Жанр: Боевик
Вызов смерти
... и достоинство моей
подзащитной.
— Хорошо. Я снимаю его, — устало проговорил Севастьянов. — Ответьте,
каким образом вы оказались в квартире вашей подруги, если раньше с Погоже вым
не были даже знакомы?
— Я не помню, — понуро ответила девушка.
Мне в этом деле еще при ознакомлении с ним многое показалось странным,
особенно поведение Трубициной. Я поделился своими сомнениями с прокурором. Он
ответил:
Не бери в голову. Просто эта проститутка и наркоманка избрала такой
метод защиты, ничего, мол, не помню, ничего не знаю. К этому многие прибегают.
Считаю, что вина ее полностью доказана. Поэтому, Андрей Петрович, советую
придерживаться обвинительного заключения, и все будет нормально
. И я решил
полностью воспользоваться его советом.
Трубицина продолжала говорить, что об обстоятельствах совершенного
преступления ничего сказать не может, так как ничего не помнит.
Когда очередь задавать ей вопросы дошла до меня, я лишь спросил:
— Давно употребляете наркотики?
— Нет, никогда прежде не употребляла.
— Тогда откуда же на ваших руках появились многочисленные следы от
иглы?
— Я не знаю.
— У меня больше нет вопросов, — сказал я многозначительно...
Процесс вспомнился до мельчайдшх подробностей, и мне вдруг впервые
стало стыдно. Сейчас я был на сто процентов уверен, что все, о чем девушка
написала в письме, сущая правда. Ведь и два года назад при ознакомлении с
материалами дела, а особенно — в суде, я интуитивно чувствовал, что она потому
и избрала столь дурацкое поведение, что пытается кого-то выгородить. Конечно же
чувствовал, но сделал вид, что мне это кажется из-за неопытности и
недостаточного профессионализма. Чушь собачья! Просто не хотел начинать свою
карьеру с конфликта с прокурором. А он был бы неизбежен, попытайся я тогда
поглубже и пообстоятельней разобраться в деле и заяви ходатайство в суде о
направлении его на дополнительное расследование. Может быть, прокурор и поручил
мне поддерживать обвинение по этому делу именно потому, что я был неопытен?
Нет, не только. Скорее он просто меня вычислил, понял, что инфантилен,
беспринципен и бесхребетен, как амеба, и сделаю все, что от меня требуется. И
не ошибся.
Прийти к подобным выводам, согласитесь, не очень-то приятно. И я стал
себе совсем несимпатичен.
Я должен ее увидеть и попытаться все исправить
, — возникла в сознании
простая, как палочка Коха, мысль. Да-да, я должен это сделать. А потом
напечатаю в газете огромную статью под заголовком:
Маленькие гнусности влекут за собой большие мерзости
, где откровенно
поделюсь с читателями, каким я был прежде и как из-за своей бесхребетности едва
не загубил жизнь симпатичной девушке. Статью, уверен, перепечатают центральные
газеты, и я в один момент стану знаменитым. Стоп! О ком же я больше думаю — о
Трубициной или о себе? Получается, ito даже в этой ситуации я больше думаю о
себе, той выгоде, что может принести мне покаяние. Оригинально, батенька, если
не сказать больше.
И все же нужно сделать то, что надумал. Главное — попробовать убедить
шефа направить меня в командировку в Челябинск. Это будет сложно, но не
невозможно.
И я поспешил в редакцию.
— Где ты болтаешься?! — раздраженно спросил главный, стоило мне лишь
переступить порог его кабинета. — Тебе уже дважды звонил следователь из
Заельцовской прокуратуры Дробышев. Хочет срочно тебя видеть.
— Успеется, — беспечно ответил. — Шеф, у меня возникла великолепная
идея! Если мы ее осуществим, наша любимая газета вырастет на недосягаемую
высоту, за ней с утра будут выстраиваться длинные очереди благодарных
читателей.
Главный, видно, уже давно не питал никаких иллюзий относительно
руководимой им газетенки, поэтому скептически усмехнулся: .
— Ну-ну. И как же тебе это удастся?
— Я получил письмо от одной заключенной. Два года назад она была
осуждена на восемь лет за убийство и сейчас отбывает наказание в Челябинске. Я
поддерживал в суде обвинение по ее делу. Она прочла мою книжку и решила
написать мне. Уверяет, что убийства не совершала, и готова рассказать, кто это
сделал. Более того, я уверен, что то убийство двухлетней давности связано с
покушением на Шипилина. Оба совершены одними и теми же людьми. Представляешь? У
нас появилась редкая возможность дело раскрутить и удивить весь просвещенный
мир серией леденящих душу репортажей. Каково?
Отчего тогда мне пришло в голову связать оба убийства? Понятия не имею.
Скорее этим я хотел убедить шефа направить меня в заветную командировку. И
конечно же не мог предположить, насколько окажусь прав и чего это будет стоить
мне самому. Ах, если бы я мог хотя бы подумать, чем все это для меня
обернется...
— Блефуешь?! — недоверчиво спросил главный.
— Обижаешь, шеф! В жизни не был так правдив и серьезен. Если не
отправишь в командировку, оформлю отпуск за свой счет, а серию репортажей
продам
Молодости Сибири
, вижу, у них совсем туго с хорошими материалами.
Лицо главного выражало борение чувств. С одной стороны, в его
воспаленном воображении, наверное, рисовались радужные перспективы. Чем черт не
шутит, вдруг из всего этого что-то выгорит и он в одночасье станет уважаемым в
городе редактором. С другой — обуревали сомнения. Дашь вовлечь себя в авантюру,
а потом костей не соберешь.
— Смелее, шеф, — подбодрил его. — Рискни хоть раз в жизни. В любом
случае ты ничего не теряешь, но можешь оказаться в крупном выигрыше.
Последний довод подействовал. Он махнул рукой.
— Шут с тобой! Иди выписывай командировку.
— Давно бы так! — с воодушевлением встретил я его Вешение. — Клянусь,
мы разбудим этот дремотный город, заставим его содрогнуться от гнусности и
бессмысленности существования, заставим поверить, что чистить зубы два раза в
день — еще не главное в жизни.
— Поживем — увидим, — философски заключил главный. Вырвал листок из
блокнота, протянул мне. — Это номер телефона следователя Дробышева. Обязательно
ему позвони.
В дверях столкнулся со своим бывшим другом, будто
Титаник
с огромным
айсбергом. Даже ощутил, что получил
пробоину
ниже ватерлинии.
— Ты куда это разбежался? — спросил Роман удивленно.
— По делам, естественно, — ответил дипломатично и пулей вылетел за
дверь.
Глава 4
Прежде чем ехать на встречу со следователем, заскочил в железнодорожные
кассы и купил билет на поезд
Новосибирск — Адлер
.
Следователь Дробышев, рыжеватый парень с одутловатым болезненным лицом,
занимал тот самый кабинет, в котором я благополучно проработал около года. В
нем даже сохранились следы моего пребывания — красочная репродукция
Моны Лизы
на стене. Поделился этим открытием с Дробышевым. Он встретил новость довольно
равнодушно. Из этого я сделал вывод, что его мучает больная печень, а сегодня
утром жена накормила слишком жирным завтраком.
— Это вы написали заметку об убийстве Шипилина? — спросил он бесцветным
голосом, отводя взгляд в сторону.
Я ответил шутливо:
— А как вы догадались?
Но он шутки не принял. Нет. Даже поморщился, будто проглотил горькую
пилюлю, поднял на меня глаза. А в них... О Боже! За что же он меня так
ненавидит?! Что плохого я сделал этому человеку, чтобы так на меня смотреть?
— Под ней ваша фамилия, — ответил без тени улыбки на официальных устах.
Я понял, что он ненавидит не конкретно меня, а в моем лице — всю
пишущую братию. И чувство это уже устоявшееся, давно, так сказать,
перебродившее. Когда-то чем-то ему, надо полагать, очень не угодили журналисты.
— Если под ней моя фамилия, то запираться и отрицать считаю занятием
бессмысленным и несерьезным. Поэтому признаюсь: да, эту, как вы изволили
выразиться, заметку написал действительно я.
— Вы утверждаете в ней, что видели убийцу. Так?
— Я утверждаю, что видел вероятного убийцу. Вы ведь понимаете, э-э...
Простите, не знаю, как вас звать-величать?
— Родион Иванович.
— Так вот, Родион Иванович, окончательный вывод может сделать только
суд, верно?
— А отчего вы решили, что это был вероятный убийца?
— Потому что он бежал из зала сломя голову и едва не сбил меня с ног.
От его удара плечом у меня до сих пор грудь побаливает.
— Как он выглядел?
— Двухметрового роста, с массивной фигурой, где-то килограммов под сто
двадцать, никак не меньше. Был одет в домино и полумаску.
— Каких-либо иных примет не заметили?
— К сожалению, нет. Я видел его лишь мгновение.
— Не густо, — проговорил Дробышев многозначительно.
Достал из ящика стола пачку
Родопи
, закурил, долго неприязненно меня
рассматривал, беззвучно шлепая толстыми губами, будто разговаривая сам с собой.
Это называлось — держать паузу. Я невольно улыбнулся. Это следователю очень не
понравилось. Взгляд его все более наливался лютостью и сатанизмом. Направляясь
сюда, я думал рассказать о том странном разговоре в приемной, когда был принят
за Струмилина, но сейчас понял, что этого делать не нужно.
— От вашей редакции на юбилей был приглашен Струмилин? Это так? —
наконец спросил следователь.
—Да.
— В таком случае каким образом вместо него оказались вы?
— Мне дал задание наш главный редактор. Ему Струмилин позвонил и
сообщил, что у него острый приступ аппендицита. Поэтому шеф отправил на юбилей
меня.
— А вы в курсе, что Струмилина убили?
— Да. Мне об этом сообщили в редакции.
— Кто сообщил?
У меня в голове что-то щелкнуло, и кто-то умный, там сидящий, сказал:
Внимание! Опасность!
И, надо сказать, вовремя. В редакции об убийстве Вени я
ни с кем не разговаривал. Это легко проверить, назови я кого-то конкретного.
Тогда возникнет резонный вопрос: откуда же я об этом знаю? Необдуманным ответом
очень легко попасть в подозреваемые. А там и до обвиняемого рукой подать.
— Уже не помню, кто конкретно, — ответил и понял, что прозвучало это
совсем не убедительно.
Понял это, к сожалению, и Дробышев. Подозрительность на его лице уже
вызрела до ярко-красной спелости.
— Странно, — проговорил он, буравя меня желтоватыми глазками. — Но ведь
вы утром намеревались его навестить? Или я что-то путаю? — И он впервые
позволил себе улыбнуться.
Тучи над моей головой стремительно сгущались. В шахматах это называется
матовой ситуацией. Я лихорадочно искал выхода из нее, но, как назло, ничего
оригинального на ум не приходило. И чтобы как-то вывернуться, дать себе
передышку, вновь обратился за помощью к любимой латыни.
— Манифэстум нон эгэт пробационэ (Очевидное не нуждается в
доказательствах), — изрек многозначительно.
Но этот рыжий дьявол знал латынь не хуже меня и лишь рассмеялся.
Нехорошо так рассмеялся.
— Еще как нуждается, Андрей Петрович. Но вы так и не ответили на
вопрос.
— Да, я действительно хотел с ним повидаться и даже намеревался это
сделать. Но, увы.
— Вот как?! — изобразил удивление Дробышев. Он теперь чувствовал себя
хозяином положения и позволил себе расслабиться, поиздеваться надо мной. — И
что же вам помешало?
И тут я вспомнил слова Тани о западающем клапане мотора моего
шевроле
и ухватился за это, как утопающий за соломинку.
— У моей машины что-то мотор барахлит. Заезжал на станцию
техобслуживания.
— Ну-ну, — не поверил следователь. — А квитанция у вас есть о
техобслуживании?
— К сожалению, там оказалась слишком большая очередь. А у меня была
назначена встреча в издательстве, — вывернулся я из щекотливой ситуации, но тут
же попал в новую.
— А о чем вы хотели поговорить со Струмилиным? — спросил Дробышев,
усмехнувшись.
Вопрос застал меня врасплох. Я совершенно не был к нему готов. Черт
возьми! Какой же я самоуверенный болван! Ведь вопрос напрашивался сам собой.
Отчего же я о нем не подумал заранее? Скоро, кажется, я совсем перестану себя
уважать.
Время шло. А отвечать нечего. Я растерялся совершенно. Даже вспотел от
напряжения.
— Да так, ни о чем, — промямлил, будто уличенный в подглядывании за
делами взрослых маленький пакостник. — Просто хотел навестить, поинтересоваться
его здоровьем.
Следователь теперь уже совсем не скрывал своего ко мне презрения,
смотрел так, словно перед ним сидел не человек — венец творения Космоса, а
какое-нибудь прозрачное амебное существо. И по большому счету он был прав. Мне
еще надо много потрудиться, чтобы завоевать право называться хомо сапиенс.
Точно.
— Вы сказали вашему главному редактору, что хотите задать Струмилину
пару вопросов. Или я опять что-то путаю?
Так, значит, это наш
историк
меня сдал? Ситуация! Что же теперь
делать?
— Ну да, именно так я и сказал. Поскольку он часто вращался в тех
кругах, то я хотел его расспросить о Шипилине, возможной причине его убийства и
о том гиганте, который меня едва не изувечил, — ответил я и с облегчением
вздохнул — кажется, мне удалось-таки вывернуться.
— Ну-ну, — с недоверием, многозначительно буркнул Дробышев.
Это его
ну-ну
еще дорого мне обойдется. Я еще пожалею, что не
рассказал ему всей правды, но сейчас я был очень доволен тем, что мне удалось
отделаться легким испугом.
Следователь записал мои показания. Я с ними ознакомился и удостоверил
правильность своей подписью.
Вечером позвонила Таня.
— Что делаете?
— Лежу вот, думаю, что бы такого выдающегося оставить потомкам в память
о себе.
— Надо же! — прыснула она. — А мне показалось, что вы об этом никогда
не задумывались.
— Неужто я выгляжу таким узколобым и примитивным?
— Нет, выглядите вы вполне нормальным, как человек, у которого никогда
не было и нет проблем. А над этими вопросами человек задумывается, когда
возникают серьезные осложнения.
Надо же!.. Из этой славной девушки со временем вырастет крупный
философ, это точно. Если она в восемнадцать приходит к подобным обобщениям, то
что будет лет в тридцать?
— Ты что звонишь? Есть какие-то предложения?
— Просто хотела сказать, что у нас недавно был инспектор уголовного
розыска, расспрашивал меня — не видела ли чего?
— Ну и?
— Сказала, что никого не видела и ничего не слышала. Вот! — Таня явно
гордилась своим поступком.
— А не кажется ли тебе, девушка, что ты нарушаешь одну из
основополагающих заповедей учителя нашего Иисуса Христа?
— Ой, я как-то об этом не подумала! — воскликнула она. — Но это еще не
поздно исправить. Инспектор оставил мне телефон. Я сейчас же ему позвоню.
Нет, она положительно мне нравилась.
— Лучше не надо. Лучше я помолюсь за тебя, грешница.
— Спасибо! Вы меня утешили. А то я было совсем расстроилась. А что вы
делаете завтра?
— Таня, мы же с тобой договорились быть на
ты
. У нас не такая уж
большая разница в возрасте, всего каких-то семь лет.
— Хорошо. Я попробую. Что ты делаешь завтра?
— Завтра я убываю в командировку на Урал, а конкретно — в город
Челябинск.
— И надолго? — опечалилась она.
— Дня на три-четыре, не больше. Как только вернусь, позвоню и мы
отметим мое возвращение. Договорились?
— Договорились. Тогда счастливо вам... то есть тебе съездить.
— Спасибо. Спокойной ночи.
Я положил трубку. И будто разом прервалась тонкая нить, связывающая
меня с остальным миром. Сразу стало одиноко и тоскливо. Нет, я уже не был тем
оптимистом, каким проснулся утром. В голове ворочались мрачные и тяжелые, будто
с похмелья, мысли. Как же такое случилось, что в двадцать пять у меня нет ни
жены, ни друзей, ни любимой девушки? Все эти годы я был сам себе режиссер, сам
себе актер, сам себе Папа Римский. Даже где-то гордился этим. А чем тут
гордиться?! Тоска зеленая! Была бы рядом мама, поехал бы к ней, поплакался в
жилетку, авось бы полегчало. Но она живет в далеком Спирине вместе с моим
старшим братом Антоном.
Чтобы заглушить эту ноющую тоску, включил телевизор. Вот и телик
сверхмодерновый Маринка оставила, ничего не взяла. Вчера я этим обстоятельством
был доволен. Сегодня меня это не радовало, а совсем даже наоборот Это было как
плевок, как пощечина, как подачка. Подавись ты, мол, этим всем, только от меня
отвяжись. А я утерся, умылся и рад-радешенек:
Ах, как здорово! Ах, какой я крутой парнишка! Теперь надо так
жениться, чтоб вилла там была и все прочее
. Да на кой мне эта вилла? Разве что
запереть в ней свою тоску на веки вечные. Да? Но только это вряд ли кому
удастся. Может быть, выпить? Точно! Как же я раньше не догадался? Встал, достал
из бара бутылку водки
Проничев
, налил полстакана, выпил. Закусывать не стал
сознательно. Я хотел напиться, чтобы облегчить душу. Повторил процедуру.
Порядок! Через некоторое время почувствовал, что захмелел. Но опьянение не
принесло облегчения. Нет. Стало тоскливее, чем прежде, хотелось волком выть
долго, тоскливо и безутешно. Не хватало еще расплакаться. Эта мысль меня
разозлила, и наступила пора самоуничижения. Бог ты мой! Как только я себя не
называл, как не оскорблял, но все было мало. И тогда я стал себя материть
самыми наипохабнейшими конструкциями. Даже сам удивился тому, сколько,
оказывается, знаю слов ненормативной лексики.
Наконец выдохся и малость успокоился. На экране телеведущий, похожий на
Квазимодо и одновременно на шута горохового, все допытывался у стриптизерш, что
они чувствуют под горящими взглядами мужчин. Те кокетничали, жеманничали, смело
и открыто смотрели красивыми бесстыжими глазками в телеобъектив и несли всякую
ахинею. Конец света! Нет у народа других проблем и интересов, как только знать,
о чем же думают эти наглые и породистые телки под похотливыми взглядами самцов,
да?! Натурально, от всего этого можно сойти с ума. А
Квазимодо
от каждого
ответа приходил прямо-таки в щенячий восторг — до того это ему нравилось. Мне
стало противно, и я выключил ящик. И вновь себе подивился. Что-то со мной
происходит действительно странное. Раньше бы я с удовольствием посмотрел всю
эту чушь, посмеялся. А сейчас... В моей хорошо отлаженной и сбалансированной
нервной системе где-то определенно коротнуло, если не сказать больше.
Расстелил постель, лег и моментально отключился.
Челябинск оказался громоздким, жутко грязным и жутко дымным. По
сравнению с ним родной город выглядел эталоном чистоты, эдаким сибирским
Эдемом.
На привокзальной площади подошел к такси.
— Знаешь, где женская колония? — спросил таксиста.
— А кто ж ее не знает, — почему-то ухмыльнулся он, будто мартовский
кот. Видно, с этой колонией его связывали самые приятные воспоминания. — Только
это будет дорого стоить.
Решительно сел на переднее сиденье.
— Поехали.
Дежурная по колонии, старший лейтенант внутренней службы, пожилая и
безобразно толстая тетка, долго рассматривала мое удостоверение, затем нехотя
вернула и, окинув с головы до ног подозрительным взглядом, хмуро представилась:
— Пилипенко Тамара Осиповна, дежурная. По какому вопросу к нам прибыли?
— Я приехал по письму вашей заключенной Трубициной Екатерины Павловны.
Хотел бы с ней побеседовать.
Стоило мне лишь назвать фамилию Трубициной, как ее круглое курносое
лицо с двойным подбородком выразило неподдельный страх, затряслось, будто
свиной студень, глаза забегали, забегали и остановились на висевшем на стене
портрете Железного Феликса.
— Подождите. Я счас! — проговорила она и, покачиваясь, словно утка,
заторопилась из дежурки.
Поведение дежурной показалось довольно странным. И я понял, что и здесь
уготован очередной сюрприз.
Ждать пришлось минут десять. Но вот в комнату вошла высокая и стройная
женщина лет тридцати в форме капитана. Ее темно-карие, почти черные глаза
смотрели на меня доброжелательно и, как мне показалось, виновато. Она четко и
красиво козырнула.
— Старший оперуполномоченный колонии Колдобина Виктория Валентиновна.
Разрешите ваше удостоверение?
Она мельком ознакомилась с удостоверением, вернула.
— Вы не возражаете, Андрей Петрович, если мы пройдем в мой кабинет? —
указала она рукой на дверь.
Я не возражал. Пройдя по узкому темному коридору метров десять, мы
оказались в небольшой, убогой, впрочем, как и все здесь, комнатушке с
проплешинами линолеума на полу, с грязным потолком. Все ветшает и приходит в
упадок. Выберемся ли мы когда из того дерьма, в которое угодили по вине
политиков? И вновь я себе удивился. Прежде подобные вопросы не возникали в моей
беспечной головушке. Хотя и в культуре, чем мне приходится по воле случая и
капризу главного заниматься, дела обстоят не лучшим образом. Видимо, со мной
действительно происходило что-то весьма и весьма странное.
— Присаживайтесь, Андрей Петрович, — указала Колдобина рукой на стул. —
Дежурная сказала, что вы приехали по письму?
-Да.
— Оно у вас с собой?
Я достал конверт, протянул ей. Она вынула письмо, развернула, стала
читать.
— Так вы писатель?! — удивилась.
— Да так... Скорее сочинитель. Пописываю детективы, — скромно ответил.
По мере того как Колдобина читала, лицо ее все более и более хмурилось.
Затем она подняла на меня строгие и печальные глаза.
— Дело в том, Андрей Петрович, что Трубицина сегодня ночью повесилась.
— Не может этого быть! — закричал я, вскакивая. — Она не могла этого
сделать!
У меня было такое впечатление, что меня шандарахнули из-за угла чем-то
тяжелым по голове.
— К сожалению, это так, — тяжело вздохнула Виктория Валентиновна. —
Дежурная в пять утра обнаружила ее в туалете. Повешенной...
— Не могла Трубицина покончить с собой! Не могла! — сказал я убежденно.
Колдобина пожала плечами.
— Это иногда случается. Не она первая. Мы ведь не знаем, что у нее
творилось в душе.
— А вам не кажется странным, что это случилось именно тогда, когда она
решила рассказать правду и назвать конкретного убийцу?
— Это всего-навсего ваши предположения. Мы сейчас по этому факту
проводим служебное расследование. Единственное, что могу обещать, — провести
его самым тщательным образом.
— Сколько времени это займет?
— Трудно так сразу сказать. Но думаю, дней десять, не меньше. Я вам
обязательно сообщу о результатах.
— А не могли ее сначала задушить, а уж потом... того?
— Конечно, могли. Но не будем, Андрей Петрович, гадать на кофейной гуще
и делать скоропалительные выводы. Подождем окончания расследования.
— А у Трубициной были здесь подруги?
— Разумеется. Она была очень коммуникабельной девушкой.
— Вы их знаете?
— Я по долгу службы обязана знать. Это Наташа Зайцева, Вера Овчаренко и
Сюзанна Хомова. Дружила и с другими, но эти трое были ее лучшими подругами.
— Можно с ними поговорить? Колдобина некоторое время колебалась, затем
решительно махнула рукой.
— Можно. В моем кабинете вам будет удобно?
— Большое спасибо, Виктория Валентиновна! Вы удивительная женщина. Буду
обязан по гроб жизни.
— А, чего там! — рассмеялась она, польщенная. — Свои люди, сочтемся.
Верно?
Колдобина игриво подмигнула. Оказывается, и капитаны внутренней службы
умеют подмигивать. Надо же! И это у них совсем даже неплохо получается.
— Советую начать с Хомовой. Она из троих самая образованная и
интеллигентная.
Передо мной сидела маленькая хрупкая девушка с довольно миловидным
курносым лицом и смотрела на меня испуганными зеленоватыми глазами. Веки у нее
были красными и вспухшими. Я представился и сразу спросил о главном:
— Сюзанна Робертовна, вы верите в то, что Трубицина могла сама это
сделать?
Она часто-часто заморгала, а затем заплакала.
— Ой, я уже ничего не знаю, — прошептала испуганно, хлюпая носом. — Я
не поверила сначала. А потом Вера Овчаренко сказала, будто Катя накануне
призналась ей, что хочет повеситься.
— А вам Трубицина ничего такого не говорила?
— Нет-нет, что вы. Совсем наоборот, она в последние дни была особенно
весела, словоохотлива. Кстати, она хотела с вами встретиться. Очень надеялась,
что вы ей поможете.
— Значит, вы в курсе того, что она хотела мне рассказать?
— В общих чертах. Она неохотно об этом говорила, боялась...
— И все же, что она вам рассказала?
Хомова наконец перестала всхлипывать, достала носовой платок и
тщательно вытерла им лицо, затем наморщила гладенький лобик, вспоминая. А я
смотрел на нее и невольно удивлялся. Каким образом залетела в этот суровый
казенный мир эта, казалось, невинная птаха?!
— Она сказала, что убийство совершил ее близкий друг, с которым о
...Закладка в соц.сетях
