Жанр: Боевик
Изменник
... всем вчетвером ехать? Вот Илья Дмитриевич с Игорем
Георгиевичем съездят... А мы с Олегом сходим в храм Божий.
Все — Зимин, Широков и Джинн — посмотрели на Мукусеева удивленно.
Растерянно посмотрел Живич. Потом Джинн глубокомысленно произнес:
— Конечно, батюшка тоже может оказаться полезным... — Зимин с
Широковым начали расспрашивать Живича про поездку в Глину. Заодно ему подливали
ракии. Когда минут сорок спустя шериф собрался уходить, он был уже в изрядном
градусе... Хлопнула дверца
заставы
, затарахтел движок и вспыхнула одна фара.
Вторая не горела.
Застава
развернулась и укатила. Скрылись за поворотом
задние габариты, стих шум двигателя.
— А ты чего это, Володя, в церкву собрался? — спросил Зимин.
— Покаяться хочу, — усмехнулся Мукусеев, — зело грешен.
— Ну-ну... А мы, значит, с Анискиным в Глину? Надо тогда хоть
машину вымыть — подзапылилась... Кто, молодежь, возьмется?
— Я, — ответил Джинн. — Я самый молодой, я и вымою. Солнце село,
начинали свой концерт цикады.
Ночью Владимир проснулся, встал, выкурил у окна сигарету. Блестела
жидким серебром река и звенели, предупреждая о чем-то, цикады... Знать бы о
чем.
Утро было солнечным. Сентябрьское солнце над Балканами щедро
отдавало тепло. Владимир брился у окна ванной, подставлял лицо лучам. На берегу
реки мыл машины Джинн. Он был гол до пояса — мускулистый, сухой, загорелый.
Джинн черпал ведром воду из реки и с силой выплескивал ее на покрытые пеной
кузова. Вспыхивали брызги, стекала пена. А в нескольких метрах от машин...
сидела на камне Сабина. Она сидела, обхватив руками колени и что-то, смеясь,
говорила Джинну.
Мукусеев задернул штору на окне... Но смех все равно долетал.
Владимир порезался и матюгнулся шепотом.
За завтраком Зимин спросил:
— А ты, Володя, всерьез в церковь собрался? К попу?
— Почему нет?
— Ежели хотите на дачу показаний его расколоть, то ведь у попов,
как у адвокатов, — тайна исповеди.
— Я знаю, Илья Дмитриевич.
— Что же тогда вас ведет в храм божий?
— В вере хочу укрепиться.
— Ну-ну, а мы с товарищем Широковым попробуем сделать то же самое
в прокуратуре. Есть, знаете ли, такая богиня — Фемида. Я в нее верю больше, чем
в Иисуса Христа.
— Столько лет в прокуратуре и все еще верите? — удивился Джинн.
— Представьте себе, Олег Иванович, верю... А, черт! Башка болит,
лишку я вчера выкушал.
Спустя полчаса Зимин, Широков и Живич уехали в Глину —
административный центр района. А Джинн с Мукусеевым отправились в храм. Дверь
церкви была открыта, но внутри не оказалось ни души. Они побродили между икон и
вышли наружу.
— Ну и где этот попище? — спросил Джинн.
— Не знаю, — ответил Владимир. И вдруг сверху, с лесов, их
окликнул голос:
— Что вы хотели?
Они подняли головы. Сверху на них смотрел бородач в робе, с кистью
в руке. У него были живые, черные глаза и бейсболка на голове.
New-York
-
блестели золотые буквы над козырьком.
— Нам нужен батюшка, — сказал Мукусеев.
— Подождите, сейчас спущусь.
Бородатый, прихрамывая, спустился, вытер руки тряпкой.
— Так где нам найти батюшку? — спросил Джинн.
— Я и есть батюшка, — по-русски сказал бородач. — Что нужно от
меня православным братьям?
— Мы ищем людей, которые могут рассказать о судьбе русских
журналистов, погибших здесь два года назад, святой отец.
— Сожалею, но я получил этот приход позже. Мой предшественник,
отец Аксентий, отказался покинуть храм, когда его взорвали хорваты. Его
завалило кирпичом.
— Он знал о взрыве и отказался покинуть храм? — спросил Мукусеев.
— Так, сын мой. Он предпочел погибнуть с храмом. К счастью,
подрывник у усташей был никудышный и взорвать церкву они не сумели — только
обрушили часть стены да изувечили купол... Если разговор у нас будет долгим,
давайте присядем. У меня была сломана нога и мне трудно стоять.
Они присели на какие-то ящики, и Мукусеев попросил разрешения
закурить.
— Кури, сын мой. Мы не в храме, мы подле него. Так что же
привело вас ко мне?
— Поиск истины, батюшка.
— Увы, той истиной, которая нужна вам, я не владею.
— И все же, батюшка... Если вы обратитесь к пастве с просьбой
помочь нам, вас послушают. Так?
— Возможно... Какого рода помощь вам нужна?
— Люди неискренни с нами. Мы полагаем, что многие жители
Костайницы знают, что и как происходило здесь два года назад. Но никто не хочет
сказать правды.
— Война ожесточает сердца, сын мой.
— Поэтому люди лгут? — жестко спросил Джинн. Священник посмотрел
на него черными глазами, ответил:
— Не только поэтому. Не только... Многим сербам стыдно за то, что
произошло. Они чувствуют свою моральную вину. Потому, что убийство русских —
БРАТОУБИЙСТВО. И я, серб, скорблю и молюсь за души Геннадия и Виктора. И за
души их убийц.
— Молитва, отец, доброе дело. Но этого мало, — сказал Джинн. —
Братоубийство — наша общая славянская беда. Наша катастрофа, наша ЛюНависть...
— Слова ЛюНависть не существует, сын мой. Если ты поэт, то
скорбно болит сердце Кирилла и сердце Мефодия.
— Я не поэт, отец. Я солдат.
— Веруешь ли ты?
— Да, отец, я верю. Но не в Бога, а в человека... Вы поможете
нам?
— Я должен подумать, сын мой... А теперь ступайте 3 БОГОМ.
Они ушли, вслед им маляр-священник в дрянной турецкой бейсболке с
надписью
New-York
положил крест... 3 БОГОМ. Скорбно болит сердце Кирилла... И
сердце Мефодия.
Поездка Зимина и Широкова в Глину тоже не принесла особых
результатов. Прокурор в Глине был новый, о гибели Ножкина и Курнева он,
разумеется, слышал (кто в бывшей Югославии об этом не слышал?), но дела,
возбужденного в 91-м военной прокуратурой, не видел... А кроме всего прочего,
он был замордован лавиной других дел. Преступность, как и положено в смутное
время, скакнула вверх, а раскрываемость упала. На руках у населения оказались
десятки тысяч неучтенных стволов, а оружие, как известно, имеет свойство
стрелять.
Прокурор был молод, но выглядел очень устало. Он понимал
озабоченность русских и не понимал, чего ради тратить время на убийство
двухгодичной давности, когда каждую неделю происходят новые.
Он выслушал внимательно, изучил удостоверение Зимина, с уважением
покачал головой, прочитав слова
следователь по особо важным делам Генеральной
прокуратуры Российской Федерации
.
— Чем же я могу вам помочь, коллега? — спросил. — Работайте,
препятствий чинить вам не буду, но и сделать что-либо для вас не смогу... И —
будьте осторожны. У нас тут не спокойно. У нас тоже полгода назад сотрудник
пропал. Нашли недавно повешенным в лесу.
— Суицид? — осторожно спросил Зимин.
— Я еще ни разу не видел самоубийцу, который бы повесился,
предварительно скрутив себе руки проволокой...
Вернувшись из Глины, Зимин сказал Мукусееву:
— Владимир Викторович, ты, конечно, председатель комиссии. Жираф,
как говорится, большой, ему видней. Но давай посмотрим на вещи здраво: мы же на
месте топчемся.
— Мы ведем опрос населения, Илья Дмитриевич.
— Пустое, — махнул рукой Зимин. — Перспектив никаких.
— Почему вы так думаете?
— Потому что я зубы на следствии съел. Я ЗНАЮ.
— Мы даже трети населения не опросили, Илья Дми...
— Бессмысленное занятие, Владимир Викторович. Я сталкивался с
аналогичной ситуацией в Узбекистане: все местное население знает своих
героев
. И любовью к ним не пылает. Но ведь показания клещами нужно
вытягивать!
Молчавший до этого Джинн вдруг сказал:
— В Узбекистане все равно было легче, а, Илья Дмитриевич? Там
можно было любого бросить в зиндан, морить голодом, стращать вышкой... Глядишь,
и добыл показания. Гдлян, Иванов, Зимин — борцы с коррупцией!
— Там, Олег Иваныч, было совсем легко. Именно поэтому в нас
стреляли и заваливали ЦК анонимками, — ответил Зимин. Широков поднял руку:
— Мужики! Не надо. Одно дело делаем, в конце-то концов.
Мукусеев тоже сказал:
— Давайте соблюдать корректность, мужики. Мы не в Верховном
Совете...
Джинн пожал плечами: я просто спросил. Зимин скривил губы, налил
себе ракии, выпил. Мукусеев спросил:
— Так что же вы предлагаете, Илья Дмитриевич? Мы ценим ваш опыт,
ваши профессиональные знания, но хотелось бы услышать конкретные предложения.
Зимин отщипнул кусочек брынзы, помял его в пальцах, но в рот не
отправил, а бросил в павлина. Не попал.
— Что я предлагаю? В связи с полной бесперспективностью
расследования предлагаю его свернуть.
— Позвольте! — возмутился Мукусеев. — Мы сюда приехали работать.
Между прочим, за государственные деньги. Взять и просто бросить все? Это,
по-моему, безответственно...
— Вот именно, — подхватил Зимин. — Безответственно тратить
казенные деньги... В валюте, кстати... Тратить казенные деньги на бессмысленное
и бесперспективное дело. Поймите вы, пожалуйста, несколько простых вещей: до
нас здесь уже работали. По горячим, между прочим, следам. И — ничего!.. А
прошло уже два года! Любой профессионал вам подтвердит: время не способствует
раскрытию. Это аксиома. Вот вы говорите: пошукать по позициям. Мы во время
поездки в Глину видели, какие тут
позиции
. Это же сотни окопов, траншей,
воронок! Черт ногу сломит. Половина из них осыпавшиеся, заваленные, заросшие.
Да тут саперному батальону работы на год... или на два. Давайте же будем
реалистами. Вы, коллеги дорогие, зациклились на версии полусумасшедшего
Бороевича... А кроме этого у вас ничего и нет.
— Почему же Бороевич полусумасшедший? — спросил Джинн.
— Вы кассету с его
разоблачениями
видели?
— Видел.
— Тогда сами делайте выводы, — сказал Зимин. — Бред. Чего стоит
один пассаж о самодельном автомате?
— В каком смысле?
— В прямом. Вы, Олег, видели когда-нибудь Калашников с оптическим
прицелом?
— Вот оно что, — сказал Джинн и рассмеялся. Отсмеявшись, сказал.
— Видел, Илья Дмитриевич. И даже стрелял из него. Эта, как вы говорите,
самоделка, изготовлена в Румынии и является гибридом из АКМ и СВД... Так что
ваш аргумент, извините, не катит.
— Кхе, — сказал Зимин. — Это, однако, не меняет ситуации в
принципе.
Мукусеев закурил, обвел взглядом коллег. Все молчали. Павлин в
вольере склевал кусочек желтоватой брынзы, распустил хвост.
— Что ж, — сказал Мукусеев, — в словах Ильи Дмитриевича есть свои
резоны. Думаю, что мы обязаны обсудить ситуацию. Предлагаю высказаться... Олег?
Джинн, глядя в сторону, ответил:
— Я против того, чтобы свертывать работу. Считаю, что это
возможно только тогда, когда исчерпаны все возможности.
— Понятно. А ты, Игорь Георгиевич, что думаешь?
Широков, кашлянув, ответил:
— У вопроса есть две стороны. Одна — рациональная: тратить ли
время и деньги на работу по давнему делу с неочевидной перспективой? Здесь я
согласен с Ильей Дмитриевичем: шансы на получение результата минимальны...
Другая сторона эмоциональная: имеем ли мы право прервать расследование по
меркантильным соображениям? Я думаю нет, не имеем. — Мукусеев улыбнулся и
сказал:
— Моя точка зрения вам всем известна. Ставить вопрос на
голосование смысла, видимо, нет. Впрочем, если Илья Дмитриевич захочет, мы
оформим наше импровизированное собрание протоколом и зафиксируем особое мнение
Ильи Дмитриевича.
— Увольте, — недовольно произнес Зимин. — Бумажками сыт по горло,
— Повестка дня исчерпана, собрание объявляю закрытым, — весело
подытожил Мукусеев... Весело, впрочем, не было: а может, прав Зимин?
Прошло еще три дня. Они не принесли никаких успехов. Удалось,
правда, встретиться с трактористом, который плющил машину наших ребят. Сделать
раньше это было невозможно, потому что тракторист Зоран Младич лежал в больнице
с аппендицитом... Однако встреча с Младичем ничего не дала. Он был явно
напуган, отвечал путано: да, он оттащил сгоревшую машину. Когда это было? Два
года назад, первого сентября.
— Ваши окна, Зоран, выходят как раз на то место, где сожгли
автомобиль. Вы видели, как это происходило?
— Н-нет.
— Постарайтесь вспомнить. Может быть, все-таки видели?
— Нет, нет, не видел я ничего. Я и машину-то не хотел трогать.
Мне приказали.
— А кто вам приказал?
— Не знаю... Военный. Но я ни в чем не виноват.
— А вас никто ни в чем не обвиняет. Как имя этого военного?
— Не знаю.
— А звание?
— Тоже не знаю.
— Описать его можете?
— Военный и военный... мужчина.
— М-да, мужчина — это ценная примета. Серб?
— Не знаю.
— Зоран, побойтесь Бога!
— Кажется... Кажется, серб... Не помню.
— Ладно, а куда вы оттащили сожженную машину? Можете показать?
— Да, могу.
Они проехали тем же маршрутом, каким Зоран тащил
опель
Виктора и
Геннадия. Показал, где сбросил машину в реку. В этом его рассказ совпадал с
показаниями Бороевича.
Они стояли на берегу реки, за спиной тарахтел
Беларусь
, а в
зарослях вдоль берега щебетали какие-то пичужки. Скрежета сминаемой ударами
ковша крыши
опеля
слышно, конечно, не было. В воде отражались облака.
Мукусеев подумал вдруг: если бы вода умела хранить изображение!.. Вода течет
как пленка. Почему, черт возьми, ее нельзя
отмотать
вспять и посмотреть, что
же она отражает?
— Вот здесь, — сказал Зоран. — Здесь я сбросил ее в воду.
— Здесь глубоко?
— Нет, крыша торчала над водой.
— Что вы сделали дальше?
— Я? Я — ничего. Я сидел в кабине и пил ракию.
— А кто же плющил крышу машины?
— Мне приказали. Я не хотел... я хотел уехать, но военные
сказали: так не пойдет. Нужно спрятать... Я сказал: можно ковшом углубить дно.
Выкопать яму. Но они сказали: долго возиться, придави ее ковшом. И я стал
молотить ковшом. Я не хотел. Я, честное слово, не хотел. Эта машина была вроде
как могила... Но я боялся. Застрелят — и все! Кому мои дети нужны? Кто их
кормить будет? Вы меня понимаете?
— Понимаем. А что было потом?
— Потом мы уехали.
— Я не про это, Зоран. Я спрашиваю: как машина потом оказалась на
берегу?
Зоран молчал, мял в руке сигарету. Потом нехотя ответил:
— Я ее вытащил.
— Почему?
— Мне приказали... Пришел тот же военный, сказал: заводи свой
броневик, нужно ТУ тачку из реки вытащить.
— А зачем ему нужно было вытаскивать машину из реки?
— Я не знаю.
— После того, как ты вытащил машину — что вы с ней сделали?
— Оттащил волоком вдоль реки на полкилометра. Там бросил.
— Место показать можешь?
— Примерно.
Они пошли пешком по грунтовке вдоль реки. Постоянно встречались
окопы — заросшие травой и даже мелким кустарником. Под ногами валялись ржавые
осколки и, изредка, стреляные гильзы. На опушке стоял сожженный
бронетранспортер.
— Здесь ты тащил машину?
— Здесь, друже... Скоро уже то место, где ее оставил.
Пришли на место. Зоран покрутил головой:
— Вот здесь я ее оставил.
— Точно?
— Точно.
— А почему она оказалась в другом месте? — подозрительно спросил
команданте Живич. Зоран посмотрел с испугом:
— Я не знаю. Мне сказали: здесь. Еще сказали: вали отсюда, да
языком не трепли, а то укоротят язык-то... А больше я ничего не знаю.
Трактористу задали еще полтора десятка вопросов, но ничего
конкретного не добились... Мукусеев все чаще спрашивал себя: а может, прав
Зимин?
Он снова сходил в церковь. Батюшку на этот раз застал в церковном
облачении. Выглядел святой отец гораздо более солидно. Встретил приветливо:
— Здравствуй, сын мой.
— Здравствуйте, батюшка.
— Что привело тебя в храм нынче?
— Я пришел напомнить о нашем разговоре...
— Я помню его.
— Вы обратились к прихожанам с просьбой помочь нам?
— Нет, я не обращался к пастве с этой просьбой.
— Но почему, батюшка?
— Не дело церкви вмешиваться в дела мирские, сын мой. Любовь выше
ненависти, прощение выше мести. И каждому еще воздается по делам его.
Горели несколько лампад и свечей перед алтарем, смотрели с икон
большие глаза святых. Золотились оклады. На одной из икон был изображен старец
в шитых золотом ризах. В руках он держал раскрытую книгу. Красными буквами там
было начертано:
Претерпвый же до конца, той спасенъ будеть.
Вот так!
Претерпвый же до конца?...
— Спасибо, батюшка, — сказал Мукусеев. — Спасибо вам огромное за
помощь. Аминь!
— Ступай з Богом, сын мой. Не ожесточай сердце свое.
Владимир вышел из храма — больше здесь делать нечего... Аминь!
Вечером Мукусеев рассказал Джинну про беседу со священником. Джинн
выругался, ответил:
— Вот святоша! Молится он за души грешные, видите ли... Терпеть
попов не могу — лицемеры.
— Всех-то под одну гребенку не надо.
— Надо. Я ведь и в Афгане с муллами немало пообщался. Намаз пять
раз в день совершают, а взятки берут вообще безостановочно. За хороший бакшиш
четки свои сожрут... Ты вот спрашивал, что со мной случилось тогда, в Афгане.
Хочешь узнать?
— Конечно, хочу, — живо отозвался Мукусеев.
— В общем, добыл я информацию, что из Пакистана идет караван со
стингерами
. Через муллу, кстати, добыл. Дефицитом расплачивался — лекарством
от желтухи... Ну, добыл я информацию.
Стингеры
! Они тогда в новинку были.
Первый
стингер
наши ребята взяли в январе восемьдесят седьмого. В бою. Всех
сначала сгоряча хотели к Героям представить, но потом, конечно, все Герои
достались генералам. А тут мне мулла на ушко:
идет караван, везет сотню
стин-геров
...
Что-то мне сразу не понравилось, но я Фаридову доложил:
Так,
мол, и так
. Он сразу:
Берем
. Я говорю:
Сомнения у меня
. —
Какие, Джинн?
—
А хрен его знает, какие. Но чувствую — что-то не то
.
Ладно, — говорит
Батя, — если у тебя сомнения — не ходи. А караван со стингерами
упустить
никак нельзя
... Но я не пойти не могу, не имею такого права. Пошли. И
напоролись на засаду. Потом уже выяснилось, что весь сыр-бор как раз из-за
меня. За мою голову, оказывается, награду объявили. Вот мулла и решил
приподняться
— и с меня получить, и за меня. В общем, подловили нас хорошо. В
таком месте, где мы были, как мишени в тире. Пять минут огня, и взвода нет... И
ведь знали, что в ловушку лезем, но
стингеры
перевесили. Решили рискнуть...
Ушел только я и старший сержант Морозов. Уйти-то мы ушли, но не к нашим. Ходу
назад не было, отрезали нас, погнали к Пакистану. В общем, месяц мы по горам
шлялись, потом все-таки вышли. Вот тебе и все кино. А к тому мулле я в гости
наведался. Сказал
спасибо
за караван... Да что толку?
Джинн умолк. Закурил. Впалые щеки при затяжках западали еще
глубже. Мукусеев понял, что Джинн сейчас там, в Афганистане...
Джинн в несколько затяжек добил сигарету, криво улыбнулся и
сказал:
— Не люблю я попов, Володя. Ни хрена им не верю. И вот этого
попищу взять бы да прижать как следует... Ведь наверняка что-то знает,
наверняка кто-нибудь на исповеди язык распустил. В Афгане я бы его...
— Здесь не Афган, Олег.
— Точно, не Афган. В Афгане было легче.
— Мне, — сказал Зимин, — в Узбекистане было легче работать, чем
здесь. Этот депутат народный с своим упрямством меня достал.
— Да уж, — согласился Широков. — Характер у Владимира Викторовича
тот еще.
— Куда там. Я же с ним уже дважды пытался по-хорошему поговорить:
Володя, говорю, это же все мудовые страдания. Не найдем ни хера.
— А он?
— А он: Илья Дмитрич, я вас здесь не держу. Вот оно как... Он
меня, видите ли, не держит. Я, извините, следователь по особо важным. А с кем
он работать будет?
Широков усмехнулся и сказал:
— Да он и один работать будет. Кремень!
Утром пошли к Здановичу — с телефона, установленного в Скупщине,
можно было через Глину связаться с Белградом. С остальных — нет. Линии связи
были разрушены, коммутатор в Глине взорван и только сейчас восстанавливался.
Телефон был привилегией.
Зданович как будто обрадовался, сразу выставил бутылку с ракией,
стал живо интересоваться делами... Постучал в стену, пригласив таким образом
Анискина
. Пока ждали, когда телефонистка в Глине даст связь, прошло около
часа. За это время выпили вшестером литр ракии. Гостеприимство!
Связь была плохой, из трубки доносился треск и шипение. Мукусееву
приходилось напрягать слух, чтобы услышать собеседника, и напрягать голос,
чтобы в посольстве услышали его. Вокруг Мукусеева сидели пятеро мужчин и жадно
слушали разговор. На лице Здановича было очень значительное выражение — из ЕГО
кабинета депутат
Русской Скупщины
говорит с русским посольством!
— Никаких новостей, Сергей Сергеевич, у нас нет, — докладывал
Мукусеев. — Все живы, здоровы, с местной властью отлично ладим, но больше
похвастаться нечем... Але, слышите меня?
— Слышу. Слышу вас, Владимир Викторович... У нас новости есть, но
скверные, — пробивался сквозь треск голос Сергея Сергеевича. — Мы получили
ответы на наши запросы. Взвод Бороевича действительно стоял в районе Костайницы
в период с двадцать пятого августа девяносто первого вплоть до начала
наступления. Конкретные позиции, которые занимал взвод, указать они не могут.
Нет таких данных, не сохранилось.
— Плохо.
— Это не самое плохое, Владимир Викторович. Хуже другое. В живых
из взвода почти никого не осталось. Половина погибла во время боевых действий.
Еще несколько человек убиты или пропали позже. Троих, как и сообщил Бороевич,
расстреляли в декабре девяносто второго в Баня Лука. Преступники не
установлены. В живых из двадцати человек осталось в лучшем случае двое. Но один
эмигрировал в Австралию, а местонахождение другого неизвестно.
— Худо. А тот человек, с которым Стеван встретился в тюрьме —
Драган Титович? Удалось выяснить, где он и что с ним?
— Удалось. Его зарезали прямо в тюрьме. В результате разборки
уголовников между собой.
— Понятно, — устало сказал Владимир, но в Белграде его не
услышали.
— Не слышу вас. Не слышу, повторите.
— Понятно. Все, говорю, понятно. Зачистили все хвосты.
— Мы говорим по открытой связи, — сказал Сергей Сергеевич, —
будьте осторожны в оценках, Владимир Викторович.
— Я постараюсь.
— Каковы ваши дальнейшие планы? — спросил издалека секретарь
посольства.
А действительно, — подумал Мукусеев, — каковы наши дальнейшие
планы? Пить каждый день ракию и заниматься опросом свидетелей
? А может, прав
Зимин?
— Я не готов дать конкретный ответ, Сергей Сергеевич, — сказал в
шипящую трубку Мукусеев. — Посоветуемся на месте с коллегами. Возможно, примем
решение о свертывании расследования.
Зимин ухмыльнулся и покосился на почти пустую бутылку с ракией.
— Но два-три дня мы еще здесь пробудем, — закончил Мукусеев.
— Хорошо, понял вас... Какие-то задания для нас есть?
— Заданий, Сергей Сергеевич, нет. Но есть просьба.
— Да, слушаю вас.
— Позвоните в Москву, нашим семьям. Сообщите, что все у нас в
порядке, скоро вер
...Закладка в соц.сетях
