Жанр: Боевик
Маккензи Хаук 1-2: (дорога в Гандольфо) (Дорога в Омаху).
...то рядом с Хаукинзом, Сэму
вовсе не надо было поворачивать раскалывавшуюся от боли голову. Но он все же
сделал это и обнаружил чемоданчик, как и предполагал, у ног генерала.
Естественно, открытый и пустой. Его же Одержимое лежало перед генералом.
Сэм прочистил горло. Ни о чем другом он и не мог помышлять. Хаукинз
взглянул на него, и выражение его лица даже с большой натяжкой нельзя было
назвать любезным. На нем отсутствовал какой бы то ни было намек на
доброжелательность, которая обычно отличает товарищей по оружию.
- Это ты, говнюк ничтожный, занимаешься этим? С трудом усевшись на кровати,
Сэм осторожно потрогал левый глаз, которым он видел довольно плохо.
- Конечно, меня можно назвать и дерьмом, генерал. Но в один прекрасный день
я надеюсь доказать вам, что я далеко не такое ничтожество, как вы это
предполагаете... Боже мой, до чего же больно!
- Ты хочешь мне что-то доказать? - кивнув на лежавшие перед ним бумаги,
цинично усмехнулся Хаукинз. - Зная, кто я? Ты смешной парень, пойми это.
- Ваша манера разговаривать столь же допотопна, как и вы сами, -
пробормотал Сэм, поднимаясь с кровати и с трудом сохраняя равновесие. - Вам
нравится то, что вы читаете?
- Да это какая-то летопись! По всей видимости, они собираются ставить обо
мне еще один фильм!
- Если и так, то только в Ливенуорсе, в тюремной прачечной. Вы ведь слишком
лакомый кусочек. - Указав на повешенное на дверь и закрывавшее окошко одеяло,
Дивероу поинтересовался:
- Это имеет какой-то смысл?
- Да, поскольку смущает их. Восточный ум отличают два ярко выраженных
пунктика, которые непосредственно воздействуют на него: смущение и
замешательство.
Глаза Хаукинза стали спокойными.
Но то, что он сейчас сказал, удивило Дивероу. Возможно, это была просто его
манера выражаться, но не исключено также, что за этими словами скрывалось
глубокое знание. В любом случае подобная фразеология оказалась неожиданной.
- Мне кажется, все это бессмысленно. Ведь комната прослушивается, черт
побери! Все, что им надо для того, чтобы слышать каждое произнесенное в камере
слово, гак это нажать на красную кнопку!
- Ты не прав, солдат, - поднимаясь со своего кресла, ответил Хаукинз. -
Если ты, конечно, солдат, а не штатская крыса. Иди сюда.
Хаукинз шагнул к висевшему на двери одеялу и завернул один угол направо,
затем другой - налево. На обоих открывшихся взору участках стены находились
небольшие отверстия, бросавшиеся в глаза исключительно из-за заткнутой в них
мокрой туалетной бумаги. Отпустив оба конца одеяла, Хаукинз указал еще на шесть
таких же затычек из все той же туалетной бумаги, по две и каждой стене - вверху
и внизу, и усмехнулся своей напоминающей растянутую кожу улыбкой.
- Я изучил эту камеру буквально сантиметр за сантиметром и заткнул все
микрофоны, убедившись предварительно в том, что не пропустил ни одного. Да, в
хитрости этим обезьянам не откажешь. Один из них они укрепили прямо над моей
подушкой, на случай, если я буду разговаривать во сне. И обнаружить его было
труднее всего.
Не очень охотно, но Сэм все же кивнул в знак одобрения. И тут же подумал о
том, что казалось ему само собой разумеющимся.
- Но если вы заблокировали все микрофоны, они могут прийти в камеру и
выгнать нас отсюда. Вы должны это понимать.
- Тебе следовало бы лучше соображать, - возразил генерал. - Электронное
оборудование в закрытых помещениях имеет только один выход. Сначала они
вообразят, что в системе произошло короткое замыкание на выяснение чего у них
уйдет около часа - если они, конечно, не вздумают ломать стены, а попытаются
определить повреждение с помощью сенсоров. И данное обстоятельство будет смущать
их. Затем, если они поймут, что дело не в короткое замыкании, а в затычках, то
придут в замешательство. Помнишь, я говорил о двух пунктиках? Так вот, в течение
часа они будут думать над тем, как им вытащить нас куда-нибудь еще, не допустив
при этом ошибки. Таким образом, у нас в запасе как минимум два часа. И поэтому
постарайся-ка хорошенько объяснить мне все за остающееся в нашем распоряжении
время.
Дивероу вполне отчетливо сознавал, что ему просто необходимо "хорошенько
объяснить все". Хаукинз был профессионалом, Сэм же не имел пристрастия к
противоборству. И не только к физическому, но, как он начинал теперь
подозревать, и к умственному.
- Вы не хотели бы услышать что-нибудь о Регине Гринберг? - спросил Сэм,
когда генерал замолчал.
- Я читал ваши заметки - пожал тот плечами. - У вас отвратительный почерк.
- Плохой почерк - профессиональное отличие каждого юриста, одно из условий
приема в коллегию адвокатов. На машинку же я не хотел отдавать их.
- Я думаю! - усмехнулся генерал. - У тебя тоже полно грязи в мозгах.
- У вас ужасный вкус, генерал.
- Я никогда не обсуждаю своих бывших жен!
- Зато они обсуждали вас! - заметил Сэм.
- Я хорошо знаю девочек. От них вы не получили 1 ничего такого, что можно
было бы использовать против меня... Нет, от них вы не получили ничего... да и
вес остальное, что вам удалось собрать, не имеет ко мне никакого отношения. |
- Надо ли говорить мне о морали?
- Только в моей, грубой манере. У меня с этикетом плоховато, парень. -
Хаукинз вытянул руку и направлении письменного стола. Кисть и вытянутые пальцы
ни разу не дрогнули. - Начинай свои объяснения.
- А что объяснять-то? - пожал плечами Сэм. - Ведь вы говорите, что
прочитали бумаги. Или я должен разъяснить вам, что все эти документы
свидетельствуют о том, что создалась сложнейшая ситуация, грозящая одной стороне
объявлением ее представителя персоной нон грата и ставящая другую в весьма
затруднительное положение? Если так, то я уже сделал это.
Дивероу потрогал свой глаз - он чертовски болел - и снова сел на кровать.
- Весь материал по Индокитаю, - прогремел Хаукинз, подходя к письменному
столу и беря в руки сложенные бумаги, - написан так, будто я работал на этих
проклятых вьетконговцев!
- Я бы не сказал так, генерал, - возразил Сэм. - Однако возникает несколько
вопросов относительно тех методов, которые вы применяли в своих операциях...
- Да нет, парень, все куда сложнее! - перебил генерал. - Ведь получается
так, что я работал либо на них, либо на обе стороны, а то и просто прикарманил
чуть ли не половину разворованных в Юго-Восточной Азии денег! Если только я не
был настолько глуп, что вообще не, понимал ничего из того, что делаю!
- Ах-ах! - пропел Дивероу тонким фальшивым тремоло. - "Теперь мы начинаем
кое-что понимать, - сказала Алиса Петуху Робину". Настоящий солдат, награжденный
конгрессом двумя орденами Почета, оказывается предателем. И все эти боевые
схватки, сражения и стремительные рейды за линией фронта, захват пленных, пытки
и примитивные средства грубого выживания - не что иное, как кульминация всего
того, что несомненно выставит прославленного вояку в смешном свете. Все это
очень грустно, генерал, но человеческая психика может воспринять это только так.
- Дерьмо! - проревел Хаукинз. - Моя голова приручена намного крепче к
плечам, нежели у тех сосунков, которые интересуются всей этой чепухой!
- Двойка генералу, - проговорил Дивероу, поднимая вверх два пальца в форме
латинской цифры пять. - Настоящим я подтверждаю, что голова у генерала и в самом
деле сидит на плечах куда крепче, чем у любого из службы "Тысяча шестьсот". Но
это лишь в том случае, добавлю я, если он действительно настоящий генерал.
- Что это значит, парень?
- О Хаукинз, с вами все кончено! Я не знаю, как и почему это произошло. Мне
известно только, что вы в недобрый час встали кому-то поперек дороги, наделали
слишком много шума и на вас поставлен уже крест! Мало того, теперь вы для службы
"Тысяча шестьсот" - дьявольский подарочек, от которого она вполне определенно
пытается избавиться. На вашем примере собираются учить других.
- Чепуха! Подождите до тех пор, пока все это станет известно Пентагону!
- Ваш Пентагон, коли уж говорить до конца, уже давно все знает. Медные носы
сталкиваются между собой, спеша на предприятия по производству дезодорантов. Вы
не существуете, генерал, а если и существуете, то лишь в чьей-то капризной
памяти.
Сэм встал с кровати. Боль в глазу снова распространилась по всей голове.
- Ты не сможешь продать это, поскольку я не куплю, - все еще воинственно
заявил Хаукинз, но самоуверенности в его голосе явно поубавилось. - У меня есть
друзья. О моей карьере можно рассказывать на рассылаемых новобранцам открытках.
Я, черт побери, офицер! Генерал, начавший свой путь рядовым в вонючей
бельгийской грязи! И они не могут обращаться со мной подобным образом!
- Я не солдат, я адвокат. И, поверьте мне, о вас уже ведутся переговоры -
точно так же, как и о бензине. Эти телефото от ваших пекинских друзей
запечатлели все ваши художества. Вы - лопнувший мыльный пузырь.
- Им надо еще доказать это!
- Они уже это сделали! Я получил такие доказательства всего лишь час назад
в темном винном погребке от одного психопата со свечой в руке. А он, знаете ли,
весьма солидный гражданин! Они достали вас.
Хаукинз скосил глаза и вытащил изо рта разжеванную потухшую сигару.
- Каким образом?
- "Заключения врачей". А это - серьезные свидетельства. К работе
подключились и терапевты и психиатры. "Нервные срывы" - только начало.
Министерство обороны готовит бюллетень, в котором говорится о том, что вы были
специально поставлены в весьма напряженную ситуацию, с тем, чтобы иметь
возможность наблюдать развитие вашего недуга. Насколько я понял, он именуется
"шизоидной прогрессией". Стремление к конфликтам, о чем свидетельствуют
материалы по Индокитаю, и картины того, как вы мочитесь на крыше посольства,
позволяют сделать весьма убедительные психиатрические заключения...
- Но у меня есть куда более убедительное объяснение случившегося. Я был
чертовски зол. Подождите немного, я представлю свою версию.
- Да вам просто не дадут ничего сказать. И если подобный бюллетень
появится, президенту не останется ничего другого, как, выступив по радио,
воздать должное вашему прошлому, а потом: пусть и неохотно, сообщить все же о
заключении врачей и попросить нацию молиться за ваше выздоровление.
- Этого не произойдет! - уверенно покачал головой Хаукинз. - Ведь больше
никто не верит президенту!
- Может быть, и так, генерал, но у него есть связи. Если и не его
собственные, то, тем не менее, весьма эффективные. И стоит только ему сказать,
как вас тотчас упрячут; стянув предварительно ремнями, в силосную яму в Найке.
Увидев в небольшом туалете зеркало в металлической оправе. Сэм направился
туда.
- Но зачем президенту это? - едва удерживая сигару между пальцев, спросил
Хаукинз. - И почему ему разрешат поступить так?
Дивероу взглянул в зеркало на огромный отек под левым глазом.
- Потому что нам нужен бензин.
- Что?! - Хаукинз уронил от неожиданности сигару и, сам того не замечая,
наступил на нее ногой и стал вдавливать ее в ковер. - Бензин?!
- Все это довольно сложно и не столь существенно для нас. - Сэм слегка
нажал пальцами на чувствительную кожу вокруг глаза. Подобных казусов с ним ни
разу не случалось за последние пятнадцать лет. И теперь его интересовало, когда
опухоль начнет опадать. - И я советую вам воспринимать ситуацию такой, какова
она есть на самом деле, и соответственно с ней вести себя. Ведь вам, генерал, не
из чего особенно выбирать!
- Иными словами, вы полагаете, что я намерен дать сбить себя с ног и
считать все происходящее вокруг в порядке вещей?
Дивероу вышел из туалета, остановился и вздохнул.
- Сейчас, - сказал он, - нашей непосредственной задачей является
предотвращение вашего заключения в Монголии на четыре с лишним тысячи лет. И
если вы пойдете навстречу, то я смогу вас вытащить.
- Из Китая?
- Да.
- А что от меня требуют за это и кто? И азиаты и Вашингтон? - скосил глаза
Хаукинз.
- Вам придется согласиться на многое. Буквально на все.
- С армией мне, конечно, придется расстаться?
- А какой вам смысл оставаться в ней?
- Черт побери!
- Я понимаю ваши чувства. Но делать в армии вам больше нечего. Мир же и без
нее велик. Так наслаждайтесь им!
В зловещей тишине Хаукинз снова подошел к письменному столу. Взял одну из
фотографий и. пожав плечами, бросил ее. Затем вытащил из кармана новую сигару.
- Черт побери, парень, ты опять не желаешь думать. Ты юрист, - что ж,
возможно, - но, как сам сказал, не солдат. Когда полевой командир нарывается на
вражеский патруль, он не вступает с ним в переговоры, а уничтожает его. Никто не
заставит меня радоваться в подобной обстановке, а они пусть попробуют поместить
меня в ту силосную яму, о которой ты говорил. Для того, чтобы я молчал.
Дивероу глубоко вдохнул через рот.
- Я могу построить защиту так, что это будет приемлемо для всех. После
того, конечно, как вы прекратите сопротивляться. Полное раскаяние, публичное
извинение и прочее, прочее, прочее.
- Черт побери!
- Монголия, генерал...
Хаукинз прикусил конец сигары, чтобы удержать его но рту. Дивероу же она
показалась торчавшей между зубов пулей.
- Как вы собираетесь выходить из положения?
- Я полагаю, что следует направить министру обороны письмо, приложив к нему
магнитофонную пленку, на которую вы запишете его. И в письменном тексте, и,
соответственно, на пленке вы заявите, что, будучи в здравом уме, знаете о своей
болезни... ну и все прочее...
Хаукинз уставился на Дивероу.
- Вы часом не свихнулись?
- В Дакоте очень много силосных ям.
- Боже ты мой!
- Все это не так уж плохо, как вам кажется... Письмо и пленка будут
похоронены в Пентагоне. Они пойдут в ход только в том случае, если вы начнете
кутить общественность. Если же все будет в порядке, вам вернут, ну, скажем,
через пять лет... Идет, Хаукинз?
Вытащив из кармана спички, генерал зажег одну из них и прикурил. В
следующее же мгновение целое облако довольно едкого дыма почти скрыло от Сэма
его лицо, и из плотной завесы до Дивероу донесся чеканивший слова голос
Хаукинза:
- К черту все эти ваши китайские штучки, ни о каком психическом заболевании
и тому подобном дерьме не может быть и речи! Никому не удастся выбить меня из
седла!
- Боже ты мой! - воскликнул Сэм, расхаживая по камере, как он это часто
делал в зале заседаний, вырабатывая тактику защиты. - Раз так, обойдемся и без
этого! Просто вы заявите о том, что устали, вот и все! И не забудьте добавить
еще что-нибудь о выпивке, поскольку любящий поддать клиент всегда вызывает
сочувствие и даже выглядит в какой-то степени привлекательным. - Сэм остановился
на какой-то миг, собираясь с мыслями, а затем продолжил:
- Конечно, китайцы предпочли бы идеологическое, если так можно выразиться,
покаяние, которое наверняка смягчило бы их. Впрочем, они и без того уже проявили
немалое великодушие по отношению к вам. Народная власть повела себя поджентльменски.
И продемонстрировала терпимость. Чего вы, кстати, не поняли. Ведь
вы и на самом деле ответственны перед ними за всю ту грязь, которой вы поливали
их в течение целой четверти века.
- Да вы просто режете по живому! - прорычал Хаукинз, продолжая совершенно
непостижимым для Дивероу способом жевать сигару. Затем, вытащив ее изо рта и
понизив голос, генерал произнес:
- Я знаю, я знаю... Силосная башня или Монголия! О Боже!
Дивероу с сочувствием наблюдал за генералом. Затем, подойдя к нему, мягко
сказал:
- Вы в тисках, генерал. И поверьте, никто не знает это лучше меня. Я читал
ваше досье и согласен, может быть, лишь с одной пятидесятой того, что там
написано. И тем не менее, я считаю, что вы представляете собой угрозу по слишком
многим параметрам. Но мне также ясно и то, что вы никогда не были ни
марионеткой, ни посмешищем. Помните, что вы внушали своим "девочкам"? Что
каждый. человек - свое собственное изобретение. И это говорит мне о многом. Так
дайте же мне возможность помочь вам! Я не солдат, Хаукинз, но я, черт меня
побери, довольно хороший юрист!
Хаукинз отвернулся. Как показалось Сэму, он был несколько смущен. И когда
заговорил, в его словах прозвучала такая беззащитность, что Сэм вздрогнул.
- Не знаю, почему оказывают на меня воздействие чьи-то речи и никак не
привлекают силосные ямы с Монголией. Черт побери, парень, но я прослужил в армии
тридцать с лишним лет. Снимите с меня форму, и я буду выглядеть словно ощипанная
утка, куда бы меня ни поместили. Ведь я профессиональный военный и не знаю
ничего, кроме армии, у меня нет никакой другой подготовки, коль скоро вы
заводите речь о чем-то ином. Я никогда не занимался техническими науками,
исключая некоторого знакомства в "Джи-2" с техникой, похожей на ту, которой
нашпигована эта комната. Я умею только ставить ловушки для любителей поживиться
за счет казны, о чем весьма правдиво написано в отчетах о моей деятельности в
Индокитае. Я перехитрил камбоджийцев, цэрэушников, вьетнамцев и даже прожженных
сайгоновских генералов. Я полагаю, что могу управлять личным составом, хотя мне
поставляли чаще всего каких-то уголовников. Если бы эти люди были штатскими, им
даже не разрешили бы показаться на улицах. А я всегда относился к ним хорошо. Я
мог держать всю эту гвардию в руках. Я сумел, встав на одну доску с ними,
использовать и их самих, и их способность ловить рыбку в мутной воде. Но я
ничего не умею делать в том мире, который начинается там, где кончается Армия...
- Что-то не похоже на человека, который заявил, что каждый являет собой
свое собственное изобретение. Вы же на самом деле крепче.
Повернувшись, Хаукинз посмотрел на Сэма.
- Все это ерунда, парень, - медленно и вдумчиво проговорил он. - А знаешь
почему? Может быть, единственное, что из меня хотели сделать в моей жизни, так
это махинатора. А я всегда плевал на это, поскольку никогда не придавал особого
значения деньгам.
- Вы жаждете борьбы. Как и все талантливые люди. Ну а деньги представляют
собой, так сказать, ее побочный продукт... И обычно их ценность заключается в их
количестве, а не в том, что можно на них приобрести.
- Согласен с вами, - глубоко вздохнув и потянувшись, сказал Хаукинз.
Глядя на выражение его лица, Сэм был почти уверен в том, что в эту минуту
генерал думал о своей отставке.
Хаукинз прошел бесцельно мимо Сэма, напевая мелодию из "Мерзи-Доутс". Из
своего богатого опыта юриста Сэм знал, что именно в такие минуты надо оставить
клиента в покое и дать ему время для принятия решения.
- Подожди еще минуту, парень, - проговорил наконец генерал, вынимая изо рта
сигару и глядя Сэму в глаза. - Все рассчитывают на мое согласие: и китайцы, и
эти дырявые задницы в Вашингтоне, и, возможно, не менее дюжины корпораций,
занимающихся нефтепродуктами. Как мне начинает казаться, они не только
рассчитывают на него, но и нуждаются в нем. Причем настолько, что пойдут на
любой подлог, состряпают какое угодно дело... Этот восковой шар катится без
контроля...
- Подождите, генерал! То, с чем мы столкнулись...
- Нет, это ты подожди, парень! Я не собираюсь доставлять тебе неприятности.
И сделаю все намного лучше, нежели ты рассчитываешь.
Хаукинз снова зажал сигару между зубов, его глаза оживились.
- Я все сделаю так, - энергично и в то же время вдумчиво заговорил он, -
как этого от меня хотят все эти недоноски. Услужу им и словом, и делом. Если
хотите, я покрою поцелуями каждую плитку на площади Сон Тай. Но взамен я
выдвигаю два условия. Во-первых, меня должны увезти из Китая и одновременно
уволить из армии. И, во-вторых, я хочу провести три дня в архивах "Джи-2",
находящихся в округе Колумбия, чтобы посмотреть там только свое досье... Ведь
это же я, черт побери, писал всю ту чертовщину! И желал бы теперь бросить
последний взгляд на все то, что я сделал. В присутствии любой охраны. Впишу свои
последние оценки и дополнения. Вообще-то это обычная процедура для уволенных
офицеров разведки. Что вы думаете по этому поводу?
- Я не знаю, - неуверенно проговорил Сэм. - Ведь это секретные материалы...
- Но не для офицера же, который делал все то, о чем в них сообщается!
Кстати, об этом говорится и в параграфе семь-семь-пять Устава о секретных
операциях. В данном параграфе даже содержится требование о внесении уволенным
офицером его последних оценок.
- Бы в этом уверены?
- Ни в чем в своей жизни я не был так уверен, как в том, парень!
- Хорошо, если так положено...
- Я только что процитировал тебе устав. А ведь это военная библия, парень!
- В таком случае я не вижу никаких препятствий.
- Я желаю получить от тебя письменное подтверждение принятия моих
требований. В обмен на то самое письмо и пленку, которые удостоверят, что я
устал настолько, что жрал дерьмо ящериц. Короче говоря: я предъявляю вам
ультиматум, суть которого сводится к Целующему: или в Вашингтоне готовится
приказ, предписывающий мне выполнить по прибытии в Штаты соответствующие
требования параграфа семь-семь-пять, или же я выбираю силос в Монголии! После
возвращения домой у меня найдется еще немало сторонников. Может, они несколько
простоваты, но шума наделают достаточно.
Маккензи Хаукинз усмехнулся. Торчавшая у него во рту сигара превратилась в
бесформенную массу. Теперь настала очередь Сэма скосить глаза.
- О чем вы думаете?
- Так, ни о чем, парень. Просто ты кое о чем напомнил мне. Каждый - свое
собственное изобретение, сумма его частностей. И за пределами армии существует
чертовски огромный мир. Где тоже идет борьба.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Любая замкнутая корпорация - то есть компания с ограниченным числом
инвесторов, вне зависимости от размера ее капитала, - должна возложить
ответственность за финансовую деятельность на людей, обладающих благородным
сердцем и беспримерной отвагой, которые преданностью своей и целеустремленностью
придадут динамизм всей структуре.
"Экономические законы Шеперда", кн. CVI, гл. 38.
Глава 7
Народный суд закончился к удовольствию всех заинтересованных сторон.
Хаукинз, превосходно сыграв отведенную ему роль, предстал перед судом смиренным
и раскаявшимся в своих злодеяниях грешником, этакой мягкой и ласковой кошкой. И
по прибытии на военно-воздушную базу в Трэвисе, в Калифорнии, он, сойдя с
самолета с выражением стоика, четко отвечал перед камерами на вопросы целых толп
журналистов и всевозможных лунатиков, чем буквально покорил собравшихся на
аэродроме простых людей и разочаровал оравших во все горло суперпатриотов.
В весьма простых выражениях он объяснил, что пришла пора, когда старые
солдаты должны достойно сойти со сцены, что времена изменились, а значит,
произошла неизбежная в таких случаях переоценка ценностей. И то, что считалось
вероломством и предательством десять лет назад, сейчас воспринимается нормой в
отношениях между людьми. Предназначение военного человека - отнюдь не решение
каких-то международных спорных вопросов, и нацеливать его на это нельзя. Вполне
достаточно и того, что он, простой воин национальной армии... И так далее, и
тому подобное.
Что же касается лично его, генерал-лейтенанта Маккензи Хаукинза, то он попрежнему
остается приверженцем общепринятых истин под тем углом зрения, под
каким он видит их.
В общем, все было весьма живо. Весьма искренне. Весьма бравурно.
А сам Хаукинз был превосходен.
Было отмечено, что за этой встречей наблюдал и сам хозяин Овального
кабинета. Он прекрасно провел время, сидя в глубоком кресле перед телевизором,
рядом с которым расположился, оберегая хозяина, его любимец -
стопятидесятифунтовый дог по кличке Питон. Смеялся, хлопал ладонями собаку по
спине и хихикал. Вместе с ним веселилась и вся его семья, точно так же смеясь,
хлопая в ладоши, хихикая и притопывая ногами. И хотя его близкие не были вполне
уверены в том, что их отец действительно столь счастлив, тем не менее, они
никогда так не радовались с того самого дня, когда он выстрелил тому. ужасному
маленькому спаниелю в живот.
Сэм Дивероу следил за превращением Маккензи Хаукинза из рычащего медведя в
забитого опоссума с сомнением и страхом. Ястреб превратился в этакого
мягкоклювого птенца без особой на то причины. И дело было даже не в том, что Сэм
не принимал во внимание возможность тюремного заключения генерала в Монголии или
Ливенуорсе. Коль скоро Хаукинз согласился признать справедливым предъявленное
ему обвинение, публично покаяться, написать и зачитать письмо и не возражать
против появления в газетах фотографий, снятых во время последнего судебного
заседания, ознаменованного оглашением приговора, согласно которому он получил
сто условных лет, и изображавших его с поникшей головой, то он мог вернуться к
своим армейским замашкам, дать возможность разгореться обуявшим его страстям.
Вместо этого он делал все возможное для того, чтобы гасить их. Создавалось
впечатление, что он и на самом деле решил сойти со сцены. Причем сам Сэм считал
эту фразу ужасной.
Конечно, Сэм не мог не догадываться о том, что такое поведение Хаукинза
каким-то образом связано с обещанной Вашингтоном услугой за услугу - с допуском
Хаукинза к архивам "Джи-2" в соответствии с параграфом семь-семь-пять о
секретных операциях. И если это было так, то генерал напрасно старался вести
себя подобным образом, поскольку три разведслужбы уже просмотрели востребованные
Хаукинзом папки и не нашли в них ничего важного с точки зрения национальной
безопасности. Ведь по большей части речь в них шла о давних тайных заговорах в
Сайгоне, нескольких старых нечистоплотных мероприятиях в Европе, а также о
всевозможных предположениях и сплетнях, то есть о разной чепухе.
И если Хаукинз искренне верил в то, что он сможет извлечь нечто полезное
для себя - а иначе какой смысл настаивать на допуске к документам? - из этих
устаревших, неподтвержденных донесений, то в этом не было ничего опасного. А
вообще же вследствие инфляции и значительно уступающей зарплате пенсии, которую
теперь должен был получать генерал, а также из-за шаткости его положения, дела
Хаукинза в целом складывались далеко не блестяще. И. поэтому никого не
волновало, что генерал собирается делать со своим старым досье. Ну а если из
этого и вышло бы что-нибудь непредвиденное, то в распоряжении
...Закладка в соц.сетях
