Жанр: Боевик
Блефовать, так с музыкой
...щал Сомов и повесил трубку.
Не могу сказать, чтобы после моего разговора с Сомовым у меня гора с плеч
свалилась - не такая я наивная, но, с другой
стороны, что мне еще оставалось? Вот именно: ни-че-го. Кое-как утешившись этим
многомудрым заключением, я
отправилась к условленному месту возле камер хранения. Народу там поменьше, а
кроме того, оттуда удобно наблюдать за
происходящим на вокзале, оставаясь в стороне. А при желании можно спрятаться за
перегородкой, отделяющей камеры
хранения от зала ожидания. Что, собственно, я и сделала.
Мне по-прежнему хотелось есть. Вокзальный хот-дог хоть и спас меня от
голодного обморока, долгожданного ощущения
сытости не принес. Поэтому, созерцая вокзальную суету, я особенно болезненно
реагировала на жующих индивидуумов и
поспешно отводила взгляд. Исключительно для того, чтобы не давиться слюной, я
сосредоточилась на влюбленной парочке,
умильно воркующей у эскалатора.
Парочка была как парочка, если не считать того, что барышня возвышалась над
кавалером на целую голову, а потому, когда
ему вздумалось ее облобызать, он встал на цыпочки и смешно повис у нее на шее.
Кажется, эта уморительная сцена никого не
оставила равнодушным. А в первую очередь тех, кто спускался на эскалаторе.
Граждане откровенно хихикали, оглядывались,
а некоторые даже крутили пальцем у виска.
Поэтому отрешенное лицо высокого человека в суконном бушлате явно с чужого
плеча бросилось мне в глаза. Было в этом
бледном лице, в этих худых руках, торчащих из коротких рукавов бушлата, в этих
печальных глазах за стеклами очков что-то
потерянно-сиротское. Дыхание мое перехватило, я инстинктивно взялась за горло и
на короткое мгновение выпустила из виду
этого странного человека. Потом его заслонила от меня чья-то спина, и я
высунулась из своего убежища за стеной, чтобы еще
раз взглянуть и окончательно убедиться: отрешенный человек на эскалаторе - это
Парамонов.
Но неизвестно чья спина по-прежнему мешала мне его увидеть. Что самое
удивительное, я не могла ее обойти, как ни
старалась. Признаться, это все, что я запомнила: влюбленная парочка, Парамонов,
чья-то спина... А дальше провал, несколько
безнадежно засвеченных кадров - и картина потеряла четкость.
- Ты не переборщил? Что-то она долго не очухивается? - голос был нервный и
с заметным акцентом. По-моему, азиатским.
- Все будет нормально, - ответил другой, спокойный и вальяжный. - Минут
пять-десять, и она будет в порядке.
Я уловила чье-то дыхание возле своего лица. Оно было такое смрадное, что
меня чуть не вырвало.
- Вон, у нее уже ресницы дрожат, сейчас глаза откроет, - прокомментировал
вальяжный голос.
- Может, подъедем к ее квартире? Вдруг он туда придет? - вмешался третий
голос, тоже с акцентом, но не таким
откровенным, как у первого.
- Подождем, пока очухается, - это был первый. - Без нее мы все равно его не
узнаем.
Хоть я их и не видела, и не знала, кто они такие и откуда взялись, я сразу
поняла, что он и я говорят о Парамонове. Они
надеются, что он придет ко мне, и, если на Курском вокзале он мне не
померещился, пожалуй, у них есть для этого основания.
- Э-эй, подруга, кончай ночевать, - невидимый вальяжный потрепал меня по
щеке. Рука у него была холодная, как рукоятка
пистолета. - Ну-ну, открывай глазки, мы хотим посмотреть, какого они цвета, - он
хлопнул меня посильнее.
Притворяться дальше было бессмысленно, и я открыла глаза, но ничего,
вернее, почти ничего, не увидела. Потом, чутьчуть
привыкнув к темноте, я разглядела, что нахожусь на заднем сиденье
автомобиля. Рядом со мной сидел мужик с широким
лицом и бычьей шеей. Брови у него были рыжие, а глаза желтые, как у кота.
- Ну привет, красавица, - сказал он ласково, - поспала и будя. Пора и
побалакать. Самочувствие-то как, ничего?
- Сухо... Во рту сухо, - пожаловалась я, лихорадочно пытаясь припомнить,
как я могла очутиться в этой машине.
Безнадежное занятие - ничего у меня не получилось. Зато перед глазами у меня
стоял Парамонов, спускающийся на
эскалаторе.
- Ну, сушняк и с перепоя бывает, - хохотнул желтоглазый, - это у тебя
пройдет скоро. Ляжешь баиньки, поспишь, а утром
будешь как огурчик. Малосольный.
Смотри, какой остряк!
- Хватит трепаться, - оборвал его обладатель сильного акцента. Он сидел на
переднем сиденье, такой маленький, щуплый, с
крючковатым носом, который он прятал за поднятым воротником пальто, из-за чего
здорово напоминал нахохлившуюся
птицу. - Где Парамонов?
- Это вы мне? - Я тянула время, не имея ни малейшего понятия, что мне может
дать подобная тактика.
- Тебе, тебе, - подтвердил крючконосый, - кому же еще?
- А почему вы думаете, что я это знаю? - Я немного отодвинулась от
желтоглазого говоруна, который все еще обдавал меня
крепким запахом перегара.
- Магомед, объясни ей, почему я так думаю. - Крючконосый кивнул тому, что
сидел за рулем.
- Сейчас, - пообещал тот и полез за пазуху. Когда он вытащил оттуда руку, я
увидела в ней пистолет, направленный прямо
мне в лицо. - Нравится? - спросил он тихо.
Я уставилась на пистолет как загипнотизированная - Вижу, что нравится, -
удовлетворенно хмыкнул он и для пущего
эффекта чем-то щелкнул.
Похоже, мои приключения достигли апогея.
- Ну так где сейчас Парамонов? - снова спросил крючконосый.
- В морге на тридцать седьмом километре, - выдала я скороговоркой.
- Не правда, он живой, - отрезал крючконосый, - а вот ты можешь умереть.
В подтверждение его слов Магомед приставил мне дуло к переносице и немного
им поворочал, словно собирался дырку
просверлить.
Я молчала, потому что мне казалось, стоит открыть рот, как пуля из
пистолета вылетит самопроизвольно. Я даже дыхание
затаила, только в висках пульсировало: Алка, это Алка меня продала. Но могла ли
я ее осуждать, когда у них такие методы
убеждения. По сравнению с ними мистер Икс и его ребята - просто Тимур и его
команда. Кстати, уж не этих ли типов он имел
в виду, когда рассуждал об одиозных личностях? Поди теперь, узнай...
- Так что, будем говорить или нет? - снова возник крючконосый. - Учти,
Парамонова мы найдем, с тобой или без тебя, но
тебе же лучше будет, если нам поможешь.
- Пусть он уберет пистолет, мне больно, - взмолилась я.
- Убери, - распорядился крючконосый и прибавил зловещим тоном специально
для меня:
- Только это еще не больно.
Магомед беспрекословно подчинился и сунул пистолет за пазуху.
- Вы напрасно думаете, что я вас обманываю, он действительно умер... Его в
милиции избили, и он умер, - переносица моя
все еще горела, можно подумать, что дуло было из раскаленного железа. - Вы
можете поехать на тридцать седьмой километр,
там есть свалка...
- Не держи нас за дураков, - оборвал меня крючконосый. - Парамонов жив, и
тебе это хорошо известно. Вот. - И он потряс
перед моим носом .листом бумаги, который я сразу узнала. Это было парамоновское
письмо. Сволочи, они шарили у меня по"
карманам!
- Письмо написано десять лет назад, - пробормотала я. - И если вы его
читали, то должны это понять.
- И все равно он жив, - заупрямился крючконосый, - потому что его недавно
видели.
- Где? - испугалась я. Неужели он имел в виду Курский вокзал?
- В Новохатске, - лязгнул зубами крючконосый.
Услышав про Новохатск, я сразу приуныла, потому что поняла: сценарий,
который я удачно разыграла с мистером Икс,
здесь не пройдет. И что же мне теперь делать? А что я могу? Ничего! Парамонов
наверняка уже на подходе к моему дому, а
потому все безнадежно. Что бы я им ни плела, они легко его разыщут. Правда, есть
еще один вариант, позволяющий оттянуть
эту минуту. Хотя еще неизвестно, что я этим выиграю... А, была не была,
попробую, а там видно будет. Только нужно вести
себя как можно естественней, чтобы они мне поверили.
- Ну так что, и дальше будешь сказки рассказывать? - поинтересовался
крючконосый. - Только учти, мы люди серьезные.
- А... А зачем он вам, можно узнать?
- Магомед! - Крючконосый снова повернулся к тому, что сидел за рулем.
Как только дуло уперлось в мою переносицу, я поняла, что подходящий момент
наступил.
- Мы... Мы должны с ним встретиться. - Мои зубы выбивали непритворную и
вполне убедительную дробь.
- Где?
- Возле Пушкина, на площади...
- Когда?
- Сегодня, в девять... - ляпнула я и ужаснулась, поскольку абсолютно не
ориентировалась во времени. Бог знает, сколько я
находилась в бессознательном состоянии, вдруг сейчас много позже девяти?
- Осталось двадцать минут, - тихо сказал Магомед.
- Гони! - отрывисто приказал крючконосый.
Автомобиль взревел и сорвался с места.
Клюнули, они клюнули! Я могла собой гордиться. Да и место встречи - лучше
не придумаешь, хоть я и сказала первое, что
пришло в голову. На Пушкинской до глубокой ночи сшиваются толпы народа, и
милиции там полно. Может, мне даже
удастся удрать от этих типов, впрочем, судя по тем навыкам, что они
продемонстрировали на Курском вокзале...
Мы уже неслись по Тверской, когда в кармане у крючконосого звякнул
мобильник. Я сразу поняла, что ничего хорошего
этот звонок не сулит. Так оно и оказалось.
Крючконосый приложил мобильник к уху, немного послушал и усмехнулся, глядя
мне в лицо:
- Возле Пушкина, говоришь? А твой муж докладывает, что Парамонов сидит у
него на кухне и пьет чай.
- Муж? Какой муж? У меня нет мужа! - возмутилась я и быстро осеклась. Да
ведь он говорит о Борьке! О Борьке, который
заложил Парамонова.
Глава 22
КАК ОСЧАСТЛИВИТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО
- Галчонок, прости меня, но у меня не было другого выхода. Они угрожали
расправиться с Люськой, а она тут совершенно
ни при чем, - шепнул мне Борька в прихожей.
В ответ я только презрительно усмехнулась и поискала взглядом эту самую
Люсеньку - что-то ее не видно. Зато я увидела
Парамонова, он и впрямь сидел за кухонным столом и пил чай из большой кружки с
петухами. Когда-то я привезла эту
кружку из Суздаля и подарила ее Борьке. Куцый парамоновский бушлат, придававший
ему сиротский вид, лежал рядом, на
табурете.
На ввалившихся в квартиру крючконосого и желтоглазого Парамонов не обратил
ни малейшего внимания, зато, заметив
меня, сначала застыл с кружкой в руке, а потом стал медленно подниматься с
табурета.
Я предприняла последнюю попытку спасти его, заведомо обреченную на провал,
и заявила:
- Да это не он... Какой же это Парамонов? Я не знаю этого человека!
Говоря это, я незаметно подмигивала Парамонову левым глазом, но он ничего
не понял.
По его лицу пробежала то ли робкая улыбка, то ли судорога, а в глазах
блеснули слезы.
- Галка, это ты, что ли? - спросил он растерянно.
Не могла же я ему сказать, что я - это не я. Поэтому я наплевала на окрики
и бросилась к Парамонову, а он ко мне.
Наверное, со стороны этот наш взаимный порыв выглядел трогательно, но вряд ли
присутствовавшие при нашей встрече
бандюги его оценили.
- Сиди, сиди. - Я присела рядом с Парамоновым и заглянула ему в лицо. На
скулах у него были грязно-желтые пятна, такие
остаются после синяков, а руки в ссадинах, притом что в общем и целом он очень
мало изменился за прошедшие десять лет.
Такая же худая мальчишеская шея, чуть впалые щеки и тонкий породистый нос с едва
заметной горбинкой. Кажется, даже
очки у него те же, только одно из стекол с трещиной посредине.
- Что с тобой случилось? - спросила я, изучая его лицо. Вид у него был
более чем нездоровый.
- Я приехал, видишь, я приехал. - Парамонов схватил меня за руку. Ладонь у
него была влажная и слабая.
- Я вижу, вижу, - кивнула я и вздрогнула, потому что рассмотрела у него на
затылке, под коротко стриженными
белокурыми волосами, корку запекшейся крови. - Скажи мне лучше, что у тебя
болит?
- Душа. - Парамонов беззащитно улыбнулся, и я разглядела еще кое-что, от
чего сердце мое болезненно сжалось. Свежую
щербинку в ряду безукоризненных прежде зубов. Ну и сволочи же эти омоновцы!
- Ну все, голубки, поворковали - и будя, - в кухню просунулся гоготунговорун
и, подхватив Парамонова под мышки,
поволок его в прихожую.
- Куда вы его тащите?! - отчаянно завопила я. - Разве вы не видите, он же
болен!
- Не боись, - хрюкнул хохотун, - плохо ему не будет. Его в такой санаторий
поместят, как падишаха.
- Отпусти, скотина! - Я повисла у него на спине и вцепилась ногтями в его
бычью шею.
- Сучка! - взревел он и просто-напросто припечатал меня к стене своей
широкой спиной.
Я рухнула на пол и заскулила. Не столько от боли, сколько от осознания
того, что все мои жертвы были напрасными: мне
не удалось помочь Парамонову, который, похоже, ничего не понимал в происходящем.
Стоял посреди прихожей и озирался
по сторонам, как ребенок, потерявшийся в универмаге. Крючконосый маячил за его
спиной, у двери, укрывшись в поднятом
воротнике по самую макушку, Борька с совершенно идиотским выражением лица
подпирал стенку.
- Ну помоги же, что стоишь! - крикнула я ему.
Борька только беспомощно развел руками. Еще бы, он ведь Люсеньку свою
спасал. Знал бы он, какая она беззащитная.
А желтоглазый говорун-хохотун уже подхватил Парамонова под мышки, а тот
даже не сопротивлялся. По-моему, он
ничего не понимал.
- Стоять! - рявкнула я. - Стоять, сволочи!
Мой крик заставил толстомордого вздрогнуть. Он даже Парамонова отпустил,
обернулся и толкнул меня своей потной
пятерней прямо в лицо:
- Ну когда ты уже успокоишься?
- Зачем он вам? Он же ничего не соображает, разве вы не видите? - Я
поднялась с полу. - (Вы от него ничего не добьетесь,
ничего... Оставьте его в покое, а я отдам вам его бумаги.
Стоило мне заговорить о парамоновских черновиках, как крючконосый высунулся
из воротника и сверкнул маленькими
алчными глазенками.
А я поспешила заручиться Борькиной поддержкой:
- Ты же помнишь, как мы ремонт делали? Нам газет тогда не хватило, зато на
антресолях были бумаги, ну, вспомнил? И
мы эти бумаги поклеили вместо газет, а на них обои.
Растерянная Борькина физиономия выражала не больше парамоновской, он только
хлопал глазами и шумно дышал.
Тогда я повторила еще раз, специально для крючконосого:
- Бумаги в комнате, под обоями, я поклеила их вместо газет.
Этим своим сообщением я рассчитывала внести смятение в стан противника, и
мне это удалось. А помогла мне, как ни
странно, Борькина Люсенька, выкинувшая неожиданный финт. Эта коза выскочила в
прихожую, как какая-нибудь Никита, и
наставила на толстомордого маленький, но очень убедительный пистолетик.
- Все, козлы, приехали! - объявила она.
Самое интересное, что худосочная ручонка, в которой она сжимала пушку, и не
думала дрожать. Лихая девка, жаль,
связалась с придурками. Я даже немного ее зауважала.
Вот Борьку надо было видеть. Глаза у него стали как чайные блюдца. Кажется,
до него стало что-то доходить. Что до
крючконосого, то он скрылся в воротнике с макушкой. Ни дать ни взять, всадник
без головы. Один только толстомордый
говорун еще хорохорился:
- Ты что, девочка, это не игрушка!
- Вот именно, - процедила сквозь зубы Борькина зазноба, - а поэтому без
глупостей. - И бросила сердитый взгляд в мою
сторону:
- Что стоишь, варежку раззявила, хватай своего физика и жми отсюда.
Быстро.!
Ей не пришлось меня долго уговаривать, я схватила Парамонова за рукав и
потащила к выходу, а он еле ноги переставлял.
Не знаю, что происходило в квартире, но мы успели спуститься только на этаж, как
вслед за нами толстомордый и
крючконосый вывалились на лестничную площадку. А еще я увидела в подъезде того,
что приставлял мне пистолет к
переносице. Он издевательски улыбался и манил нас пальчиком:
- Давайте сюда, голубчики! Но тут за его спиной громко хлопнула дверь. Он
обернулся, и физиономия его перекосилась.
- Менты! - отчаянно выкрикнул он и галопом побежал вверх по лестнице, мимо
нас с Парамоновым.
Остальное нас уже не касалось. Пока наверху орали, топотали, пыхтели и
ругались матом, мы с Парамоновым сидели на
том самом подоконнике, на котором когда-то целовались. Он положил голову ко мне
на плечо, а я его качала, как маленького,
и приговаривала:
- Ну вот теперь все будет хорошо, все будет хорошо...
Врачиха была молодая и заносчивая, то и дело сыпала медицинскими терминами,
вместо того чтобы объяснить все
простым человеческим языком. Сомов слушал ее вполуха, только под конец
поинтересовался:
- А когда память к нему вернется полностью?
- Когда пациент преодолеет последствия стресса, - докторша строго сверкнула
на него очками.
- А когда он их преодолеет? - подхватила я эстафету у Сомова.
- Это будет зависеть в том числе и от вас, - она перевела на меня свои
сердитые очки. - Пациенту показан полный покой, а
его мучают вопросами. - Это уже в сомовский огород булыжник, как я поняла.
Окончательно задурив нам головы медицинскими терминами, докторша гордо
уплыла в ординаторскую, предупредив меня
напоследок:
- Никаких расспросов.
- Да я рта не открою, - торжественно поклялась я, - просто посижу и
посмотрю на него. Как-никак я его десять лет не
видела.
Если у меня и были вопросы, то не к Парамонову, а к Сомову, и я
воспользовалась представившейся оказией.
- Почему бы вам не приставить к Парамонову охрану? - набросилась я на него.
- Мало ли кому еще вздумается его
похищать!
- Думаю, это ни к чему, - на удивление легкомысленно отозвался он, - никто
на него теперь не покусится.
- Но ведь... - растерянно пробормотала я.
Сомов махнул рукой:
- Это все старый авантюрист Палтус. Он запустил этот слух, и в Америку он
звонил. И, в конце концов, сам себя
переиграл...
- Как звонил?.. Вы хотите сказать, что он задумал похищение?..
- Да какое там похищение, он всего лишь воспользовался ситуацией. Запустил
утку, потом предложил кое-кому свои
услуги по поиску Парамонова. Естественно, деньги слупил за это дело. На это
клюнул небезызвестный вам галантный
господин, а также самодеятельные нефтяники из одной кавказской республики. Но не
все оказались такими наивными, коекто
на него рассердился и...
- Кто его взорвал, первые или вторые? - не утерпела я.
- Скорее уж третьи, - усмехнулся Сомов.
- Ничего не понимаю, - замотала я головой.
- Ладно, идите к Парамонову, - напомнил Сомов, - он вас ждет.
Парамонов лежал на кровати спокойный и благостный, будто спал с открытыми
глазами. И свою реакцию на мое
появление в палате он обозначил только улыбкой. "Наверное, его лекарствами
накачали", - подумала я.
- Привет, - шепнула я и положила на тумбочку пакет с яблоками и
апельсинами.
- А чего ты шепчешь? - спросил он.
- Потому что мне запрещено с тобой разговаривать. - Я покосилась на дверь.
Вдруг заносчивая докторша подслушивает?
- А ты и не говори, ты слушай, а я буду рассказывать...
- Тебе нельзя, - испугалась я, - у тебя память не до конца восстановилась.
- Нет, ты слушай, слушай. - Я начинала понемногу узнавать Парамонова,
которого когда-то любила. Тому упрямства было
не занимать. - Слушай, я буду рассказывать кратко, но по порядку... Не знаю,
когда это началось... Наверное, тогда, когда я
окончательно понял, что наши расчеты не оправдались. Я тебе не рассказывал, но в
одной из экспедиций мы с Аликом... Черт,
у меня до сих в голове все перепутано. Вообще-то Нас было трое, еще Игорь
Бражников. Короче, это была наша совместная
идея, если можно так сказать. В той же экспедиции, в Новохатске, Игорь
трагически погиб, сорвался с нефтяной вышки. -
Парамонов перестал бесконечно сбиваться и заговорил быстро, даже очень быстро,
словно опасаясь, что самая главная мысль
все-таки ускользнет от него. - Мы с Аликом поклялись довести все до конца, но у
нас не получалось. А потом он взял и
женился, ну и начались у него семейные радости, короче, не до работы. Я назло
укатил в Ульяновск, что было там, ты знаешь,
я же тебе писал...
Когда речь зашла о письмах, я заволновалась, но перебивать его не стала,
пусть выскажется, для него это очень важно,
может, даже важнее, чем для меня.
- Ну вот, - продолжал Парамонов, - а потом вышла оказия перебраться в
Штаты. Короче говоря, утек я туда вместе с
мозгами. И хорошо устроился, условия для работы зашибенные, фундаментальные
науки у них отлично финансируются,
опять же в душу никто не лезет со всякой дурью. Я там много чего наворочал, но
при этом и нашу идейку не забывал. Провел
много экспериментов, расчетов... Ты знаешь, оказалось, что это все-таки утопия,
а так, черт возьми, хотелось осчастливить все
человечество... Ну и когда я это понял, меня такая тоска обуяла, ты не можешь
себе представить. Надо же, думаю, десять лет
жизни коту под хвост. И ты только не смейся, - он зыркнул на меня смущенными,
почти детскими глазами, - так захотелось
тебя увидеть. Потому что никто меня так не любил, только ты. - Он уставился в
окно, за которым кружила декабрьская
метель. - Что, скажешь, мелодрама, дешевые штучки?
Я только покачала головой. А Парамонов с размаху хлопнул кулаком по
подушке:
- Не поверишь, но я так отчетливо увидел, как ты стоишь под окнами
физического корпуса ищешь меня. Стоишь и ждешь,
а я в это время воровато выглядываю из окошка: ушла или нет? И мне так
захотелось тебя увидеть. Впрочем, это еще в
Ульяновске началось, там я стал эти дурацкие письма писать. Писал, но не
отправлял... Мне не хотелось, чтобы это кончилось,
как у Алика, - бытом, дрязгами... У меня ведь была идея. Идея! И я не имел права
ее загубить на корню.
Теперь уже я не удержалась от вопроса, буквально прикипевшего к языку:
- Те письма, что я в конце концов получила, они...
- Ну да, да, - подхватил Парамонов, - они те самые. Я их писал в
Ульяновске, а потом таскал с собой все десять лет и в
Россию с собой захватил... Это, конечно, детский сад, но я собирался их тебе
продемонстрировать, чтобы доказать, как я в
действительности к тебе относился. С этими письмами я притащился на твою старую
квартиру, узнал, что ты там больше не
живешь... Выяснил твой новый адрес и туда заявился с ними же, но тебя не было
дома, и я оставил записку.
- Но не пришел, - отозвалась я эхом.
- Да я собирался прийти и пришел бы, если бы не стал искать Алика... Я ведь
когда из Штатов ехал, у меня план был:
встретиться с тобой, Аликом и съездить в Новохатск, ну, туда, где Игорь погиб. А
тот день был такой суматошный... Сначала
ко мне в гостиницу какой-то тип пришел, толстый такой и лысый. И понес такую
чушь, про мое якобы открытие. Я ему
говорю: чушь все это, блеф. А он в ответ: и плевать, главное, деньги заработать
можно, продать технологию каким-то людям.
Помню, он все повторял: пятьдесят на пятьдесят...
Боже, так ведь это он про Палтуса! Значит, Сомов был прав, утверждая, что
эту кашу заварил старый проходимец.
А Парамонов продолжал:
- Короче, я его прогнал, конечно, а потом пошел к Алику домой. Но ни Алика,
ни его жену не застал, а соседи сказали, что
он теперь бомжует, а один подсказал, что он на свалке обретается, ну, и где эта
свалка. Короче, я туда и отправился, думал, что
до вечера вернусь в Москву, уже с Аликом, а там... Алика я не нашел, зато какието
камуфлированные обезьяны меня там так
отдубасили, что...
- Не стоит об этом, - возразила я, - я и так все знаю.
Но Парамонов уже не мог остановиться:
- А потом у меня в голове все переклинило. Так получилось, что весь
американский период жизни как бы отошел на второй
план, точнее, он вообще перестал существовать. Ну, после того как они, эти
милиционеры, меня выбросили, у меня при себе
ничего не осталось, кроме писем. Я помнил только одно: мне нужно съездить в
Новохатск, а потом вернуться к тебе. Деньги
они у меня отняли, про те, что остались в гостинице, я совершенно забыл,
добирался до Новохатска на перекладных, кажется,
продал что-то из одежды... Я был как в сумерках, когда эти письма отправлял, но
там все правда, правда, как и десять лет
назад. Ты мне веришь?
- Верю, - кивнула я, прислушалась к себе, и вот что я поняла: его слова
были мне приятны, больше того, они мне льстили,
но и только. Сердце мое уже не отбивало привычной чечетки, просто исправно
качало кровь, как ему и положено.
- Сейчас я скажу одну вещь, сейчас... - заволновался Парамонов, а это ему
было совершенно противопоказано. - Только
прошу тебя, не смейся. Наверное, это прозвучит банально, но, собираясь
осчастливить человечество, начинать нужно с себя.
Как ты думаешь, у меня это получится?
- Конечно, получится, - пообещала я. Если я приврала, то самую малость.
Закладка в соц.сетях
