Жанр: Боевик
Горец 1-4
...ватой ветке, он легко
взобрался на нее и продолжил бой оттуда.
Мак-Лауд высоко подпрыгнул и в прыжке взмахнул мечом. Катана, словно
бритва, перерубила ветку добрых трех дюймов в диаметре, на основании
которой примостился враг - и Уолтер рухнул на засыпанную опавшими листьями
траву.
Срубленная деревяшка упала на него, мешая орудовать саблей. Дункан
навис над Райнхардтом, занося катану над головой Уолтера.
Стиснув зубы и собрав все силы, Райнхардт отшвырнул ветку в сторону,
одновременно взмахнув зильбером над самой землей. Сверкающая сталь словно
косой смахнула полумесяц травы и, задев обувь Дункана, гладко срезала
каблук и подошву, чудом не задев ногу успевшего в последнюю секунду
подпрыгнуть Мак-Лауда. Катана ушла в сторону, не причинив Уолтеру никакого
вреда, и впилась в землю в футе от мгновенно откатившегося Райнхардта.
Стиснув зубы, Дункан остановился и вновь превратился в статую.
Постояв в полной статике несколько секунд, но так и не дождавшись
нападения Уолтера, эта глыба словно стала таять, превращаясь в
бесформенную массу, в пар, в непрерывное движение... Меч также растворился
в осеннем воздухе вслед за своим хозяином.
- И ты еще думаешь, что легко справишься со мной! - хохотнул
Райнхардт, пытаясь рассечь саблей неуловимого Мак-Лауда.
Двигающаяся тень на секунду приняла зильбер в себя, но еще через миг
из ниоткуда материализовалась катана, которая огненной молнией отогнала
назойливую немецкую сталь и сделала глубокий разрез на груди Райнхардта,
после чего вновь исчезла, став еле уловимым мерцанием.
Улыбка мгновенно сошла с губ Уолтера и, схватившись рукой за
перепачканную кровью рубашку, он удивленно посмотрел на противника. В его
глазах вспыхнули искры неукротимой ненависти, и он зашипел:
- Проклятье...
В ответ из облака-Мак-Лауда вновь вырвалась грозная катана, - и
Райнхардт отлетел от сильного удара на несколько ярдов. А облако
вздрогнуло и, будто подхваченное порывом попутного ветра, двинулось к
Райнхардту, поднявшему зильбер для отражения новой атаки. Приблизившись,
исчезнувший в движении Дункан изрыгнул новую порцию блестящей смерти, - и
Уолтер упал на гранитные булыжники насыпи с рассеченным животом.
Ранение оказалось слишком серьезным, чтобы Райнхардт смог продолжать
сражение. Качаясь, он с трудом поднялся на ноги и, пытаясь удержать в
слабеющей руке саблю, словно не выдерживая ее веса, снова опустился на
колени.
Облако вновь превратилось в каменную глыбу. Мак-Лауд застыл возле
поверженного врага, наблюдая, как тот, рыча и отплевывая кровавую слюну,
опирается на зильбер и пытается подняться на непослушные, ставшие вдруг
деревянными, ноги. Тело регенерировало быстро, - но не настолько быстро,
чтобы опередить катану, которая медленно поползла вверх и, словно нож
гильотины, достигнув своего апогея, стремительно рухнула вниз, со свистом
рассекая зябкую прохладу осени.
Обезглавленное тело еще какое-то время продолжало попытки подняться,
опираясь на саблю. Фонтан крови хлестал из среза горла, заливая бордовую
рубаху. Наконец тело обмякло и по нему прошла волна судорог. Это была
агония.
Дункан вынул из мертвой руки зильбер и, больше не смотря на то, что
еще минуту назад было Райнхардтом, быстрым шагом направился к особняку.
Горячая волна, налетевшая сзади, пронзила все его тело. Влажный
осенний ветер превратился в огнедышащий поток, как будто кто-то открыл
дверцу невидимой гигантской топки и выпустил неукротимый вихрь, срывающий
сейчас листву с деревьев и бросающий ее на голову Дункана.
Он ненавидел эти секунды всем своим существом, когда поток силы
покидал тело убитого и, смешиваясь с эфирными вихрями, разрушал все и вся,
вливаясь в тело победителя.
Голубое свечение вспыхнуло искрящимся ореолом вокруг неподвижно
лежащего Райнхардта и, приподняв его футов на пять над землей, бросило в
душный вихрь пыльной жухлой листвы. Свечение превратилось в ослепительные
молнии. Эти извивающиеся, разбрасывающие искры змеи сорвались с мертвого
тела и, переплетаясь в шипящий клубок, пронеслись по насыпи, взрывая
тяжелые вазоны с розами.
Осколки керамики и комья земли разлетелись во все стороны. Описав
полный круг и разрушив все, что оказалось на их пути, молнии набросились
на Дункана. Электрические разряды пронзали тело, превращая уставшие мышцы
в стальные канаты.
Ноги Мак-Лауда подкосились, и он рухнул на клумбу в отцветающие цветы
и декоративную траву. Обжигающий поток ворвался в задыхающиеся легкие,
наполняя их болью и захлестывая горло резким привкусом крови.
Ослепительная вспышка разорвалась перед глазами, застилая весь мир
кровавой пеленой. На мгновение сознание бильярдным шаром вылетело из
черепной коробки. Змеи, шипя и извиваясь, еще раз облизали скованное
ремнями судорог тело и, поднявшись вверх, ушли в глубокую голубую бездну
осеннего неба.
На террасе появилась Ребекка. Волосы ее были растрепаны, а в руке она
сжимала кривой турецкий ятаган, очевидно, сорванный в спешке со стены.
Увидев лежащего без движения Дункана, она подошла ближе и медленно
склонилась над ним.
Мак-Лауд застонал и открыл глаза.
- Господи, - прошептала она, дотрагиваясь дрожащими пальцами до его
лица.
- Все в порядке.
Мак-Лауд приподнялся на локтях и сел. Подняв с травы лежащий рядом
зильбер, он протянул его Ребекке.
- Теперь это действительно принадлежит тебе. Можешь отомстить.
- Где он? - произнесла она, вытягивая шею и осматривая исковерканные
обломки вазонов и полуразрушенную насыпь.
- Он там, - Мак-Лауд поднял руку, неопределенным жестом указывая в
глубину сада.
Ребекка встала и сделала шаг в указанном направлении. Мак-Лауд быстро
поднялся на ноги и остановил ее, удержав за руку.
- На этот раз он не вернется, - стараясь не смотреть ей в глаза,
сказал он.
Ребекка опустила голову и, тяжело вздохнув, произнесла:
- Он использовал меня, чтобы выйти на тебя, - она молчала несколько
мгновений, раздумывая. - Все эти годы я пыталась отомстить за человека,
которого, по сути, никогда не знала.
В ее черных глазах вспыхнули искорки неприязни, а на лице появилось
брезгливое выражение.
- Но теперь уже все позади, - попытался успокоить ее Мак-Лауд.
- Такого сильного, как он, - словно оправдываясь, быстро заговорила
она, - я никогда не встречала. И когда я подумала, что он умер...
Дункан понял, что сейчас перед ее глазами встает страшная картина
трехлетней давности, до сих пор терзающая ее уставшую от бесконечной жажды
мести душу.
- Боже, - проговорила она одними губами, - какая я была тогда дура!
Она глубоко вздохнула, пытаясь прогнать навернувшиеся на глаза слезы.
- Ты была влюблена, - тоже прошептал Дункан, беря ее за руку. - Ты
любила его.
- Нет, - Ребекка покачала головой, - я была просто дурой.
Она снова сокрушенно вздохнула. Дункан поднял ее руку и поцеловал,
крепко сжимая тонкие сильные пальцы. Улыбка коснулась ее лица.
- Я верила, что никогда не встречу другого такого, - проговорила она.
- Но потом, - она сделала большую паузу и посмотрела Мак-Лауду прямо в
глаза, - я встретила тебя. Мне уже даже жалко, что я не встретилась с
тобой раньше.
Две большие слезинки сверкнули в ее глазах и скатились по щекам.
- Ничего, - Дункан сочувственно улыбнулся, - ты приведешь свою жизнь
в порядок, Ребекка.
- Конечно, - она кивнула. - Конечно, приведу.
Приблизившись вплотную к Мак-Лауду, она поцеловала его в щеку и,
быстро развернувшись, пошла по ступенькам лестницы в дом.
Дункан еще долго смотрел ей вслед, понимая, как много пережила эта
необыкновенно сильная женщина за последние несколько часов.
Поднявшись и вдохнув полной грудью свежий осенний воздух, он широкой
походкой направился прочь от дома, внезапно вспомнив о Ричи, которого еще
предстояло освободить из автомобиля Райнхардта.
Кристофер Лоуренс МАКНАМАРА
ГОРЕЦ (4)
ПРОЛОГ
...Если Вы спросите нас, откуда мы идем и куда, мы не сможем ответить
на ваш вопрос. Впрочем, когда мы задаем этот вопрос себе сами, - на него
тоже не находится ответа...
Мы знаем одно: мы есть. А вы, вопрошающие, - больше ли знаете вы о
себе?
И знаем мы - нам суждено совершить НЕЧТО. А вы - можете ли сказать
такое же о себе, вопрошающие?
И еще знаем мы кое-что о Пути, который лежит перед нами. Знаем мы,
что он не прям, а ступенчат - ибо не конечна каждая смерть, и удар меча,
отделяющий голову от тела, приносит лишь временное небытие. И мы снова
возрождаемся, чтобы вновь сразиться и вновь умереть... А потом - снова
сойтись в смертельном бою. В другом ГДЕ, в другом КОГДА...
И так - пока не останется один из нас во всей Вселенной.
Говорят, такое может случиться, - потому что каждая смерть, воистину
не будучи окончательной, все же уносит какую-то долю Силы. И когда Сила
исчерпается до конца...
Впрочем, никто не знает, что случится тогда...
И еще говорят, что было уже как-то раз: только один из нас остался
среди живущих. Но это не остановило круговорот возрождений.
Имя его, оставшегося, было... Впрочем, что вам до имени его,
вопрошающие?
И нет нам упрека за все злое, нет нам похвал за все доброе, что
творим мы на своем Пути. Не позор это для нас, не слава это для нас, - а
необходимость...
Во всех своих поступках мы вольны. Не вольны лишь свернуть с Пути. Не
потому, что не вправе, - а потому, что не в силах.
А когда завершится наш Путь, каким будет это завершение, и будет ли
оно вообще - неведомо ни нам, ни кому-либо другому...
...И сказал чей-то голос - спокойный, немного насмешливый, с легкой
хрипотцой:
- ...Нет двух миров - есть один мир, распластанный по обеим сторонам
межзвездного клинка, пронзающего бездну...
Да, хрипотца звучала в этом голосе, хотя не было у говорившего ни
губ, ни гортани, ни голосовых связок, чтобы передать интонации,
свойственные человеку.
И Конан вдруг увидел того, кто говорил. Увидел, хотя и сам он теперь
не имел ни глаз, чтобы видеть образы, - ни ушей, чтобы слышать слова.
Тело говорившего было словно соткано из звезд и клочьев туманностей,
голос шел волнами космического излучения, а седая косица на затылке
распласталась вдоль всего Млечного Пути, - но перед взором Конана он не
мог остаться неузнанным.
Ибо грош цена тому, кто не узнает своего Учителя, - в каком бы из
миров они не встретились.
- Здравствуй, Рамирес...
- Здравствуй, Конан.
(И пульсировала Вселенная от их разговора, взрываясь вспышками
сверхновых и зияя бесповоротной тьмой "черных дыр").
- Вот мы и увиделись снова.
- Да, увиделись. А разве ты удивлен этим? Я же предупреждал тебя, что
мы расстаемся не навсегда.
- Не навсегда. Но оказалось, что и не надолго.
- Значит, этим ты удивлен, ученик мой?..
- Удивлен. С момента нашего прошлого расставания миновало куда больше
времени.
- Ты, оказывается, еще не забыл эти слова - "время", "расставание"...
Значит, тебе еще только предстоит забыть их.
- Почему, Учитель?
- Ты еще спрашиваешь - почему... Неужели ты еще не понял, что сейчас
ты находишься там, где нет никакого "времени"? А такой вещи, как
"расставание" - нет не только здесь, но и вообще нигде...
- Начинаю понимать, Учитель. Поэтому мы и не можем никогда расстаться
с тобой на нашем Пути?
- И со мной... - прозвучал еще один голос.
И хотя в нем тоже не было ничего, что, по меркам живущих, определяет
тон, высоту или интонацию, Конан мгновенно узнал, что голос этот
принадлежит женщине.
Потому что тому, кто наряду с Учителем не узнает Возлюбленную, цена -
тот же грош...
Непрерывно менялись черты ее лица - лица, которое было подобно
голосу, - и Конан видел перед собой то дочь пастуха в домотканом платье,
которая приняла смерть в конце шестнадцатого века... То быструю в
движениях, улыбчивую женщину, которая вплоть до своей нелепой гибели на
самом рубеже второго и третьего тысячелетий продолжала интересоваться
старинным оружием.
А то - смуглую, с иссиня-черными волосами "профессиональную
террористку" (как окрестила ее недоброй памяти Корпорация), которой не
пришлось уйти в смерть, и которая - вот она, рядом с ним...
Нет, все они теперь рядом с ним! Все трое...
(Это "рядом", опять-таки по меркам живущих, протянулось на множество
световых лет, - но не существовало теперь Расстояние, как не существовало
и Время).
Все трое... Герда, Бренда, Луиза.
Три лица - и одна сущность. И даже не три лица - одно, словно бы
трехликое.
Не обычным сходством схожи они, не простым бесхитростным сходством
кровников - сестер, дочерей, племянниц... Некое высшее сходство, высшее
родство проскальзывает в их чертах, сливая женщин воедино.
- ...И со мной тоже, любимый. Со мной тоже не расставался ты на Пути
прежде, не расстанемся и впредь...
И снова длился разговор, который не был разговором. Двое мужчин
спорили, а женщина смотрела на них с бесплотной улыбкой.
Смотрела то как мать, то как дочь.
Словно не доспорили они в земной жизни... Словно результат их спора
мог что-то изменить в их прошлом или грядущем...
Все уже решено заранее - и прошлое, и грядущее записано в некой Книге
Судьбы.
Надо только уметь ее читать...
Что ж - есть дело мужчин. Спорить, рубиться, прокладывать Путь, а
дело женщины - следить за их спором с улыбкой и читать будущее в Книге
Судьбы...
- Значит, и это еще не конец моего Пути?
- Путь не имеет конца. То, что ты прошел, - его первый отрезок.
Ступень. Та ступень, которую бессмертные преодолевают только в смерти. Ты
же, единственный из всех, - в бессмертии ее преодолел.
(И - женский голос вдали, почти за пределами слуха:
- И меня взял с собой, любимый... Взял смертную - в бессмертие...).
- И что же, теперь мне опять предстоит быть предводителем, быть не
"за", а "против"?
- А уж это Судьба решит... Не ты и не я.
- Снова предстоит мне жребий сей... Есть ли в том польза?
- Да, снова. А польза - есть. Ведь каждая победа над силами Зла
уменьшает общую власть Зла во Вселенной.
- Ты повторяешь мою мысль, Учитель... Но ведь я никогда и ни с кем ею
не делился.
- Все-таки ты - хэгиш... Помнишь, что такое хэгиш?
- Помню...
- Ну так и не задавай глупых вопросов! Когда сливаешься с
Мирозданьем, - нет для тебя больше тайн...
...Они говорили минуту или вечность, то протягиваясь бесплотной
двойной струной через половину галактики, то исчезая в мельтешении
элементарных частиц. И со все той же улыбкой слушала их женщина.
А больше некому было их слушать...
- ...Знаю я лишь одно, - говорил Катана, - именно от тебя зависит
будущее, которое наступит после бессмертия. Я сам учил тебя сражаться
достойно и ни разу не был в тебе разочарован. Неужели настала пора?
- Не настала еще, Учитель... Я не отступлюсь от того, что мне
предначертано. Но тяжела ноша сия...
- Знай же и ты: один из нас, из бессмертных, будет сопровождать тебя
в твоей новой жизни.
- Это будешь ты, Рамирес?
- Нет... Не я... - эти слова Катана произнес чуть слышно.
- Почему? Разве есть хоть кто-нибудь, равный тебе?
- В том-то и дело... Ты, - хотя некоторые вещи ты оцениваешь с редким
идиотизмом, дорогой мой хэгиш, - все же теперь превосходишь меня по Силе.
Но превосходишь, скажем так, чуть-чуть...
- Тем более - значит, мы сможем объединить нашу Силу, сложить ее
воедино!
- Браво! Ты, оказывается, усвоил одно из действий арифметики -
сложение! Но здесь работают куда более сложные расчеты, ученик мой... Сила
не складывается - там, где сходятся несколько источников, вступает в
действие лишь один из них. Самый мощный!
- И этот источник сейчас - во мне?
- В тебе, Конан!
- Но значит...
- А значит это вот что: я не смогу тебе помочь. Но и помешать - не
помешаю. Слишком велико для этого мое знание, мой опыт. Да и мастерство
боя мое - велико...
- Должен ли я так понять тебя, Учитель, что мой новый спутник должен
не помогать мне, а...
- Именно! Именно так! Только препятствия укрепляют душу, только
забота о ком-то, менее сильном, поможет в полной мере раскрыться твоей
собственной Силе.
- Вроде того, как советуют при трудных переходах через горы: если ты
сам силен, - не бери себе в напарники кого-нибудь почти столь же сильного.
Пусть напарник твой будет из слабых - женщина, подросток...
- Вот ты и понял меня, Горец...
...Женщина, подросток...
Женщина? Он сказал - женщина?!
И хотя Конан не высказал свою просьбу вслух, женщина уже догадалась
обо всем.
- Да, любимый. Если ты пожелаешь, я буду сопровождать тебя. Но прошу
- не желай этого...
- Почему? Ты не хочешь быть со мной, Луиза?
- Глупый, глупый... - и рука женщины, сотканная из звездного сияния,
нежно коснулась щеки Конана.
- А разве могу я быть НЕ с тобой, любимый? Ведь только что было
сказано - расставанья нет. А даже не будь это сказано - неужели ты мог
подумать, что мы расстанемся с тобой?
- Прости меня, Бренда...
- Для того, чтобы быть с тобой, Конан, - мне нет нужды сопровождать
тебя. Я и так буду рядом. И если я понадоблюсь тебе...
- Я понимаю. Прости, Герда...
- Если я понадоблюсь, - тебе не придется даже звать меня. Я приду
сама. В любой беде. Всегда. Везде. Сразу. Сколько бы ни было между нами
лет и километров.
- Я понимаю, любимая.
- Именно поэтому я прошу: не зови меня себе в спутники. Я ведь тоже,
как и твой Учитель, не смогу тебе помешать, а значит...
- ...А значит - моя Сила не сможет раскрыться в полной мере. А она
должна раскрыться... Что же, значит, таков мой жребий.
- Да, таков твой жребий, ученик мой, - и нет в поднебесье жребия ни
тяжелее, ни достойнее. С тобой ли твой меч, Конан? Остер ли он?
И откуда-то из пустоты упала в ладонь Мак-Лауду украшенная драконьей
головой рукоять. И сверкнул клинок катаны, пронзая космическую бездну
звездным ручьем...
И два мира смотрели друг на друга, разделенные изогнутой полосой
клинка. Зайст и Земля.
В каком из них надлежит сотворить НЕЧТО, еще неведомое? Где упрятан
ключ, позволяющий открыть дверь к будущему, что наступит после бессмертия?
Или ключ тот сокрыт не в этом парном мире, а где-то дальше, в любом
из иных миров - сколько их там есть?..
Но уже сорвалась с мечевого острия голубая искра Силы, пронзая бездну
пустоты...
Конан так и не успел - вернее, не смог - назвать имя того, кого хотел
бы он иметь своим спутником.
Холодная искра коснулась и его тела. Нет, его не наполнила боль, как
это бывало раньше, когда вступала в свои права Сила, - но перед внутренним
взором Мак-Лауда пронесся яростный вихрь, сметая мысли, перемешивая пласты
сознания...
Глаза в глаза единым взглядом смотрели на него люди - все, с кем он
сражался, кого любил и даже просто встречал за свои пять веков. И ожидание
было во взгляде том.
А крохотная космическая пылинка, которая была Конаном, стремительно
неслась по темному тоннелю к пятну ослепительно-яркого света. И взгляд
следовал за ней.
(Смертный так - умирает. Бессмертный - возвращается к жизни).
Той частицей своего существа, которая не растворилась еще в жутком
упоении стремительного лета, Конан еще пытался узнать кого-нибудь из
смотревших ему вслед. Но - не преуспел в той попытке.
И вдруг, вопреки его ожиданиям, даже вопреки его воле, - одно лицо
предстало перед его глазами, отделившись от миллионноликой стены. Мужское
лицо с резкими очертаниями, упрямой складкой, круто перерезающей лоб...
Кто это был - Конан так и не смог распознать тогда.
Удар. Хруст. Упруго ломаются под весом низвергшегося на них тела
мокрые стебли.
Огни близкого пожарища багрово тлеют, перерезая почти непроглядную
тьму. Где-то вдалеке слышно пронзительное ржание - визг обезумевшей
лошади.
Какой это мир? Какой век?
Вот так он вернулся в край, где войны веселы, а песни грустны.
Говорили в старину: никто не войдет дважды в одну реку, ибо в
следующий миг и он не тот, и река не та...
Даже в почти непроглядной тьме мудрено было Мак-Лауду не узнать эти
края. Пусть разум и забыл бы - душа не забудет...
Преходящи люди Земли Скоттов, но вечны ее холмы. Вечны скалы и
плоскогорья, поросшие вереском, способным укрыть коня вместе со всадником.
Вечен рев прибоя в узких фьордах, прорезающих линию побережья.
И вечны легенды...
Да, грустны хайлендские песни, и заунывна музыка-пиброх, рождаемая в
кожаных утробах волынок. И каждый волынщик бережет родовое плетение
музыкального узора, передавая мелодию пиброха старшему сыну с не меньшей
заботливостью, чем цвета клановой юбки или старинный меч-клеймору.
А слова бродячих бардов, у которых нет даже волынки, да и вообще
ничего нет, кроме серебряно звучащего голоса да ножа с выгравированным на
лезвии цветком чертополоха за отворотом чулка, - слова их бывали веселы,
бывали задорны.
Но потаенная печаль проступала сквозь это веселье...
И задорен буйный шотландский танец - флинн. Однако мало веселья
проглядывает в желании танцоров "подержать судьбу за бороду", когда они,
распаленные пляской, перескакивают через скрещенные в ярде над полом
лезвия клеймор.
При этом отнюдь не специально для танца изготовлены эти мечи или
палаши с огромной, словно щит, гардой, которые здесь тоже зовутся
клейморами. Клинок каждого из них отточен до смертельной остроты... Когда
танцующие откружатся в вихре флинна, эти клинки займут свое прежнее место
в ножнах на левом бедре.
И выйдет носитель клейморы на вечернюю дорогу, ежесекундно готовый то
отразить нападение разбойников, а то и присоединиться к ним - по
обстоятельствам...
Да, именно так! Бедны хайлендские плоскогорья, неурожайна земля, а
овцы, пасущиеся на вересковых пустошах - худы и малочисленны. И
пресловутая шотландская скупость - отсюда же...
Зато каждый член клана, даже не получивший права на дворянское
звание, носит на поясе меч либо палаш, а за отворотом чулка - нож с
гравировкой в виде цветка чертополоха.
А под крышей каждого дома, надежно укрытый за стропилами, ждет своего
часа большой лук длиной в рост человека и два колчана легкоперых стрел.
Реже - не лук, а арбалет: дорог и сложен в изготовлении он для нищего
хайленда, легче уж полудюжиной луков обзавестись...
Еще реже хранится за стропилами то, что порой приносит победу, но
никогда не приносит чести: Жезл Запрета...
(Нет, Запретные Жезлы - это из иного мира, иного времени. Хотя есть
ли оно - иное время? Не все ли времена слиты воедино?
Но все-таки...)
Все-таки: хранится за стропилами то, что порой приносит победу, но
никогда не приносит чести. Мушкет с кремневым замком или аркебуза с замком
фитильным. Вымененные, краденные...
(Да, вот так - правильно. Это Земля, а не Зайст).
...Вымененные, краденные или добытые в бою на землях своих южных
соседей - "сассэнах", которыми правит ныне гордая и чопорная Рыжая Бес -
королева-девственница [Елизавета Тюдор (1533-1603) - королева с 1558 г.].
И все это: клинок, стрела или огневое зелье - ежеминутно готово пойти
в ход...
Про каждого юношу, что входит в возраст, приличествующий браку,
первым делом спрашивают: "Чей он сын? Какого клана?"
Второй же вопрос таков: "Много ли овец он угнал?"
А вопрос третий: "Много ли снес голов?"
И трудно поверить, что в эти же годы Европа принимает второе-третье
поколение "людей Ренессанса". Уже умер Рафаэль, умер Микеланджело, родился
и даже успел написать часть пьес Шекспир... И свой университет есть уже
чуть ли не в каждом из больших городов...
(Но не в Эдинбурге! Правда, он появился там вскоре, однако лишь
потому, что Эдинбург находится на землях лоулендеров, которых горцы
Хайленда не признают за подлинных шотландцев).
А хайлендская знать, возглавляющая кланы, - это не великолепные графы
и бароны континента. И даже не строгие, сдержанные в одежде и проявленных
чувств лорды, из которых состоит двор Рыжей Бес.
Одеянья их скроены из холста и кожи; вместо дворцов у них -
замки-крепости; и боевые клейморы носят они вместо полуигрушечных шпаг с
вычурными эфесами.
Нет, не дворяне они в прямом смысле этого слова. Скорее -
предводители отрядов, скроенных по единству крови и жизненного
пространства. Вожди племен. Таны.
Таны...
Есть среди них такие, как Эйн Глен-Финенский, который остановил
расправу над тем, кого считал невиновным. Остановил - рискуя своей жизнью,
жизнью и покорностью своих соплеменников.
Но есть и такие, как Мак-Бет Гламисский, что опозорил родовой замок,
пролив там кровь заночевавшего в замке сюзерена, - с целью завладеть его
уделом.
Последних - таких, как Мак-Бет Гламисский - больше. Словно и не
пролегла между кланами Мак-Бетов и Мак-Лаудов пропасть глубиной в пять
веков.
И гонят таны своих пастухов, каждый из которых два месяца в году -
воин, и своих воинов, каждый из которых девять месяцев в году - пастух, в
бессмысленные войны на земли соседних кланов.
Впрочем, гонят ли? Попробовали бы не погнать... Тогда, пожалуй, сами
прогнали бы таких танов воины-пастухи... Прогнали - и посадили на их место
других, более лихих и воинственных.
Вот отчего трещат на вересковых холмах копья, звенят доспехи,
сшибаются, плюясь искрами, голубоватые клинки.
Вот отчего после выигранного боя победители начисто вырезают
побежденные кланы. Это - если суров их тан, тан-победитель.
Если же тан мудр, добр и честен, - то вырезают лишь мужчин и
мальчиков захваченной деревни...
А уж если мудр, добр и честен тан настолько, что эти ч
...Поділитися у соцмережах
