Жанр: Боевик
Круг Матарезе
...еский пример
мощного многонационального конгломерата, точнее корпорации, необычайно
разветвленной и прекрасно управляемой.
- На днях я прочел в газетах, что многие в финансовых кругах были ошеломлены
новостью: корпорация имеет приличные вложения в собственность компании
"Верахтен". - Брэй старался направить рассказ Гольдмана в нужное русло.
- Да-да, - закивал тот. - Многих удивило, но меня - нет. Конечно, "Транском"
владеет значительной долей в "Верахтен веркс". И я не колеблясь назову еще четырепять
стран, где помещаются значительные доли капитала "Транском", к удивлению тех
же самых финансовых кругов. Философия таких корпораций, таких конгломератов в
том и состоит, чтобы покупать как можно больше и дальше, расширяя рынки. Все идет
прямо по Мальтусу. Скупают, пожирают, помогают выжить при этом, так как вбирают
в себя. Вот чем занимаются многонациональные корпорации, и "Транском" - одна из
преуспевающих в этом смысле.
Брэй наблюдал за собеседником, пока тот говорил. Гольдман был прирожденным
преподавателем, своим энтузиазмом он увлекал слушателей.
- Я вас понял, - вступил Брэй. - Но мне не ясно одно ваше положение. Вы
сказали, что можете назвать еще четыре-пять стран, где "Транском" имеет большие
вложения. Как вы сумеете сделать это?
- Ну, это в состоянии сделать не только я, но и почти любой. Для этого надо не
так уж много: привычка к чтению и воображение. Законы, мистер Викери. Законы
страны - контрагента.
- Законы?
- Да, именно законы. Ведь это единственный механизм, которым нельзя
пренебрегать, ибо он защищает интересы покупателя и продавца, а в международных
финансовых отношениях они имеют значение прямо-таки действующих армий.
Каждый конгломерат или менее крупная компания, засылая свои войска, должны
придерживаться законов той страны, где они в данный момент разворачивают свою
экспансию. И эти же самые законы гарантируют тайну вкладов, обеспечивают
конфиденциальность сделок. А коли так, то приходится искать посредников, то есть
тех, кто представляет, защищает или умело обходит эти законы. Официально и
легально причем! Бостонский адвокат, практикующий в сфере торговых прилавков
Массачусетса, представляет не слишком большую ценность при проведении торговых
и финансовых операций в Гонконге. Или в Эссене.
- Куда вы клоните? - поинтересовался Брэй.
- У меня немало исследований, а значит, конкретных примеров. Я люблю эти
игры, этот занимательный поиск. На семинарских занятиях я учу своих коллег
составлять картотеки операций, контрагентов, сумм, размеров инвестиций.
- А что по этому поводу вы можете сказать относительно "Транском"? - вновь
задал вопрос Скофилд. - На нее у вас тоже есть картотека?
- О, конечно. Именно это я и имел в виду, когда говорил о других странах.
- И какие же это страны?
Гольдман поднялся с кресла и подошел к камину, собираясь с мыслями.
- Давайте начнем с заводов Верахтена. Например, известно, что финансовые
отчеты "Транском" включают сведения о выплатах некоторых сумм адвокатской
конторе "Гемейнхофф-Сэлэнджер" в Эссене. А эта контора в свою очередь имеет
тесные связи с руководством заводов Верахтена, так что отношения между агентами в
данном случае вполне очевидны.
- А что относительно других стран?
- Давайте посмотрим.
Гольдман достал из ящика письменного стола несколько карточек.
- Вот сразу итоги, чтобы не утомлять вас всей последовательностью выводов.
Япония, Киото, фирма "Айкава - Онмура"... что-то в этом роде. В Европе, помимо
известной нам "Верахтен", - в ряде стран от Нидерландов до Португалии. Все они
входят в круг интересов "Транском". Вот, к примеру, адвокатская контора в
Амстердаме... - Гольдман на минуту замолчал, потом продолжил: - Кстати,
"Нидерландз текстайл" - это всего лишь "зонтик", то есть прикрытие для
определенных компаний в Лиссабоне... Ну вот, чтобы быть более точным, это будет
связь не с Лиссабоном, а с Турином. А это уже Италия.
- Турин? - Брэй подался вперед.
- Да, Турин.
- А кто может интересовать их там?
- Давайте посмотрим. Здесь указана адвокатская контора "Палладино ла Тона",
что означает связь только с одной компанией, или компаниями, - СкоцциПаравачини.
- Так это, значит, на самом деле гигантский картель? - спросил Брэй как можно
более равнодушным голосом.
- Бог мой, да конечно же! Когда вы проведете все эти связи, то увидите, какая
соткалась паутина. Я еще не упоминал Англию, Южную Африку, Испанию. Этот
белокаменный дворец на Конгресс-стрит на самом деле представляет мировую
федерацию. И вся эта идея родилась в голове одного человека, Николаса Гвидероне.
- Похоже, вы одобряете это все? - Брэй был потрясен.
- Да нет же. Я не люблю, когда вся экономическая мощь концентрируется в одних
руках, но согласитесь, впечатляет! Этот Гвидероне - прямо Карнеги или Рокфеллер
наших дней.
- Да, я слышал о нем.
- Больше! Он куда больше Рокфеллера, Карнеги, кого там еще... Все современные
деловые люди, даже крупнейшие их представители из Детройта и с Уолл-Стрит, ничто
по сравнению с Николасом Гвидероне. Он последний из исчезающих гигантов,
подлинный монарх индустрии и финансов. Ведь он сотрудничает со всем миром, в том
числе и с Москвой.
- С Москвой?
- Да, представьте себе. Здесь нет ничего удивительного. Он потратил много сил
на то, чтобы наконец заработал промышленный и финансовый канал Восток - Запад.
Ему сейчас около восьмидесяти лет, но ума и энергии у него по-прежнему в избытке.
- А сам он из Бостона?
- Да, и это удивительная история. Он пришел в эту страну еще ребенком.
Ребенок-иммигрант десяти или двенадцати лет, без матери, с едва образованным
отцом, сошедший с океанского корабля.
Скофилд невольно сжал ручки кресла. Он почувствовал, как все у него напряглось
внутри, и сделал над собой усилие, чтобы не выдать своего состояния.
- А откуда пришел этот корабль?
- Из Италии, - ответил Гольдман, отпив глоток. - Откуда-то с юга. Возможно,
из Сицилии или соседних островов.
Брэй уже боялся задавать вопросы, но надо было обрести ясность.
- А не слыхали вы, не приходилось Николасу Гвидероне встречаться с членами
семьи Эпплетон? Гольдман взглянул на гостя поверх стакана.
- Я могу заверить вас в этом. Но кроме меня об этом знают почти все в Бостоне.
Семья Гвидероне работала на Эпплетонов еще во времена, когда был жив их дед.
Именно старый Эпплетон дал мальчику образование. Это было не просто: в те дни
было такое нашествие ирландцев! Итальянцам пришлось туго, ведь очень трудно
конкурировать с ними.
- А дед? Это был Джошуа Эпплетон II, не так ли? - очень тихо спросил Брэй.
- Да.
- И он сделал все... для этого ребенка, для этого Николо.
- Чертовски много забот возложил на себя старикан, разве не так? А ведь в тот
период он потерпел жестокий финансовый крах. Семейство буквально клало зубы на
полку. И это продолжалось бы еще Бог знает сколько, но старый Джошуа словно
увидел некий таинственный знак на белой стене.
- Что вы хотите сказать?
- Гвидероне впоследствии все ему отыграл. Приемышу удалось возвратить
несколько сотен тысяч долларов, и прежде, чем старик сошел в могилу, его дела пошли
в гору, а положение с финансами укрепилось почти во всех международных банках. И
все это благодаря итальянскому мальчишке, которому он когда-то дал приют в своем
доме.
- Боже мой!..
- Да! А я вам что говорю?! Это очень поучительная история, и я советую вам
ознакомиться со всем этим, почитать...
- Особенно интересно, если вы знаете, где надо искать и зачем.
- Я не совсем понял, что вы сказали?
- Гвидероне... - задумчиво произнес Скофилд. - Гвидероне. Это ведь от
итальянского "гвида", что означает присматривать, сопровождать, водить.
- Или "пастух", "пастырь", - добавил Гольдман. Брэй пригнул голову, его глаза
округлились. Он набычившись, исподлобья смотрел на адвоката.
- Что вы сказали?
Гольдман был озадачен видом гостя.
- Это сказал не я, это он сам сказал. Месяцев семь-восемь назад, выступая в ООН.
- В ООН?!
- Да. Гвидероне был приглашен туда, чтобы выступить на Генеральной
ассамблее. Причем приглашение было сделано единодушно. А разве вы не слышали об
этом? Выступление передавалось по всему миру. Оно также было передано на
итальянском и французском языках.
- Мне не довелось слышать его. А о чем, собственно, он докладывал, выступая
перед Ассамблеей?
- Пиренейская проблема. Да в общем, он много чего сказал. И о своем имени, и о
том, что пастух ведет свои стада на хорошие пастбища, оберегая каждую овцу, чтобы
не сорвалась с уступа и не полетела в пропасть. Он - за интернациональные связи,
основанные на реальных экономических нуждах. Он считает, что совместные усилия
породят новую мораль и нравственность, продиктованную нуждами человечества. С
философской точки зрения это звучало странновато, но речь его произвела настолько
сильное впечатление на слушателей, что он был избран полноправным членом
экономического совета ООН. И это не просто почетное звание! Он настолько богат и
влиятелен, что многие правительства просто не могут с ним не считаться.
- Вы сами слышали его выступление?
- Конечно, - рассмеялся адвокат. - Мы все слышали. Да еще видели по
телевизору. Если вы пропустили этот момент, то вас следует исключить из списков
насельников земного шара. - Гольдман очень развеселился.
- Какое впечатление произвел на вас его голос? Гольдман взглянул на жену.
- Да ведь он очень старый человек. Все еще энергичный, но тем не менее старый.
Как бы ты могла его описать, дорогая?
- Так же, как и ты, - ответила она. - Старый человек, с жестким взглядом,
привыкший, что все очень внимательно прислушиваются и повинуются ему. Мне
запомнилась одна деталь, но это и правда скорее относится к его голосу. Голос
высокий, пронзительный, может быть чуть задыхающийся, но говорил он очень
отчетливо, прекрасно выговаривая каждое слово, и очень точно по смыслу. Вы не
упустили бы ничего из его речи.
Скофилд сидел неподвижно, закрыв глаза, и думал о слепой женщине с
корсиканских холмов Порто-Веккьо, слушавшей однажды этот голос по радио. Голос,
что жестче ветра.
Он нашел пастушка!
Глава 33
Он нашел его!
Тони, я нашел его! Только будь жива! Не поддавайся. Они не умертвят твое тело.
Они постараются лишить тебя рассудка. Не позволяй им сделать это. Они будут
преследовать твои мысли, пытаясь думать как ты. Они постараются переделать тебя,
лишить тебя индивидуальности, твоей сущности, того, что составляет твое "я". Ведь у
них нет выбора, моя дорогая. Заложника следует запрограммировать, особенно после
того, как ловушка захлопнулась. Профессионалы знают это. Они прибегнут к любым
крайностям. Найди нечто - опору, стержень внутри себя, сделай это ради меня.
Любовь моя, я найду, я придумаю что-нибудь. Пастушок! Это оружие! И я найду, как
употребить его. Мне только нужно время. Будь жива, не уходи! Береги разум!
Талейников, враг мой! Я не могу больше отдаваться ненависти. Если ты при
смерти или мертв, то я ничем не могу помочь, но вспомни там, что я один, и вернись ко
мне! Если же ты жив, продолжай дышать! Я ничего не обещаю. Надежды нет. Ее
действительно нет, но мы обрели то, чего не было у нас прежде. У нас есть он. Мы
знаем, кто такой пастушок. Сеть опутала мир, "Верахтен", "Скоцци-Паравачини",
"Транскоммьюникейшнз" и многие другие - тысячи нитей тянутся в руку пастушка.
А белая башня тысячами глаз взирает на город... Но что-то все же у нас есть. Я знаю, я
чувствую! В центре этой паутины, опутавшей мир, есть еще мы. Мы, которые столько
вреда причинили этому миру. За все долгие годы. Мы развили инстинкты. Разве нет? И
мое чутье настолько сильно, что способно вывести меня. Нужно только время. Дыши!
Дыши... мой друг!
Я не могу позволить себе думать о них, выброшу их из головы! Они помешают,
они вмешаются, образуют преграду. Их не существует. И ее нет, я потерял ее. Мы уже
не состаримся бок о бок. И нет надежды...
А теперь - вперед! Во имя всего святого - вперед!
Ему оставалось лишь как можно быстрее покинуть Гольдманов, поблагодарив и
одновременно озадачив их своим внезапным уходом. Он поспешно задал на прощание
еще несколько вопросов, касающихся семьи Эпплетон, вопросов, на которые любой в
Бостоне мог легко ему ответить. Получив необходимую информацию, он понял, что
оставаться дольше бессмысленно, и снова вышел в дождь, продолжая думать о Николо
Гвидероне. Его мысли вертелись вокруг какого-то потерянного фрагмента мозаичной
картины, сложившейся в воображении. Этот фрагмент, как подсказывал ему инстинкт,
был самым важным ключом, более важным, чем сам пастушок. Была какая-то
зыбкость, обман, фальшь в образе великого финансиста, но Скофилд не мог ухватить
конец исчезающей нити. Что это? Как уловить ту фальшивую ноту, которая прозвучала
в отгремевшем оркестре?
Но кое-что он все же знал, и это помогало больше, чем инстинкт. Он знал
достаточно, чтобы привести в паническое состояние конгрессмена Джошуа Эпплетона
IV. Он мог бы позвонить ему в Вашингтон и рассказать историю, которая началась
почти семьдесят лет назад, 4 апреля 1911 года, на зеленых холмах Порто-Веккьо.
Нашелся бы этот преуспевающий конгрессмен, сумел бы что-нибудь ответить ему?
Может быть, он прольет свет на организацию под названием Матарезе, которая
обозначила свою деятельность в первой четверти века - в Сараево.
Однако действуя таким образом, можно ввергнуть в панику весь Белый дом, а при
этом возникнут неизбежные ошибки, последуют опрометчивые поступки. Их начнет
совершать тот, кто сейчас на марше к Белому дому.
Да и панику смогут контролировать Матарезе, они будут защищать сенатора, ибо
президентское кресло - слишком дорогое завоевание, чтобы терять его.
Но присмотримся к этому человеку повнимательнее. Неужели он обрел такое
славное боевое прошлое, пройдя через фронты корейской войны? За кого же гибли
люди, кому достались боевые награды? Если ему, то чем расположил он к себе своих
солдат? Уж не деньги ли делали свое дело? Те деньги, что щедро подкидывали ему
Матарезе на создание легенды, героического образа? Итак, рассмотрим Джошуа
Эпплетона IV.
Гольдман ввел Брэя в курс дел семьи Эпплетон и сообщил всю информации о
сегодняшнем дне. Официальной резиденцией Эпплетонов считался дом в Конкорде,
где его семья проводила только летние месяцы. Отец конгрессмена умер несколько лет
назад, и Николо Гвидероне, отдав дань уважения его сыну, выкупил у его овдовевшей
матушки Эпплетон-Хаус за цену, во много раз превышающую рыночную. Теперь мать
конгрессмена проживала в полном достатке в Бикен-Хилле, в особняке из красного
кирпича.
Что же представляет из себя его мать? Гольдман отметил, что на седьмом десятке
мадам все еще была хороша. Не согласится ли она побеседовать, подумал Скофилд.
Матери знают очень многое, гораздо больше, чем известно остальным, они бывают
очень красноречивы, но чаще не тем, что сообщают, а тем, о чем умалчивают. По
внезапно прерванной фразе, взгляду, по тому, как они вдруг резко меняют тему
разговора, можно сделать очень существенные выводы. И Брэй решился.
Было уже начало десятого, когда Брэй отправился навестить мать Джошуа
Эпплетона IV. Ее дом вполне могли охранять, но охрана эта, по его мнению, не должна
быть очень большой: один-два человека в автомобиле, припаркованном напротив,
может быть, несколько слуг в доме. Если охрана есть снаружи, то его легко выследят, и
Матарезе станет известно, что он в Бостоне.
Рисковать все же не хотелось. Но мать конгрессмена могла дать дополнительную
информацию, обмолвиться, упомянуть имя. Это перевешивало риск.
Путь от Честнат-стрит до Луисбург-сквер Брэй проделал очень осторожно,
пробираясь затемненными улицами, держась подальше от освещенных витрин и окон
домов. На площади, которую он рассматривал из укромного места в бинокль, никого
не было видно.
Он убрал бинокль в портфель и медленно двинулся к особняку, стоявшему в парке
за железным забором. Ночной ветер был холодным, и его порывы вызывали у Брэя
дрожь. Возможно, сказывалось и нервное напряжение. Но отступать Брэю не хотелось.
Матарезе ждали его прибытия в Бостон, следя за отелем "Риц Карлтон". Стало быть,
ему необходимо появиться в "Риц Карлтоне", уже имея козыри на руках, что
позволило бы ему выставить свои условия взамен на Эпплетона. Разумеется, сейчас он
совсем не жаждал, чтобы Матарезе установили его присутствие в Бостоне, пока он не
готов к встрече с ними.
Он поднялся по ступеням из белого камня и позвонил.
Дверь открыла сиделка, и он мгновенно понял, что она узнала его. Это было ясно
по непроизвольному движению губ, быстрому косому взгляду, преувеличенной
вежливости. Ей показали фотографию. А охрана, конечно, была внутри дома.
- Можно мне повидать миссис Эпплетон?
- Боюсь, что она удалилась к себе. - И сиделка попыталась закрыть дверь, но
Брэй успел вставить в проем левую ногу. Надавив плечом на тяжелую филенку, он
удерживал дверь открытой, продолжая разговор:
- А я боюсь, что вам хорошо известно, кто я такой.
На мгновение сиделка замешкалась, но Брэй был уже в неосвещенной прихожей.
Женщина сунула руку в карман униформы. Брэй резко вывернул ей руку, а затем
потянул вверх. Она вскрикнула. Но она нужна была ему живой, и поэтому он стал
медленно выворачивать ее кисть, пока она не опустилась на пол и не потеряла
сознание.
Он вынул у нее из кармана короткоствольный пистолет и прислушался, ловя
посторонние звуки в снова притихшем доме. Если есть кто-то кроме сиделки, то они
наверняка слыхали, как она вскрикнула.
Прежде чем отправиться в недра дома на поиски миссис Эпплетон, Брэй огляделся.
Заметив телефон, он снял трубку. Аппарат был отключен. Возможно, миссис и вправду
уже отдыхает. Что ж! Он должен прежде выяснить еще кое-что. Он подошел к сиделке
и, развернув ее тело к свету, пробивавшемуся из холла, расстегнул на груди у
женщины форменную одежду. Ему не пришлось долго искать то, что он рассчитывал
увидеть. Она была там, эта метка: небольшое кольцо голубого цвета в области левой
груди, как раз такая, как описал Талейников.
Похоже на бледное родимое пятно. Но эта отметина давалась не с рождения и
означала принадлежность к определенному кругу. Вот оно, кольцо Матарезе!
Неожиданно откуда-то сверху послышалось жужжание. Брэй склонился над
сиделкой, держа оружие наготове. Боковым зрением в проеме двери, ведущей в
гостиную на площадке первого марша лестницы, он заметил сидящую фигуру. Миссис
Эпплетон спустилась из своих покоев в гостиную в резном автоматическом кресле на
колесиках. На ней была темно-серая накидка с высоким воротником, лицо ничего не
выражало, хрупкие руки тряслись.
- Так обращаются, молодой человек, со старой сукой, когда хотят посадить ее на
цепь, или с волчицей, чтобы загнать ее за флажки, но если у вас - сексуальные
притязания, то я должна поинтересоваться вашим вкусом.
Миссис Джошуа Эпплетон III была пьяна. При одном лишь взгляде на нее легко
было догадаться, что пьет она уже много лет.
- Моя единственная цель, миссис Эпплетон, - увидеть вас. Эта женщина
пыталась помешать мне, и вот ее оружие. Я офицер специальных служб, работающий
на правительство США, и готов предъявить вам свои документы. То, что я сделал,
обычная мера по изъятию оружия. В любой подобной ситуации я поступил бы точно
так же.
Скофилд перенес сиделку в гостиную, тщательно завязал ей руки и, сделав из ее
разорванных колготок подобие бинта, обмотал рот, а концы связал сзади на шее, затем
закрыл дверь в прихожую и вернулся к миссис Эпплетон, которая теперь
священнодействовала в баре. Брэй обратил внимание на необычной формы старинные
стаканы и графины, что стояли на столиках в разных местах просторного помещения.
Стекло было таким толстым, что при падении стаканы не разбивались, а хрустальных
графинов оказалось столько, что при желании новую порцию напитка можно было
получить с любого места, почти не передвигаясь по комнате.
Странная терапия для такого заболевания, подумал Брэй.
- Боюсь, что, если ваша сиделка очнется, мне придется преподать ей урок о том,
как не следует размахивать руками. Она несколько неуклюже заботится о вас, миссис
Эпплетон.
- Очень похвально, молодой человек! - Старая дама подняла свой стакан и
осторожно уселась в передвижное кресло. - Но раз уж она вышла из игры, то не
будете ли вы так любезны сказать мне, от чего она все-таки меня охраняет? И зачем вы
хотели повидать меня?
- Могу ли я присесть?
- Вне всякого сомнения! Будьте как дома. Брэй поймал ее блуждающий взгляд.
- Как я уже упоминал, я офицер, выполняющий определенное поручение
Госдепартамента. Несколько дней назад мы получили сообщение о том, что ваш сын
- через его отца - принадлежит к одной из европейских организаций, известной
своими многолетними преступлениями международного масштаба.
- Чем? Известной чем? - Она расхохоталась. - А вы и в самом деле
презабавный человек.
- Прошу простить, но здесь нет ничего забавного.
- О чем вы толкуете?
Скофилд описал ей группу людей, кое в чем напоминающих Матарезе. При этом
он внимательно наблюдал за ней, надеясь, что она как-то среагирует.
Он был не очень-то уверен, что слова его доходят до ее сознания. И попытался
воздействовать на ее материнские чувства.
- Информация об этом была передана из Европы под грифом чрезвычайной
секретности. Насколько мне известно, в Вашингтоне только я один имел возможность
ознакомиться с содержанием этого документа и решил, что прежде всего должен
разобраться сам, а уж затем принимать решения. Мне кажется, что это очень
серьезный вопрос. Для всей страны будет лучше, если ничто не коснется реноме
конгрессмена.
- Молодой человек, - перебила его миссис Эпплетон, - ничто не может
затронуть авторитет моего сына.
Вам это известно? Он будет избран большинством голосов и станет президентом
Соединенных Штатов. Его хотят избрать все! И все так говорят.
- Наверное, я недостаточно ясно выразился, миссис Эпплетон. Этот доклад из
Европы носит угрожающий характер, и я вынужден собрать некоторую информацию.
Например, перед тем как ваш сын возглавил кабинет, насколько глубоко он вникал в
дела своего отца? Часто ли он посещал Европу вместе с вашим супругом? Кто
составляет его ближайшее окружение в Бостоне? Все это чрезвычайно важно знать.
Мне необходимо получить сведения о людях, которых знали только вы, о тех, кто
прежде приходил навещать его в Эпплетон-Холл.
- Эпплетон-Холл... Вверх по дороге на Эпплетон-Хилл! - неожиданно вставила
старая дама, напев странный мотивчик. - С лучшим видом на Бостон... и так будет
века. Я знаю, это не больно здорово, но говорят, он сам подобрал это на клавикордах,
наш Джошуа I, да-да, и сам написал слова. Это было более ста лет назад. А затем и
Джошуа тоже.
- Миссис Эпплетон?! После того как ваш сын вернулся с войны в Корее...
- Мы никогда не говорили об этой войне! - Она почти кричала, взгляд ее стал
враждебным, но через секунду вновь затуманился. - Конечно, когда мой сын станет
президентом, они не смогут вертеть мной, как им вздумается. Меня сохраняют для
специфических случаев. - Она замолчала и рассмеялась. - После очень
специфической подготовки у врача. - Она опять замолчала и поднесла указательный
палец к губам. - Видите ли, молодой человек, трезвость - не главное мое
достоинство.
Скофилд наблюдал за ней очень внимательно и был опечален тем, что видел. Под
маской опустошенности можно было разглядеть другое лицо, с некогда живыми и
ясными глазами.
- Мне очень жаль. Я думаю, что очень больно сознавать подобные вещи.
- Нет, напротив, - капризно воскликнула она. Теперь настала ее очередь изучать
его. - Вы думаете, что вы умны?
- Я никогда не задумывался об этом, - ответил он. - Но у меня есть чутье. Как
давно вы... больны, миссис Эпплетон?
- С тех пор, как я пытаюсь помнить. А это уже достаточно долго... уверяю вас.
Брэй снова взглянул на хрустальные графины.
- А конгрессмен навещал вас в последнее время?
- А почему вы спрашиваете? - Казалось, вопрос ее удивил.
А может, она была начеку?
- Просто так, без всякой цели, - стараясь сохранять равнодушный тон, ответил
он. Ему не хотелось тревожить ее сейчас. Он еще не был уверен, но ему почему-то
казалось, что с ней что-то происходит. - Я сказал сиделке, когда она открыла дверь,
что конгрессмен послал меня сюда и что он сам должен быть здесь с минуты на
минуту.
- Хорошо же вы придумали! - воскликнула она, и триумф послышался в
старческом голосе хронической алкоголички. - Нет ничего удивительного, что она
пыталась остановить вас!
- Вот из-за этого? - спросил Брэй, указывая на графины. - Кругом бутылки,
очевидно, вы пьете каждый день. Может, ваш сын стал бы возражать.
- Не будьте таким дураком! Она пыталась остановить вас, потому что вы лгали ей
и она не поверила вам!
- Лгал?
- Конечно! Мой сын - конгрессмен, и мы встречаемся только в особых случаях,
только после специального курса лечения, когда я выхожу вместе с ним к его
обожаемой публике, которая должна лицезреть его обожаемую мать. Мой сын никогда
не бывал в этом доме и никогда не собрался бы приехать сюда. Последний случай,
когда мы были с ним вдвоем, имел место почти восемь лет назад. Даже на похоронах
его отца, хотя мы и стояли рядом, мы едва разговаривали.
- Могу я знать почему?
- Вы не можете! Но я могу сказать, что это не имеет никакого отношения к тем
вещам, о которых вы тут говорили.
- А почему вы никогда не говорили о Корее, как вы признались?
- Не нужно настаивать, молодой человек! - Она поднесла стакан к губам. Ее
рука тряслась, и бренди капало на ковер. Потом она уронила стакан.
- Черт возьми! - Скофилд поднялся с кресла.
- Оставьте его! Не поднимайте! - произнесла она тоном приказа.
- Но я все же подниму его, - сказал он, становясь перед ней на колени.
- Ну хорошо, поднимите. И подайте мне другой, если вы так любезны.
- Непременно. - Он пересек комнату, отойдя к другому столику, и налил ей
бренди в новый стакан. - Вы сказали, что не любите говорить о войне в Корее...
- Да, я так сказала, - прервала она его. - Я никогда не обсуждаю эту тему.
- Вам можно п
...Закладка в соц.сетях
