. Отстав от рванувшихся галопом всадников, она спешит
к месту боя, выставив копья в прорези щитов и что-то крича на бегу. Но ей
уже не поспеть вовремя.
(Эх, раньше бы подумать об этом тану... Но не подумал он. А вот
Фархерсоны - подумали.)
Впрочем, сами ли они додумались до этого? Едва ли... Презирают горцы
хитроумный расчет, искусство правильного боя, умение расставлять полки...
Это, должно быть, вон тот им подсказал - чужак в диковинном, не
здешней работы, шлеме и панцире. Вот он стоит слева, держа знамя на копье,
а свободной рукой указывает куда-то, отдавая распоряжения.
И, повинуясь его приказам, лучники вновь натянули тетивы, хотя обычно
стрелы свистят в начале схватки - до того, как началась работа неутомимых
мечей.
Неужели все совпадает до мелочей? И, значит, у всех бессмертных
начало Пути одинаково?
И Конан, внутренним взором пройдя сквозь Время и Пространство,
взглянул на битву с близкого расстояния. Будто сам оказался среди
сражающихся.
И увидел, что все не так...
Результат - сходен, но подоплека различна. Воин в странных доспехах,
принявший на себя командование после гибели тана (а Лабрайд, тан
Фархерсонов, повел свою конницу навстречу атакующему клину, повел - и был
втоптан в землю), - не обладал длинной линией жизни.
Любой из бессмертных чувствовал ее ауру - далекий отблеск Силы. А
Конан чувствовал лучше других: иначе не остаться бы ему последним среди
бессмертных...
Ронар и его братья, сидя на огромных жеребцах, высились над конной
лавиной, словно сторожевые башни - над крепостной стеной. Именно по ним и
хлестнул шквал стрел. Но хлестнул не разом, а поочередно.
Сперва - по самому Ронару ап Форгейму, отличимому от прочих высоким
султаном перьев на шлеме.
Не прибавилось у лучников ни силы, ни меткости. Однако теперь все они
били в одном направлении, на несколько ярдов в поперечнике насытив воздух
ливнем стрел.
И хрипло вскрикнув, выронил тан меч и покатился по земле с оперенными
черенками, торчащими из каждой щели его доспехов. Словно странная птица со
смятыми, обломанными перьями, - если можно представить себе птицу в
тяжелой броне...
А потом шквал ударил по второму латнику, сметая его с седла. И по
третьему...
Последний из рыцарей успел оглянуться назад, на воинов своего клана.
Кажется, (хотя поди узнай лицо под глухим забралом), это был Габур по
прозвищу Быстрый, младший из ап Форгеймов.
Он увидел и понял все. Увидел гибель братьев; увидел, что сам он
отрезан от своих вопящей стеной врагов; увидел, что проигран бой.
И уж, конечно, увидел он предсмертно обострившимся зрением
трехлепестковые цветы стрел, несущиеся к нему со стороны белого квадрата
вражеского знамени.
И понял, что обречен. Понял, что проигран бой...
А Дункан Мак-Лауд, волей судьбы оказавшийся ближайшим к Габуру
Быстрому, увидел и понял нечто иное. Он увидел - не зрением видят такое! -
как мольба, подобная воплю, вытекает сквозь узкие щели наличника
последнего из латников.
Мольба не о своем спасении - а о спасении клана и чести клана.
И понял Дункан, что настало его время вести за собой.
Говорили в старину: даны тебе плечи, так неси!
6
История печет свой хлеб из слоеного теста. И много зависит от того,
какие и в каком порядке лягут слои.
Немалая мудрость требуется, чтобы осознать этот, как будто совсем
элементарный факт. Но когда придет понимание, - все вокруг становится
ясным...
Река, по которой медленно, то и дело тыкаясь в берег или цепляясь о
вязкое дно, плавает неуклюжий корабль человечества, слагается из многих
ручейков. Пытаться что-то менять в главном течении - бессмысленно. Слишком
велика, необорима его мощь...
Сила же, данная бессмертным, имеет свои границы. Во всяком случае,
если это Сила светлая. Если же она темна...
Темноте же - нет предела. "Немеряна моя Сила!" - кричал Черный Воин,
вновь придя в этот мир. И прав он был, потому что прямо восстать против
его могущества - все равно, что пытаться прямым ударом изящной катаны
остановить огромный эспадон.
Но приложив даже небольшое усилие в нужном месте, в нужное время...
(Как будто нет сейчас на Земле Черного Воина. Силы Зла, обильно
разлитые по планете, не сошлись пока в неком едином носителе.
А если сойдутся...)
Что ж, уже дважды катана одолевала эспадон. И нет причин, чтобы ей и
в третий раз не одолеть его!
Тогда было так:
Пришпорил своего коня Дункан Мак-Лауд и послал его влево - туда, к
белому квадрату чужого знамени.
И рванулись следом за ним уцелевшие Мак-Лауды - напролом, топча
вражескую пехоту, словно вереск.
Столь неожиданным оказался этот рывок, что они достигли своего. И
пела душа Дункана, когда увидел он перед собой - внизу, на уровне стремени
- того странного воина, что отнял победу у Мак-Лаудов.
Это он так думал, что отнял... Ну, мы еще посмотрим - кто кого!
Странно: человек, так умело командующий боем, так хорошо
распознавший, куда следует нанести главный удар, вроде бы не ждал
опасности для себя самого.
Настолько не ждал, что даже клинок он еще не обнажил. А теперь и не
будет времени обнажить!
Потому, что времени вообще ни на что не хватит. Дункан, привстав на
стременах, уже обрушивает на него сверху удар своего палаша.
И остановилось все вокруг. Только медленно опускается широкое лезвие,
хищно поблескивая в сгустившемся воздухе.
Дункан хорошо рассмотрел незнакомца. Тот среднего роста, худощав,
лицо его под открытым шлемом темнеет нездешней смуглостью. Итальянец?
Француз?
Фархерсоны - еретики-паписты (оттого разгромить их будет особенно
сладостно: каждый убитый папист, говорят, снимает с твоей души четверть
грехов... Если так, то Дункан за сегодня уже на три четверти очистился - а
сейчас вот и последние грехи с себя снимет!).
Немного осталось в горах Шотландии папистов, - но все свои надежды
католический мир возлагает на них. Снабжает их золотом и сталью, тайно
шлет офицеров, сведущих в ратном деле.
Вот и это, - должно быть, один из них... Темные глаза, кожа цвета
оливок, легкий панцирь континентальной работы...
И кем бы он ни был - итальянец или француз, как подумалось сперва,
либо подданный Филиппа II, императора всех еретиков, - сейчас он станет
просто трупом.
Получи, Люцифер! Н-на!
Чужак так и не успел выхватить из ножен свое оружие (Дункан успел
разглядеть, что это была длинная, узкая шпага). Но левая его рука все еще
лежала на древке офицерского копья.
Эту руку и взметнул он навстречу дункановскому удару.
Жалкая это вещь с точки зрения подлинного воина - такое копьецо.
Тонкое, легкое, оно скорее символ власти, чем подлинное оружие. Воистину,
единственное, на что годится оно, - это служить опорой для знамени...
Но таким необычным был отводящий блок итальянца-француза, так
диковинно он увел в сторону хрупкое древко, одновременно проворачивая его
вокруг своей оси, - что могучий удар Дункана будто провалился в пустоту.
Так бывает, когда, взбираясь по крутому склону, смело ставишь ногу на
большой, надежно вросший в землю камень, - но с легкостью осеннего листа
срывается он со своего ложа, унося за собой в пропасть невнимательного
скалолаза.
Дункан все же не вылетел из седла, увлекаемый мощью своего удара.
Сумел удержаться.
Сумел он удержаться и тогда, когда на обратной отмашке полотно
знамени, вдруг ставшее опасным, как ловчая сеть, хлестнуло его по глазам.
И зрачки в зрачки глянул на него с белого квадрата черный барс -
клановый зверь Фархерсонов...
Но усидел в седле Дункан. И с вывертом ткнул коня шпорами в брюхо,
диким прыжком швырнув его на знаменосца, - опрокинуть его, смять конской
грудью, повалить наземь под дробящие удары копыт!
Однако... Пробовали вы когда-нибудь кузнечным молотом раздробить
капельку ртути? Если да - поймете.
Не оказалось чужака на том месте, по которому пришлись копыта.
Невозможно извернувшись (воистину - сам Люцифер вел его тело!), вынырнул
он слева от коня.
И не с руки было Дункану рубить.
А защититься - тоже нечем. Оружием трусов считал Дункан щит, всю
жизнь лучшим щитом служила ему чашка палаша-клейморы - большая, кованой
бронзы...
Но - не дотянуться ему теперь палашом до офицерского копьеца.
Впрочем, при всем мастерстве противника, не бывать этому копью полноценным
оружием: наконечник его тонок и многоветвист, он не сможет бить на
поражение.
А шпагу чужак так и не выхватил.
И, усмехнувшись, откинулся Мак-Лауд назад, почти открыто подставляя
под удар грудь, которую прикрывала лишь кожаная куртка. Мелкие, сверкающие
блестки усеивали ее спереди - но разве оборонит такое украшение от острого
железа?!
(Нет, не украшение это было - не к лицу воину украшаться, словно
вдовушке в поисках нового мужа. И куртка была не куртка, а потайной
доспех. Стальные пластины прилегали к коже изнутри, перекрывая друг друга
краями, как черепица крыши.
И обманчиво блестели ряды заклепок, присоединяющие металл к коже,
создавая видимость украшения).
Этот потайной панцирь звался так же, как крылатое судно южных
франков, - "бригантина". В диковинку он был хайлендерам, - и не один раз
Дункан подставлялся так же, как сейчас, а потом срубал прельстившегося
легко достижимой победой противника.
Но теперь - не вышло так!
Видать, многое изведал этот чужой офицер. И не редкость на континенте
была бригантина - как корабль, так и броня.
Во всяком случае, направил он свой выпад не в грудь, а ниже. И
ажурное острие легкого копья вошло в промежуток между краем куртки и
наборным поясом.
Лишь тогда позволил себе чужак скривить губы в злорадной, чуть
презрительной улыбке.
Он одолел дикаря! Впрочем, чего и ждать было от темных, не обученных
искусству благородного боя горцев, еретиков-протестантов, служителей
Сатаны...
Он еще не знал всего, чего можно ждать от горцев. И улыбаться ему -
не следовало!
Вот уж чего никак не ожидал офицер - так это того, что хайлендер,
страшно оскалившись в агонии, подтянет к себе врага, схватившись за древко
копья-знамени. Так, что наконечник весь целиком исчезнет в его теле.
Так сделал это в своем последнем бою король Артур, если верить
легенде...
И, оказавшись на несколько дюймов ближе, вновь обрушил Дункан свой
палаш - на всю длину клинка...
Мак-Лауд успел увидеть, как опрокинулся от его удара враг (убит он,
ранен или просто отброшен? Хоть бы - первое...). И тут же жестокая боль в
подреберье скрутила его пополам.
И самое последнее, что он тогда рассмотрел, был метнувшийся ему
навстречу квадрат знамени. Этот квадрат был уже не бел, а красен от крови.
Его крови...
Говорили в старину: переоценишь свою силу - беда. Недооценишь силу
неприятеля - три беды.
Небо на востоке багровело все больше и больше. Вот-вот из-за
горизонта вынырнет краешек дневного светила, сметая предутренние сумерки.
Вдалеке завыл волк. И, вторя ему, выла во дворе собака - так, как
испокон веков воют собаки над покойником.
Столь велико было горе бессловесной твари, что не чувствовала она
рядом, всего в нескольких шагах, присутствия незнакомого человека...
Тогда все обернулось куда легче, чем могло обернуться. Знамя - не
просто кусок материи на шесте.
Недаром все воинские уставы строже всего прочего карают за утерю
знамени...
Почти победившие Фархерсоны дрогнули, когда в гуще схватки вдруг
колыхнулся и исчез их боевой символ - черный барс на белом фоне. А когда
он снова поднялся над головами, - не сразу узнали они белое полотнище в
красном...
И почти побежденные Мак-Лауды смогли отступить, вывести из боя свои
поредевшие силы...
Знамя появилось вновь лишь оттого, что какой-то расторопный воин,
обнажив шотландский кинжал-баллок (с мечом было не развернуться в
тесноте), несколько раз рубанул узким лезвием по древку копьеца почти
вплотную к телу Дункана. Сразу же за ушедшим в живую плоть наконечником.
И на четвертом ударе кинжал с сухим хрустом рассек древко, отделив
знамя от тела сраженного врага.
А по Дункану воин рубить не стал, сочтя его убитым. Впрочем, в этом
он, по сути, и не ошибся...
И вынес Дункана из битвы конь, следуя за отходящими Мак-Лаудами.
А потом два войска, обезглавленные гибелью предводителей, измученные,
израненные, долго стояли друг напротив друга, обмениваясь оскорбительными
выкриками.
Но никто не решался вновь ступить на разделявшую их полосу вереска,
обильно политую кровью. И от выстрелов воздерживались, хотя оставалось еще
сколько-то стрел в колчанах и пуль - в кожаных мешочках при пороховнице.
Никакого перемирия заключено не было. Однако, повыкрикивав
ругательства (больше для самоуспокоения: много ли расслышит враг, до
которого сейчас - сотня ярдов?) и собрав раненых и убитых - всех, кого
удалось, - рати стали удаляться друг от друга.
Сперва - медленно пятясь, лицом к противнику, чтобы отразить
возможную атаку. Но чем больше росло расстояние между ними, тем больше
воинов поворачивались к врагу спинами.
Не будет больше между ними крови. Во всяком случае, сегодня...
Так два зверя, сойдясь в жестокой схватке близ некой условной линии,
разграничивающей их охотничьи участки, все же не дерутся до смертного
исхода, как было бы это вблизи логова! Израненные, окровавленные
расползаются они - каждый на свою территорию.
Чтобы через неделю или через год сразиться снова...
А в целом все завершилось, пожалуй, так на так.
Ничего не решил этот бой, никому не принес перевеса...
Лекаря не было в деревушке, до него скакать - треть дня. Да и не
обойдет один лекарь всех пострадавших.
Ничего, женщинам Мак-Лаудов - как и любого другого клана - не
привыкать к ремеслу целителей...
Как мастерство клинкового боя передается от отца к сыну, так и
искусство врачевания - от матери к дочери. И ценится оно никак не меньше,
чем умение прясть или следить за домом.
Ибо едва ли в Хайленде найдется женщина, которой не пришлось бы
бинтовать раны мужчинам своей семьи.
Сперва - отцу или старшему брату. Потом - мужу. Еще через сколько-то
лет - сыновьям...
А там и внукам, если доживет она до той поры...
И - не видно конца круговороту.
Случилось так, что в стоящем на отшибе жилище Дункана не было
женщины, способной наложить повязку.
Старшим в роду после смерти родителей оставался Дункан. Оттого и не
завел он жену, пока не выдал замуж всех своих сестер.
Все же - выдал... И свадьба его должна была состояться через месяц...
Теперь - не состоится.
Но так ли, иначе ли, но в доме его теперь обитали одни старухи -
бабушка и две пожилые тетки. Их руки дрожали, глаза были слабы.
А сестры - что ж, сестры ушли в другие дома. И их мужья сегодня тоже
не остались невредимыми.
Однако невеста Дункана, прекрасная Дженет, дочь Лина, прибежала в тот
же миг, как ее жениха внесли во двор. Хотя ее дом тоже не миновало горе...
Своими тонкими, но крепкими пальцами, привычными и к прялке, и к
серпу, она тщетно пыталась извлечь из зияющей раны железо. Но - не смогла.
И навряд ли лекарь, если бы за ним все-таки поскакали, добился бы
большего.
Изогнутые, вычурные зубцы, украшавшие острие офицерской пики, не были
предназначены для того, чтобы усугублять страдания, - ведь вообще не
предполагалось, что это острие может быть пущено в ход. Однако теперь они
сработали, словно зазубрины остроги.
Вырвать наконечник можно было только вместе с внутренностями...
А впрочем - не все ли равно? Редко излечиваются от раны в грудь. Еще
реже - от раны в голову.
От раны в живот - и вовсе никогда...
Но, не желая признать очевидного, осталась Дженет в доме Дункана,
чтобы бодрствовать над раненым.
Именно ее светловолосую голову и рассмотрел Конан сквозь бойницу
окна. И закусил губу в тоске, потому что нахлынули воспоминания о том, как
умирал он в первый раз, и как сидела над его смертным ложем девушка, очень
похожая на эту...
Говорили в старину: если того, кто дорог тебе, вздумает похитить
Сумеречный Народец - сожми его в объятиях покрепче и не пугайся, если
эльфы превратят его в зверя, змею или брус раскаленного железа. Тогда
развеются их чары...
Дженет знала об этом обычае. Но ведь немыслимо обнять человека, если
каждое прикосновение к его пронзенному телу вызывает новый взрыв боли.
Она сидела рядом с устланным овечьими шкурами ложем, держа Дункана за
руку. Постепенно горе и усталость брали свое. Под визгливое причитание
старух, под собачий вой и вой ветра на дворе, под хриплые стоны раненого
Дженет словно впала в забытье.
Глаза ее оставались открытыми, но уже не воспринимали окружающее. И
пальцы медленно разжались.
Со стуком, словно дерево или иной неживой предмет, ладонь Дункана
упала, ударившись о земляной пол.
Да, это доля женщины - сидеть рядом с умирающим, принять его
последнее слово, закрыть ему глаза...
И Конан понял, что его задача - спасти любовь своего собрата по Пути
от той участи, которая досталась на долю любви между ним самим и девушкой
по имени Элен Лебединая Шея.
Горькая участь...
Конечно, не от него зависит поведение девушки. Элен поступила так, а
Герда - иначе... Герда? Бренда? Луиза?
Словно теплая волна, придя откуда-то со стороны, коснулась его
сознания. И он понял, что женщина, с которой он расстался в межзвездной
дали, посылает ему свой знак.
"Я с тобой. Я всегда с тобой..."
А еще, в этот же самый миг, Конан ощутил знакомое покалывание под
ребрами - там, где комом обозначилось сердце.
Он знал, что это означает. Это в нескольких шагах от него просыпалась
Сила, которая предшествует Воскрешению...
Наступило время вступать в игру.
Дженет все еще не вернулась к реальности, зависнув в каком-то
странном пространстве между явью и сном, бытием и небытием. Какие-то
странные голоса звучали у нее в мозгу, странные образы виделись ей.
Женщина с меняющимся, дробно множащимся лицом... Старик с молодыми
глазами, молодыми движениями - только косица седых волос напоминает о его
возрасте, да еще странное выражение таких молодых, как показалось вначале,
глаз...
И еще - человек непонятного возраста. Вроде бы он тоже молод, но
взгляд... Такой взгляд не появляется ни на третьем десятке, ни, пожалуй, и
на седьмом.
А о том, что бывают люди старше семидесяти годов, Дженет и не слыхала
никогда.
Они, кажется, говорили о чем-то, эти трое (или шестеро? Отчего-то
вдруг показалось, что образ женщины троится), но смысл их речей ускользал
от Дженет.
Кто это? Ангелы небесные? Но ведь совсем иначе описывают небожителей
священники.
Значит...
Но Дженет боялась додумать эту мысль до конца - хотя чего уж тут
додумывать? Известно ведь: если не верх, то низ. Если не Рай - значит,
Преисподняя.
Если не ангелы - демоны...
Но каким-то неведомо, немыслимо обострившимся чувством Дженет поняла:
только от них, от этих существ, может прийти сейчас помощь.
И она решилась.
"О неведомые пришельцы, кем бы вы ни были, если нужно - возьмите мою
жизнь, возьмите мою душу, казните ее вечными муками в глубинах ада, но
спасите... Спасите Дункана! Спасите, ведь по силам это вам!"
И тут...
И тут третий из незнакомцев встретился с ней взглядом. Вроде бы
ничего страшного не было в его лице, даже наоборот - хорошее мужское
лицо... И ум в нем виден, и мужество, и доброта, а это - редчайшее
сочетание...
Но зрачки - две бездны, полные живого, клубящегося мрака...
Девушка не успела ужаснуться - хотя именно ужас, даже не страх,
огладил ее сердце холодными пальцами.
Высохшая, морщинистая рука легла на ее плечо:
- Успокойся, доченька...
Это была младшая из старух - тетка Дункана. Ей, наверное, сравнялось
не так уж много лет - но непосильная работа обрушила на ее тело
преждевременную дряхлость.
- Успокойся и поди приляг. Ему уже не нужно твое бодрствование...
Все поняв, но не поверив, медленно встала Дженет. Без страха протянув
руку, коснулась лежащего.
Лоб, на котором она столько раз меняла влажную тряпицу, больше не был
горяч.
Был он холоден. И тело, кажется, уже начинало коченеть.
Дункан Мак-Лауд умер. Умер уже несколько минут назад - наверное, как
раз тогда, когда она прислушивалась к голосам, темно и лживо обещающим
спасение.
Так и не стал он ее мужем, да и женихом-то, по сути, не успел стать.
Не возлюбленный он ей, не любовник...
А теперь уже - и не любимый... Нельзя ведь любить мертвого? Или -
можно все-таки?
...Когда Дункан уходил в бой, она дала ему оберег - самый надежный,
какой могла. Оправленную в серебро иконку с ликом святой Дженевьевы.
Видно, не снизошла до Дункана ее небесная покровительница...
Иконка все еще лежала на его груди, прямо напротив сердца. Так никто
и не осмелился снять ее, когда разрезали окровавленную одежду.
- Это будет мне память о тебе, Дункан, - сказала Дженет вслух.
Осторожно потянув шелковую ленту через голову лежащего, она сняла образок
и повесила на шею себе.
- От сердца - к сердцу!
- ...От сердца - к сердцу!...
И, забыв о своей святой покровительнице, о своей недавней
мольбе-клятве, даже о любви своей забыв, - Дженет шарахнулась в сторону,
взвизгнув совсем по-женски. Ужас настиг ее.
Потому что именно в этот миг мертвец шевельнулся, открыв глаза.
Слабый голубоватый свет лучился из-под его век.
И такое же сияние исходило от раны, быстро закрывающейся по краям,
образуя неровный шрам - хотя в центре ее все еще торчал бурый от крови
стержень наконечника.
Это длилось недолго - но Дженет успела разглядеть голубую вспышку
света.
Если
...Поділитися у соцмережах
