Законник. дойти до горизонта.

      Андрей ильин Повести: Законник. Дойти до горизонта.
Андрей Ильин. Законник 1-2.
1. Законник. 2. ДО ПОСЛЕДНЕЙ КАПЛИ.
Андрей Ильин. Законник.
Сан Саныч лежал на кровати. И на спине. В последнее время это было его любимое положение в пространстве: навзничь, вытянувшись во весь рост, закрыв глаза и сложив руки на груди. То есть примерно так, как при последнем наземном перемещении по недолгому маршруту квартира - кладбище.
"Я что, репетирую, что ли? Чтобы на премьере убедительней выглядеть? - иногда думал он, просыпаясь и видя себя в висящем на стене зеркале. - Или привыкаю к гиподинамии?"
Сан Саныч переворачивался на бок, засыпал и, проснувшись, глядел в зеркало. Поза была та же. Умиротворенная, в полный рост. Для полноты картины не хватало только скорбящих сослуживцев у изголовья, табуреток, запаха сосновых досок, духовой музыки, водки и разбросанных по полу дешевых цветов.
Ветеран-диверсант чертыхался и вставал. Разом. Как по тревоге.
Негоже вот так вот, без всякого сопротивления, на условиях, предлагаемых противником. Неудобно как-то. Бывшему боевому разведчику, офицеру и орденоносцу.
Сан Саныч открывал форточку, брал гири и проделывал обязательных своих пятьсот утренних упражнений. Если бы тот, пятидесятилетней давности Сашок увидел эти его физкультурные упражнения, он бы лопнул со смеху. Или напился до зеленых чертей, кабы узнал в этом разваливающемся на составные части старике, с десятикилограммовыми гирями в руках, себя.
Завершалась зарядка отжиманием от пола. Громко считая, Сан Саныч отжимал поясничную область от паласа.
Раз.
Два.
Три-и.
Че-ты-ты-ты-ре-еее!
Пя-а-а-а-а...
Сила земного притяжения явно превосходила тягу распрямляемых мышц. Или она, эта прижимающая к земле сила, выросла на пару g за последние пятьдесят лет? Или Ньютон неправильно ее вычислил?
...ать!
Аут!
Земной магнетизм опять выиграл по очкам.
Теперь водные процедуры и бег трусцой отсюда - до ближайшего аптечного киоска за таблетками, защищающими организм от последствий физкультуры.
О-ох!
Из почтового ящика Сан Саныч вытащил почту - кипу бесплатных, совершенно бесполезных пенсионеру газет и несколько приглашений. В собес. В жэк. На торжественное, по какому-то там случаю, собрание ветеранов, которое должно было состояться в районной администрации. После собрания ветеранам обещались щедрые подарки. Подарки Сан Санычу были не нужны, а вот увидеть старых знакомых он был не прочь.

"Пожалуй, схожу", - решил он. Это тоже в каком-то смысле физкультура. Взамен отжиманий.
Когда оно там назначено?..
Сборище ветеранов представляло печальное зрелище. Как последнее построение сданных в металлолом боевых кораблей. Ветераны блестели орденами, вставными зубами и не поддающимися обмерению лысинами. Они бодрились. Молодцевато стучали каблуками теплых тапочек об пол, колотили друг друга по плечам и спинам, грозились тряхнуть стариной и даже пытались тряхнуть стариной, после чего выстраивали длинные очереди в туалеты на всех шести этажах административного здания и в специально открытые по такому случаю кабинеты медицинской помощи.
В общем, все как обычно на мероприятиях, где собирают более чем два десятка людей преклонного возраста одновременно.
В торжественной части выступал вначале самый главный, штатный, т.е. получающий твердый оклад, ежеквартальные премиальные и управленческие льготы, ветеран района - мужик лет сорока с красной, как краснодарский помидор, рожей, за ним дышащие на ладан "представители с мест", за ними черт знает, но тоже любящий ветеранов, кто и самым последним - Глава администрации.

Глава говорил о вкладе старшего поколения в дело борьбы с разнообразными

врагами и с не менее разнообразными историческими, государственными и прочими ошибками, о их незаслуженном забвении, о их проблемах, которые необходимо решить не позднее завтрашнего утра, и о своей и всего аппарата районной администрации горячей любви к старшему поколению.
Главе администрации бурно аплодировали сидящие в задних рядах работники отделов администрации.
"Где я его видел? - думал про себя Сан Саныч, наблюдая на трибуне импозантного во всех отношениях Главу. - Ну ведь видел, точно! И точно не на трибуне. А где?"
У Сан Саныча была абсолютная память на лица. Без нее он не мог бы служить в разведке, а тем более в розыске. Сыскарь, который тут же забывает покинувшего его кабинет посетителя, равен хирургу, который оставляет в каждой вскрытой им брюшной полости по одному предмету бытового обихода. Такого сыскаря из того кабинета надо гнать в три шеи...
Кабинета...
Точно, кабинета!
Сан Саныч чуть не свалился со стула. Наверное бы; и свалился, если бы его с двух сторон не поджимали сидящие рядом ветераны.
Он знал Главу администрации. Лично. Очень близко. И задолго до настоящего собрания. Этот нынешний Глава администрации сидел пред ним, не далее чем двадцать лет назад, по другую сторону казенного стола. Стоящего в кабинете следователя по особо важным делам. Тогда нынешний Глава был подследственным, как его, дай бог памяти... ну точно - Мокроусовым, сильно подозреваемым в очень мокром преступлении. (Наверное, потому и запомнилась фамилия, что была вполне созвучна статье обвинения.)
Мокроусовым. А не Петровым, как его представил председатель собрания. Конечно, раздобревшим, постаревшим, но Мокроусовым! Вне всяких сомнений!
Теперь Сан Саныч слушал докладчика с гораздо большим вниманием. Теперь он был ему интересен.
Характерный акцент на букву Т. Верно, был такой. Именно на Т, с растяжкой и какой-то особой твердостью в начале произношения И вот этот жест - подергивание левого уголка губ вверх. И отбрасывание челки со лба
Ну он же! Он самый! Двойное убийство с отягчающими обстоятельствами. В Звенигороде. Точно - в Звенигороде. Вооруженное сопротивление при захвате, ранение милиционера. Как же он от вышака ушел? Ему же исключительная мера шла. По совокупности...
- Считаю необходимым рассмотреть вопрос об освобождении ветеранов от уплаты коммунальных услуг или хотя бы ослаблении данного финансового бремени... - говорил нынешний Глава с высокой трибуны.

- Не лепи горбатого, начальник! Не было мокрого! Не было!! - истерично кричал нынешний Глава, не бывший тогда Главой, но уже бывший среди своих сообщников Главарем.
Интересно, как его занесло в такие верхи?
- Особую благодарность хочется выразить нашим отставникам-милиционерам и работникам безопасности за их многосложную, самоотверженную, в полном смысле боевую в мирное время службу...
Ты смотри, как меняет мировоззрение людей время. И даже отношение к "ментовским ищейкам". Раньше докладчик оценивал их работу несколько иначе. И в других выражениях. Не столь изысканных.
Кстати, у Мокроусова, если это Мокроусов, слева на шее было большое родимое пятно. С полтинник шестьдесят первого года.
- Можно вопрос к председателю? - громко спросил Сан Саныч.
Докладчик осекся и недоуменно повернулся к онемевшему от растерянности пред столь вопиющим административным нарушением регламента председателю собрания.
На шее, под ухом, чуть выше воротника добротного валютного костюма, у Главы районной администрации располагалось большое родимое пятно. Круглое. Как полтинник шестьдесят первого года.
- Говорите, - разрешил председатель.
- На сколько рассчитана торжественная часть? - спросил Сан Саныч.
- Еще минут на десять-пятнадцать. А потом раздача подарков.
- Спасибо, - поблагодарил Сан Саныч.
И сел. Получив исчерпывающий ответ на интересующий его вопрос.
На трибуне стоял Мокроусов. Убийца и рецидивист. Теперь уже абсолютно точно. Теперь уже без вариантов!
А ведь не должен стоять. Никак не должен! Должен лежать где-нибудь на безымянном тюремном кладбище под безликим инвентарным номером. Как приговоренный к высшей мере наказания. И как этой мере подвергнутый.
Но даже если помилованный, то все равно не стоять на трибуне, а сидеть. Пожизненно.
Но даже если не сидеть, например, будучи сактированным по здоровью, то все равно не стоять там, где он нынче стоит, а в лучшем случае лежать на казенной коечке где-нибудь в провинциальной богадельне.
Или я ничего не понимаю!
Сан Саныч действительно ничего не понимал. Как так может быть, чтобы он, заслуженный работник правоохранительных органов, находился рядовым зрителем в зале, а преступник, рецидивист и убийца, которого он когда-то ловил, делал ему доклад с высокой трибуны? По поводу его праведно прожитой жизни. Ерунда какая-то. Если не сказать крепче!
Так, и что теперь делать?
- А теперь, уважаемые ветераны, мы просим вас проследовать в вестибюль и получить полагающиеся вам продуктовые подарки. Согласно утвержденному администрацией района списку, - ответил на не прозвучавший вопрос председатель собрания.
Заиграла бравурная маршевая музыка, и ветераны поплелись в вестибюль. За положенными им, согласно списку, продуктовыми пайками, начисленными за многолетнюю беспорочную службу. За прожитую жизнь. Из расчета по сто калорий пищевой массы на каждый год трудового стажа. Единовременно.
- Поздравляем вас, - сказала пышущая здоровьем буфетчица, вручая Сан Санычу подарочный пакет.
- С чем поздравляете? - переспросил ветеран.

- Как с чем? - удивилась буфетчица. - Ну с этим... С тем, о чем было собрание.
- Собрание было по поводу положения ветеранов.
- Тогда с положением ветеранов, - сказала совсем растерявшаяся буфетчица.
- Спасибо, - поблагодарил Сан Саныч. - От лица находящихся в положении ветеранов.
- Не задерживайте отоваривание, - вежливо попросили распорядители, наблюдающие очередь сбоку. - Проходите, если вы уже обслужились. И не забудьте расписаться в ведомости получения гумпомощи. Здесь. Здесь. Здесь. И здесь. И укажите домашний адрес...
- И группу крови?
- Что? Нет, группу крови не надо.
- Граждане ветераны, продвигайтесь живей, пожалуйста. Не загромождайте проходы к пунктам раздачи. Не затрудняйте свое обслуживание...
Сан Саныч вышел на улицу и заглянул в пакет. Там была палка колбасы, конфеты и сухари к чаю. Зачем беззубым ветеранам сравнимые по твердости с абразивными кругами сухари? И конфеты? В качестве благотворительного приложения к сахарному диабету?
Сан Саныч подошел к ближайшей скамейке и поставил на нее пакет. Может, кому другому сгодится? У кого все зубы на месте.
Дома, перерыв три раза все вещи, Сан Саныч отыскал свою старую записную книжку и набрал один из выбранных в ней номеров.
- Алђ. Селиванова можно к трубке пригласить?
- Какого Селиванова?
- Ну, наверное, уже подполковника Селиванова.
- Уже полковника Селиванова. Перезвоните по... Сан Саныч перезвонил.
- Сан Саныч, вы! - преувеличенно обрадовался полковник. - Давненько я вас не слышал.
- Ты не суетись, Сережа. И трубку не мни. Я не по поводу ремонта квартиры или машины на денек. Я по делу.
- По делу? - облегченно вздохнул Селиванов.
- По делу. По делу. Ты часом не помнишь звенигородское убийство? Ну там еще одного нашего оперативника подранили. Ну должен ты помнить. Ты тогда уже в отделе работал. Ну двойное убийство. С отягчающими. О нем даже газеты писали.
- Нет, не помню, - честно признался полковник, - через меня сейчас столько двойных, тройных и десятерных убийств проходит! Что о них даже уже газеты писать перестали.
- Сейчас, конечно, - согласился Сан Саныч. - Сейчас, как на войне. Плюс-минус рота потерей не считается. И во фронтовых сводках не упоминается.
- Точно.
- А не можешь ли ты посмотреть, чем там, в смысле суда, все закончилось, - попросил Сан Саныч.
- А зачем вам это?
- Да для мемуаров. Решил на старости лет графоман -ством заняться. А помню только вчерашний день.
- Давно пора. А то подрастающее поколение воспитывать не на чем...
- Ну так ты сделаешь?

- Какой разговор! Звоните завтра. Или даже приходите.
- Хорошо. Послезавтра. К вечеру, - взял поправку на бюрократию Сан Саныч. - "Даже приду".
Послезавтра Сан Саныч сидел в кабинете своего давнего ученика.
- Значит, так, подсудимые не признались, приговор был вынесен на основании косвенных улик и свидетельских показаний. Двух - к высшей мере. Одного - к двенадцати годам строгого режима. Еще одного к семи. Апелляция была отклонена...
- Кого к высшей?
- Орешкина и Прохорова.
- А Мокроусова?
- К двенадцати.
- Он же главным шел!
- На суде свидетели отказались от своих показаний. А прямых улик не было.
- А подельники?
- Подельники его непосредственного участия в деле не подтвердили. Только общее руководство.
- Взяли на себя? Несмотря на расстрельную статью?
- Выходит, так.
- Очень интересно. А дальше что?
- Мокроусова и Мешаева посадили. Орешкина и Прохорова расстреляли.
- И?
- Что и?
- Что потом сталось с Мокроусовым?
- Откуда я знаю. Вас же интересовали только результаты суда.
- Ну вообще-то да. Но и все дальнейшее тоже. Все-таки почти однополчане. На одной баррикаде дрались. По разные стороны. Хотелось бы о его судьбе подробнее узнать.
- Сейчас. Попробую запросить архивы. Только придется немного подождать.
- Я подожду.
- А зачем вам Мокроусов?
- Исключительно по ностальгическим мотивам, - сказал Сан Саныч.
Пока Сан Саныч ожидал, управление жило своей обычной жизнью. В режиме разворошенного случайным медведем муравейника. Кто-то кого-то вызывал, куда-то выезжали группы захвата в бронежилетах с короткоствольными автоматами через плечо, кто-то требовал по телефону подмогу ОМОНа, усиленного саперным подразделением и снайперами.
"Горячая служба у ребят. Как у чикагской полиции в период "сухого закона", - вяло размышлял Сан Саныч. - Разве только тяжелых танков на вооружении нет". В его время так интенсивно оружием не бряцали. В лучшем случае вновь назначенному на должность оперативнику вручали списанный из армии "тэтэшник" или револьвер образца двенадцатого года и отправляли волку в пасть, не забыв напомнить, что по поводу каждого израсходованного патрона придется писать отдельный рапорт. Вот они и предпочитали не столько оружием - сколько головой. И навыками, преподанными во фронтовой разведке. И ничего, справлялись.
Сан Саныча вызвали к полковнику.

- В общем, так. По Мокроусову. Отсидел пять лет в колонии строгого режима п/я... Взысканий не имел. С производственными планами справлялся. Активно участвовал в общественной работе...
"Ну это все как раз ясно. Как божий день, - подумал про себя Сан Саныч, - с планами справлялся на сто два процента, потому что на него ишачили "мужики". Взысканий не имел по причине того, что все беззакония творил чужими руками. Активную общественную работу приписало лагерное начальство в благодарность за поддержание на подведомственной им территории образцового порядка и на случай возможной амнистии. Типичная характеристика для отбывающего по тяжелой статье. А вот почему пять лет вместо объявленных двенадцати? Вот это совершенно непонятно".
- Почему пять лет?
- Комиссован по здоровью. В связи с обнаружением тяжелой, не поддающейся лечению болезни.
Странно. Вчера, на трибуне, он не производил впечатление больного, страдающего неизлечимым недугом. Скорее избытком здоровья и административной энергии.
- Что дальше?
- Все. Через год после освобождения он умер.
- Как умер?
- Так и умер. Согласно приложенному свидетельству о смерти. От той болезни, по поводу которой был комиссован.
Это было уже совсем интересно. Чтобы покойник, отдавший богу душу несколько лет назад, выступал с докладом на торжественном заседании в должности Главы администрации!.. Или это все Сан Санычу пригрезилось? Или он тоже намедни, сам того не заметив, помер и присутствовал на юбилейном слете почивших душ, которым еще и сухпай в конце выдали для поддержания несуществующего здоровья?
- Все? Вы удовлетворены?
- Почти.
- Почему почти?
- Хочу попросить тебя, так сказать в виде исключения, переснять несколько фотографий из дела. Для мемуаров. Тем более что тех подсудимых уже давно нет.
- Ладно. Раз нет... Могу я еще чем-нибудь помочь своему старому учителю?
- Конечно. Например, дать машину для перевозки вещей. На новую квартиру...
Полковник насторожился. Машины и квартирный ремонт были его больной темой. Даже более больной, чем неискорененная в стране преступность. Кабы знать об этой ветеранской просьбе заранее, он бы мог попытаться куда-нибудь улизнуть. Например, на захват вооруженной банды рэкетиров. Или в отставку. А так расслабился, попался на виртуозно проведенном отвлекающем маневре. Лопухнулся, как сопливый стажер. Ну ветераны, ну что только не придумают, чтобы дармовым транспортом обеспечиться...
- Когда? - безнадежно спросил полковник.
- Что когда?
- Когда переезжать на новую квартиру будете?
- Когда куплю.
- Что купите?
- Новую квартиру...
С улицы, из первого встретившегося на пути телефона-автомата, Сан Саныч позвонил в районную администрацию.

- Скажите, пожалуйста, как давно работает наш районный Голова? - спросил он. - Нам очень понравилось его выступление на последнем собрании ветеранов. Мы бы хотели выразить ему нашу признательность...
- Три года, - ответил вежливый голос.
- А до того?
- Я точно не знаю. Но, по-моему, тоже в администрации. Другого района.
- А до того?
- Кажется, на производстве. Руководителем.
- Спасибо.
- Вам спасибо. За отзыв о работе администрации... Значит, три года. И до того года три в другой администрации. А до того несколько лет на производстве. А до того пять лет в колонии строгого режима. По приговору суда. За двойное убийство с отягчающими. А до того год за воровство. И два за хулиганство... Какая интересная и не типичная для управленческого лидера карьера. Или наоборот - типичная?
Вечером следующего дня Сан Саныч сидел в качестве случайного гостя в актовом зале районной администрации. На каком-то очередном торжественном собрании. Или чествовании. Или праздновании. Или поминовении. Не суть важно. Важно, что в президиуме находился подозреваемый. Он же Глава районной администрации, он же депутат какой-то там Думы, он же скончавшийся в результате долгой продолжительной болезни рецидивист Мокроусов.
Сан Саныч сидел в первых рядах, разложив на коленях фотографии и сличая их с оригиналом. В следственной практике эта операция называлась идентификацией. Подозреваемый идентифицировался плохо. Мешал его дорогой галстук, пиджак, окружение и должность. Все они свидетельствовали против участия подозреваемого в преступлении. "За" - говорили родинка, овал лица, форма ушей и носа, характерные привычки и интуиция сыщика. Интуиция и привычки были вторичны. Их в качестве аргумента никто бы не принял. А вот не подверженные изменениям абрис лица, разрез глаз и родинку... Их оспаривать было сложнее.
- Разрешите вас поздравить с вашим профессиональным праздником, - поздравлял докладчик аудиторию.
Аудитория хлопала.
С аудиторией Сан Санычу не повезло. В зале большей частью сидели женщины. Молодые. Может быть, ткачихи, может быть, воспитатели дошкольных учреждений. Среди их гладких физиономий и пышных причесок Сан Саныч ощущал себя сухофруктом, случайно попавшим в корзинку с только что собранными наливными яблочками.
- Хочу отметить ваш героический труд на ниве...
"И еще брови, - в свою очередь замечал Сан Саныч. - Брови: один в один".
Бурные аплодисменты...
Дома ветеран-разведчик сварил манную кашу и, покрошив туда хлеб и поедая все это, думал. По поводу Главы своей администрации. С которым он был лично знаком.
Что ж с ним делать? Выводить на чистую воду и досаживать на оставшиеся от приговора семь лет? Так он уже не Мокроусов. Он уже Петров. Который не может отвечать за деяния рецидивиста Мокроусова. И Мокроусов не может отвечать за Мокроусова, потому что умер. А покойников тащить на пересуд нельзя. Разве только на один - на Страшный. Но до него еще как до всеобщей, по всем статьям и срокам амнистии.
Может, доказать, что Петров не Петров, а Мокроусов, который похоронен много лет назад, но не умер и на основании этого посадить?
Только как доказать? С помощью горячего убеждения, красноречия и страшных, имеющих отношение к ближним родственникам клятв? Или портретного сходства того преступника и этого Главы, которое на первый взгляд уже не очень-то и сходство? Или того круче - эксгумации трупа и сравнения его с живым человеком? Но кого эксгумировать, если покойник не умирал? Скелет из могилы? Если, конечно, он там найдется. Так ведь захороненный мертвец с живым прототипом точно не совпадет. Потому что им не является.

Нет, это не подходит.
Тогда, может быть, сличения фотографий?
Это да. Это документ. И еще отпечатков пальцев, которые не меняются в зависимости от занимаемой должности. Только как подозреваемого притащить на сравнительную экспертизу? Как заставить сдать те пальчики?
Был бы беглый покойник бездомным бомжем, или рядовым отечественным инженером, или доктором каких-нибудь теоретических наук. То есть совершенно бесправным, с точки зрения высокопоставленных связей, гражданином. Тогда его еще можно было бы припереть к тюремной стенке. Но вряд ли это удастся сделать с Главой администрации, у которого полста служек на подхвате и не считано друганов-приятелей в самых высоких, в том числе правоохранительных органах! Тех, которые в обиду его дать могут и не пожелать! И скорее всего, по причине дружбы и общих интересов, не дадут!
Как такого умудриться притащить на допрос или на экспертизу, когда он из-за границы и из запредельно высоких кабинетов не вылазит? Попросить ныне правящего Премьер-министра или мэра в ходе производственного совещания поинтересоваться, не сидел ли их подчиненный лет так десяток назад в колонии особо строгого режима? За убийство двух законопослушных граждан.
- Нет? Честное слово? Честное благородное?
- Конечно, честное! Конечно, благородное! Век воли не видать!
- Ну тогда все обвинения снимаются. Как не имеющие под собой никаких оснований. Прозит!
Впрочем, и об этой малой услуге Премьера с мэром не попросить. Так высоко допрыгивать Сан Саныч не умел, даже когда был в полной физической и должностной силе "важняком". А теперь в гордом звании заслуженного, в масштабах отдельно взятого района, пенсионера - тем более. Теперь он мог только брюзжать и кропать жалобы на нерадивую службу продавцов ближайшего продмага и пьянство в рабочее время и за его счет вызванных им же для ликвидации аварии жэковских сантехников. Впрочем, без надежды на ответ и устранение течи.
А может, действительно - писать. Бумага не человек - все стерпит.
Вот только кому писать?
Лучше бы Президенту страны. Или сразу Генеральному секретарю ООН. Об отдельном должностном лице, как всеобщей экологической угрозе человечеству! На такой высоте у подозреваемого покровителей, наверное, не найдется.
Хорошо бы в ООН. Но на масштабы человечества Глава не тянет. От силы на район. В котором, правда, тоже отдельные представители человечества живут. Его составляющие.
Тогда остается прокурору. Который на то и поставлен, чтобы... Тем более все равно больше некому.
Сан Саныч взял чистый лист бумаги и написал все, что по данному вопросу знает. И в довесок все, что по тому же вопросу думает.
Написал - и... выбросил в мусорное ведро.
Какой прокурор станет заниматься давно сданным в архив делом, когда у него нераскрытых свежих "висячек" полный стол? Тех, за которые вышестоящее начальство чуть не ежеминутно против шерсти гладит. И грозит форменную фуражку вместе с головой отвинтить.
Никакой не станет. Тем более когда подозреваемый - из властей предержащих.

Глава администрации целого района! В котором тот прокурор, возможно, и

проживает.
Кому нужны лишние высокопоставленные враги?
Никому не нужны!
Кто станет заниматься делом, которое ничего, кроме должностных шишек, не обещает?

Никто не станет...
И значит не станет!
На том аминь и отпущение всех грехов. Подозреваемый оправдан за отсутствием присутствующих доказательств. Дело сдано в архив. Суд отправлен в бессрочный отпуск.
Ну то есть полный аминь! Такой, что дальше ехать некуда.
Сан Саныч доел кашу и лег спать. На спину. И сложил руки на груди. И не переворачивался всю ночь. Из принципа. В виде протеста против существующего на этом свете порядка вещей. Вернее, беспорядка. Вернее, беспредела.
Утром Сан Саныча вызвали в Совет ветеранов. И даже машину к подъезду подали. Наверное, посчитав, что своими ногами три квартала пройти ему уже будет не по силам.
- Зачем вызывают? - поинтересовался ветеран у водителя служебной "Волги".
- А черт его знает. Мне сказали привезти - я и везу. А кого и по какому поводу - не моего ума дело.
В Совете Сан Саныча провели сразу к председателю. И затворили дверь.
- Рад вас видеть, - радостно признался председатель.
"А чего это он рад меня видеть, если до того знать не знал?" - удивился Сан Саныч.
Но поздоровался. И руку пожал.
- Тут вот какое дело, - сказал председатель. - Мы ветераны...
Хорош ветеран, щеки, как у девицы на выданье. Впору спички об них зажигать, подумал Сан Саныч. На таком бы ветеране да целину вспахивать Чтобы бригаду тракторов "К-700" высвободить.
- Вы, извините, на каком фронте воевали7 - спросил Сан Саныч.
- Что?
- Я говорю, где воевали? На Втором Белорусском? Или, может быть, на Первом Прибалтийском? Вы в Корсунь-Шевченковской операции не участвовали?
- Я, видите ли, не воевал, - слегка стушевался главный ветеран. - Вернее не то, чтобы не воевал, но не воевал на фронте.
- А, так вы ветеран труда? Тот, который ковал победу в тылу.
- Не вполне так. Понимаете, я назначен, то есть выбран, председателем Совета ветеранов нашего района, чтобы защищать их интересы в вышестоящих органах...
- Ну и что, получается?
- Что?
- Защищать.
- Да. Конечно. Например, в прошлом месяце мы провели перерегистрацию всех орденоносцев, награжденных в период...
Так, понятно, воевать не воевал, служить не служил, но зато умеет перерегистрировать. И отчеты писать. Тоже дело. С которым дряхлый по причине возраста, многочисленных ранений, контузий и старческого склероза фронтовик, конечно, вряд ли справится. Обязательно что-нибудь перепутает или в президиуме не то ляпнет.
- ...кроме того, имея льготное налогообложение, наш Совет пытается, силами привлеченных ветеранов, зарабатывать некоторые суммы, направляемые на улучшение их материального положения...
Вот это уже горячей. Насчет льготного налогообложения. Это уже понятней. На льготное налогообложение стариков ставить нельзя. Впрочем, молодых тоже нельзя. Которые со стороны. Только проверенных, своих в доску ребят. Тех, что смогут использовать предоставленные им льготы с максимальной пользой.

- То есть, если я вас правильно понял, вы способны, когда появится такая необходимость, выделить всякому проживающему в районе ветерану, из тех заработанных средств, единовременную материальную помощь?
- Безусловно В том числе персонально вам. Причем в любой момент. Хоть даже сейчас, - многозначительно улыбнулся председатель, и глазки его забегали, как цифры на дисплее кассового аппарата.
- И сколько? - спросил Сан Саныч.
- Сколько пожелаете.
- У вас что, коммунизм, что вы каждому даете по потребностям?
- Не каждому. Только вам.
- Мне?
- Вам!
- А если я пожелаю слишком много?
- Сколько?
- Ну, например, трехкомнатную квартиру. С видом на мэрию.
- Квартиру? Трехкомнатную? Тогда мне надо посоветоваться... с членами Совета.
Председатель вышел. Как ошпаренный.
И отчего это вдруг такое внимание к нуждам ветеранов? - задумался Сан Саныч. Вернее, только одного ветерана? И почему именно его? Чем этот ветеран лучше всех прочих, проживающих на территории района?
Чем?
Похоже, только одним - личным знакомством с Главой администрации! Очень давним и очень близким знакомством.
Получается, что они вычислили его. Узнали.
Когда? На торжественном собрании? Или совещании ткачих, где он торчал, как одетый в бане. Неужели Мокроусов вспомнил его? Неужели узнал через столько лет? Тогда у него очень хорошая память.
В кабинет вернулся Председатель.
- Мы согласны. - сказал он. - Но только на двухкомнатную.
- Что от меня требуется взамен?
- Ничего. Ну то есть почти ничего. То есть форменный пустяк.
- Какой?
- Прекратить копать дело, которое давным-давно закрыто. И забыто.
Неужели они знают о моем визите к полковнику? И о фотографиях. Но откуда?
- О каком деле вы толкуете? В моей биографии было много запутанных дел. Если Совету ветеранов интересны дела, которые я расследовал, то я готов...
- Я говорю об одном деле. О том, о котором вы знаете, - жестко сказал председатель.
- Ну тогда я не против, - еще немного потянув кота за хвост, сказал Сан Саныч.
Председатель облегченно вздохнул.
- ...Если вы обеспечите двухкомнатными квартирами всех нуждающихся в улучшении жилищных условий ветеранов. Нашего района. А то неудобно как-то одному...

Председатель сцепил скулы.
- Послушайте, вы, наверное, не вполне осознаете, о чем идет речь...
- А о чем, действительно? Я так понял, о моих боевых воспоминаниях? На примере одного, отдельно взятого уголовного дела? Или о кампании по оказанию материальной помощи ветеранам района?
- Сука плешивая! - тихо пробормотал председатель.
- Что, что? - поинтересовался Сап Саныч. - Я не расслышал. Вы, кажется, хотели уточнить отдельные положения благотворительной акции вашего Совета?
- Сука старая! - повторил председатель, уже не шепотом, уже в полный голос. И посмотрел в глаза Сан Санычу.
Значит, так? Значит, игра пошла в открытую. Без реверансов! Значит, все можно называть своими именами? Тогда лучше на понятном им языке.
- Ты на меня, урка недозрелая, не зыркай, - спокойно сказал Сан Саныч. - И зубками от злости не скрипи. А то ненароком сотрешь клыки до самых десен и нечем станет тюремную пайку хавать. Придется на жидкий продукт переходить. Который для авторитетного вора не в масть.
- Ах ты гнида!
- А ты что думал, "шестерка", что я твоего пахана испугаюсь? Что затрясусь мелким бесом и из рук его поганых отступную приму? Пусть даже не деньгами, а квадратными метрами. Так не приму. Потому что не надо. Ни к чему мне лишние жилищные метры. Мне, в перспективе, двух аршин за глаза. Тех, которые всем совершенно бесплатно положены. Уяснил?
- Дурак ты, дед! Тебе эти аршины райскими кущами покажутся. Если мы за тебя всерьез возьмемся.
- Это я не спорю. В этом деле вы мастаки. Только едва ли у вас что получится. Человек я старый, болезненный, чуть что в обморок падаю. Или с сердечным приступом. Так что особо вам на мне не разыграться. Не по возрасту мне с вами задушевные беседы вести.
- А это мы посмотрим.
- Пугаете?
- Предупреждаем. Или через два дня ты, дед, примешь наши условия или...
- Что или?
- Увидишь. Если успеешь...
- Все?
- Все!
- Ну тогда большое спасибо вашему Совету от лица ветеранов МВД и меня лично, - душевно сказал Сан Саныч.
- Чего? - насторожился урка-председатель.
- Не чего, а за что. За заботу о нуждах и чаяниях бедствующих пенсионеров. За самоотверженную работу в сфере распределения и перераспределения принадлежащих им материальных благ. И еще за душевный разговор.
- Шут гороховый!
- А вы все-таки подумайте о моем встречном предложении, - напомнил Сан Саныч.
- О каком это?
- Об улучшении жилищных условий ветеранов нашего района...
Спустя два дня Сан Саныча вызвали в жэк. По поводу задолженности по внесению коммунальных платежей.

- Дронов? - строго спросила жэковская бухгалтерша.
- Дронов, - честно признался Сан Саныч.
- Что же вы, гражданин Дронов, вытворяете! А еще пожилой человек.
- Вообще-то я уже давно ничего не вытворяю. И именно по той самой причине, о которой вы сказали выше.
- А какая была выше? - не поняла бухгалтерша.
- Та, о которой вы упомянули ранее.
- Что вы такое говорите? Что вы меня путаете. Тут все! - психанула бухгалтерша. - И почему вы шесть месяцев не платите за квартиру? Вам что, закон не писан!
- Здесь какая-то ошибка. Я не имею привычки задерживать с оплатой, - попытался разъяснить истинное положение дел Сан Саныч.
- Все вы так говорите. И все равно не платите!
- То есть вы хотите сказать, что я вас обманываю?
- Я ничего не хочу сказать. Я вижу вас в списке должников. И все!
- Но я же не должник.
- А кто вас разберет!
- И что мне в данной ситуации делать?
- Ничего. Придите сегодня к концу рабочего дня, часов в шесть. Я попробую разобраться.
В шесть часов Сан Саныч стоял перед бухгалтершей. Как лист перед травой.
- Дронов?
- Дронов.
- У вас все в порядке.
- Что?
- То, зачем вы приходили. В общем, все в порядке.
- Откуда вы знаете, что в порядке?
- Потому что у меня здесь отмечено. Галочкой. Против вашей фамилии. У вас все в порядке.
- Но вы же говорили, что у меня шестимесячная задолженность.
- Ах, задолженность? Точно! Нет, нету задолженности. Это ошибка получилась. Вас не в тот список внесли.
- Но как же так?
- Все, Дронов. Идите. Не до вас мне, - замахала бухгалтерша руками и, когда посетитель вышел, пожаловалась соседке по столу: - Ходят тут по два раза на дню, работать мешают.
- Это точно. Вообще кабы не эти жильцы... Сан Саныч шел домой тихо, про себя возмущаясь плохо организованной работой жэковских служб. То чуть не повесткой вызывают, то говорят, все в порядке.
Перед аркой, ведущей в его двор, он придержал шаг.
Что-то ему не понравилось в окружающем пейзаже, но, что конкретно, он не понял. Возможно густой, на всем обозримом пространстве, сор.
- Лучше бы за дворниками следили, чем жильцов туда-сюда без толку гонять, - проворчал под нос Сан Саныч, входя под свод арки. - Тоже мне работники. Скоро в дом, не имея болотных сапог, пройти будет невозможно. А квартплату им выдай. Дня не просрочь!

Сзади поперек входа в арку, чуть не вплотную к стенам домов, притерлась грузовая машина. И встала.
И эти туда же. Ездят, где захотят, встают, где придется, проходы перегораживают...
Ну вот зачем он тут остановился? Ведь поблизости нет ни одного магазина, куда можно было бы разгрузить товар. Он что, специально посреди дороги встал? Чтобы пешеходам жизнь усложнить? Чтобы досадить им лишний раз?
Навстречу Сан Санычу с другой стороны арки двинулись двое молодых парней.
"Вот как они теперь будут обходить этот грузовик? - пожалел незнакомых ему ребят Сан Саныч. - Он ладно, успел пройти, а вот как им из положения выходить? В обход идти? Или под днищем на брюхе проползать? В чистой одежде".
Парни приближались, оживленно и весело о чем-то переговариваясь.
Черт, может, я зря брюзжу? Может, это просто возраст сказывается? Эти вон, которые лет на сорок помоложе, идут и в ус не дуют. Плевать им на нерадивых водителей и поставленные поперек дороги машины. Не раздражают их такие пустяки.
Парни подошли вплотную.
- Папаша, у вас закурить не найдется? - спросил один из них. - Согласны даже на "Беломор".
- Нет, ребятки. Я с куревом завязал. Лет двадцать назад.
- Ну тогда извиняйте за беспокойство, - сказал парень и засунул правую руку в карман. И быстро оглянулся по сторонам.
"А зачем он оглянулся? И руку сунул? - вдруг подумал Сан Саныч. И посмотрел не вперед, туда куда собирался идти и где машина выход перекрыла, а назад. - И зачем машина встала там, где нет магазинов?.."
Со стороны входа в арку показалась еще одна фигура. И остановилась. И еле заметно кивнула головой.
Так: машина перекрывает вход, отсекая тем случайных прохожих. Другой вход блокирует "наблюдатель", двое - ладят дело - совсем в другом свете увидел Сан Саныч выстроенную грузовиком и тремя случайными фигурами мизансцену.
И что они хотят? Кошелька? Или жизни? Если кошелька, то это ни к нему. Чем можно разжиться у престарелого пенсионера, кроме пенсионной книжки? Значит, за жизнью. За его жизнью! Значит...
- Ну, прощевай, папашка, - сказал ближний к нему парень и быстро, без замаха, ударил кулаком в лицо. Кулаком левой руки.
Левой! Значит или левша, или...
Сан Саныч отшатнулся. Но не лицом, не так, как подвергшийся случайному нападению прохожий, а как бывший фронтовой разведчик - корпусом назад и вбок. Как разведчик, который участвовал не в одной рукопашной схватке на нейтральной полосе и имел возможность на практике усвоить простейшее правило, гласящее, что прямая угроза это не всегда основная угроза, а иногда только отвлекающий маневр. А кто того правила не понял, тот остался лежать на той нейтральной полосе с эсэсовским кинжалом в подреберье.
Сан Саныч правильно рассчитал прием противника, но не рассчитал своего возраста. У нападавших на него молодых ребят реакции были лучше.
Сверкнувший в полумраке арки нож достал его раньше, чем он успел уйти из-под его удара. Стальное лезвие пробило ткань плаща и ткань и подкладку пиджака и рубаху и вонзилось в тело. В тело Сан Саныча. Глубоко. Туда, где должно было располагаться сердце.
Где-то далеко закричала женщина. Но ее голоса Сан Саныч уже не слышал. Он почувствовал разрывающую грудь боль, увидел падающую навстречу его глазам мостовую и больше не видел и не чувствовал ничего.
Он стоял на лесной поляне, в армейском, второго срока ношения обмундировании пред строем своих, давно погибших товарищей. Стоял нынешний, семидесятилетний. Пред ними, навсегда молодыми. Стоял и чего-то ждал. Наверное, команды.

- Рядовой Дронов! - окликнул его подошедший сбоку старшина Дзюба, погибший в сорок третьем при переправе через безымянную белорусскую речку.
- Но я не рядовой. Я подполковник, - хотел поправить его Сан Саныч. Но не поправил. А ответил коротко и точно. Как предписывалось Уставом. - Я!
- Встать в строй!
- Есть!
И Сан Саныч шагнул. И встал в строй. В строй давно умерших и все еще молодых однополчан. И почувствовал там себя очень хорошо. Своим среди своих.
Сознание возвращалось долго. И с болью.
- Саныч, ты слышишь меня? Ты слышишь? - доставал, тревожил его чей-то далекий голос. - Ну скажи что-нибудь.
Его строй, его рота уходила куда-то вдаль. Он тянулся за ней, он пытался бежать, но не успевал, но пробуксовывал вдруг ставшими неподъемными ногами. Его рота уходила. Уходила без него.
- Ну Сан Саныч. Ну открой же глаза. Ну скажи хоть что-нибудь.
- Надоели вы мне все. Липучки!
- Ну вот видишь! Видишь, как славно! Видишь, как хорошо! - затараторил голос. Знакомый голос. Голос Бориса.
- Ну что? - спросил кто-то еще.
- Очнулся.
- Ну и слава богу.
Больничная палата. Белые стены. Белые халаты. Склоненные лица.
- Где я?
- На этом свете.
- Это я понял. Где конкретно?
- Вторая городская больница. Хирургическое отделение.
- Сколько я здесь?
- Трое суток.
- Выпить есть?
- Чего выпить? - не понял стоящий в изголовье доктор.
- Лучше бы спирта.
- Не обращайте внимания. Госпитальные рецидивы, - попытался замять возникшую неловкость Борис.
- Это когда это в госпиталях послеоперационным больным спирт давали?
- Давно. В сорок втором.
Сан Саныч попытался приподняться, но лишь застонал от боли и осел обратно на подушку.
- Эй, вы что это делаете, больной, - забегали, засуетились вокруг койки сестры.
- Доктор, когда я смогу выписаться?
- Экий вы быстрый. У нас более молодые пациенты неделями лежат.
- Я неделями не могу.
- Почему это?

- Доктор, можно вас на минутку, - тронул врача за локоть Борис.
- Зачем?
- Хочу попросить вас об одной услуге.
- Какой?
- Оставить нас с больным вдвоем. С глазу на глаз. Очень надо.
- Что вы здесь за комедию такую устраиваете, - возмутился доктор. - Зачем мне уходить? Зачем оставлять одних?
- Для конфиденциальной беседы. Понимаете, я его единственный наследник...
- Что?!
- И меня не вполне устраивает составленное им на мое имя завещание. Так вот, я хотел бы кое-что уточнить по данному вопросу. Пока еще есть возможность. Но так, чтобы посторонние уши ничего не слышали.
- Вы что, серьезно? - с недоумением, переходящим в раздражение, спросил доктор.
- Он серьезно, - ответил Сан Саныч. - Он самый серьезный человек, которого я когда-либо видел в жизни. Выйдите, доктор. Иначе он вытащит в коридор меня. Вместе с кроватью и этими вот трубочками. Очень вас прошу!
Врач только головой покачал. И вышел.
- Рассказывай, - первое, что сказал Борис, когда закрылась дверь.
- О чем?
- О том самом! О том, по какому такому поводу ты загремел на эту вот коечку.
- По самому рядовому. Типичному для современной действительности. Шел домой, напоролся на хулиганов-курильщиков, для которых у меня не нашлось лишней сигареты. Отчего они сильно осерчали. И выразили мне свое неудовольствие.
- Это ты санитаркам рассказывай, которым из-под тебя судно выносить. И пожалостней. Чтобы они не забывали облегчать участь жертвы случайного бандитизма. Хотя бы три раза в день. Что случилось?
- Я сказал все.
- Ты что меня за идиота держишь? По-твоему, я не умею отличить поножовщину распоясавшегося хулигана от хорошо поставленного удара профессионала?
- А отчего же я тогда жив, если это профессионал был?
- Оттого, что преподанные немцами уроки не забыл. Впрочем забыл, иначе бы и этой царапины избежал.
Ладно, Саныч, хватит комедию ломать. У тебя нож в сантиметре от сердца прошел. А в следующий раз не пройдет. Кому ты на этот раз дорогу перебежал? Только не надо меня жалеть, отгораживая от своих темных дел. Я все равно от тебя не отстану. Все равно до истины докопаюсь. Только лишних дров наломаю.
Кому понадобилось тебя ликвидировать? Ну! Колись, пока я из тебя все шланги не повыдергивал! Кто этот злодей, что хотел лишить нас твоей драгоценной жизни?
- Глава районной администрации, - честно признался Сан Саныч.
- А не президент? Не министр всей обороны? Может, у тебя на фоне общей анестезии разыгралась мания величия? Зачем тебя убивать районному Голове? Вы что-то с ним не поделили стоя в очереди за мясом? Или у вас оказалась одна любовница на двоих9
- А он не Глава администрации.
- А кто?

- Рецидивист и убийца. С двадцатилетним стажем.
- Нет, похоже я был не прав. Это не мания величия. Такого бреда сумасшедший придумать бы не смог. Это похоже на правду. Рассказывай...
Когда врач вернулся в палату, он увидел раскатывающего матрас на соседней с послеоперационным больным койке Бориса.
- Как это понимать? - удивился он.
- Что?
- Вот это. Это ваше здесь хозяйское расположение.
- Ах, это, - показал Борис на койку. - Согласитесь, не могу же я жить здесь стоя! Я же не лошадь. У меня ноги затекут.
- А почему вы должны здесь жить?
- Потому что я опасаюсь, что при моем отсутствии тут могут объявиться другие наследники.
- Немедленно выйдите отсюда!
- Но ведь родственникам разрешается находиться рядом с тяжелым больным?
- Но только близким родственникам. И в виде исключения!
- Значит, считайте меня его женой. Или мамой. Или сыном. Или чертом лысым, на которого распространяется это исключение. Короче, так, доктор, я за порог этой палаты не выйду. Ни добровольно, ни принудительно, ни даже под общим наркозом! Я останусь здесь. И буду находиться здесь, покуда этот больной не поднимется на ноги.
Если вы не способны удовлетворить мою просьбу своими силами, если вам требуется на то согласие вашего начальства, то я до этого начальства доберусь. Хоть до самого министра здравоохранения. И это разрешение добуду. Но вместе с приказом об отстранении вас от занимаемой должности. Как должностного лица, не способного принимать самостоятельные решения...
- Зачем вам это надо? Если по-честному, - устало спросил доктор.
- Затем, чтобы этот пациент не попал на операционный стол вторично. С тем же самым диагнозом. Это если по-честному.
- Вы предполагаете находиться при нем постоянно?
- Нет. Только во время своей вахты.
- А после?
- А после с ним будут находиться другие медбратья. Примерно такие же, как я. И, кстати, доктор, в заключение еще одна маленькая просьба: пожалуйста, не назначайте для проведения инъекций данному пациенту вновь принятых на работу медсестер. И стучитесь в дверь, прежде чем надумаете ее открывать...
Борис собрал всю команду.
Анатолия.
Семена.
Федора...
- В общих чертах о том, что произошло, вы знаете, - сказал он. - О порядке дежурств - тоже. Я думаю, эти ребята на достигнутом не остановятся и попробуют довести свой план до конца. Но в больницу сунутся вряд ли. Скорее всего дождутся выписки больного.
- Зачем же тогда устанавливать дежурство?
- На всякий случай. Чтобы не вызывать у них соблазна легкой добычи.
- А если они все-таки придут?

- Занять круговую оборону и удерживать позиции до подхода основных сил.
- С помощью чего? Использованных одноразовых шприцов? Или банок из-под анализов?
- Штатного огнестрельного оружия. Газового. И еще того, которое случайно подобрали на улице и несли сдавать в милицию, но по дороге задержались, зайдя в больницу навестить своего старинного приятеля. Вот этого. Понятно?
- Понятно.
- Но это пока только тактика. Охрана объекта от проникновения внешнего противника. Соответственно стратегия - уничтожение данного противника с целью исключения возможности его проникновения на охраняемую территорию. Полное. Чтобы раз и навсегда.
- Площадная чистка?
- Нет, ликвидация штаба. И дезорганизация личного состава. В общем, войска сами разбегутся, когда мы голову снимем.
- Всђ? Можно расходиться по домам?
- Нет. Теперь предлагаю разобрать диспозицию... Все подозрительно переглянулись.
- Значит, так: противник известен. Местоположение командного состава определено. Ближайшие оперативные цели не вызывают сомнения. Не вполне ясен численный состав, вооружение, месторасположение отдельных подразделений и степень взаимодействия с соседями справа и слева. Как, впрочем, и наличие или отсутствие данных соседей. Считаю целесообразным, с целью уточнения отдельных моментов в диспозиции противостоящих сил, в свете ранее предложенного мною стратегического плана, провести глубинную разведку в тылу противника силами имеющегося в наличии личного состава.
- Ты бы не выдрючивался, а по делу говорил. Тоже мне, маршал Жуков нашелся, - остановил Бориса Семен.
- Хорошо, скажу по-простому. Как для не искушенных в военной науке. Так вот: имея в распоряжении таких старых маразматиков, как вы, я бы в разведку не пошел. Но других все равно нет. Поэтому, не снимая намеченных долгосрочных целей, я вынужденно отказываюсь от активных боевых действий, ограничиваясь сбором информации путем наблюдения, прослушивания и подслушивания. Чтобы потом, когда уточнится направление главного удара, найти кого помоложе, поумнее и половчее. С кем не стыдно будет в атаку пойти.
- А если не так глобально? В пределах задач роты? И по возможности без словесного недержания.
- Для неспособных мыслить стратегически?
- Для неспособных...
- Тогда совсем просто. Как лычка на мундире. Защита от вражьих посягательств на жизнь Сан Саныча - раз. Сбор дополнительной информации о противнике - два. И борьба с проявлениями позднего старения, чтобы не рассыпаться мелким песком до момента начала реальных боевых действий, - три.
А там, глядишь, Саныч подоспеет. В конце концов, это его операция, ему и решать, что дальше делать. Карать или миловать...
- Могу взять на себя архивы. У меня остались неплохие связи в милицейских кругах, - предложил Семен. - Покопаюсь в делах, может, еще что-нибудь интересненькое всплывет.
- А я наведу справки по нынешнему состоянию дел интересующего нас объекта, - поднял руку Федор. - Финансы, люди, связи и все такое прочее.
- Ну а я, с вашего разрешения, потолкую с "авторитетами". Они много чего интересного могут знать. Что другим неизвестно, - вызвался Анатолий.
- Ты думаешь, они будут с тобой говорить? С оставшимся не у дел отставником?

- А это смотря как говорить. С кем говорить. И о чем говорить.
- А что тогда остается мне? - недоуменно спросил Борис.
- Тебе? Разрабатывать общую стратегию. И намечать направления главного удара. Кто-то же должен думать о самом главном.
Сан Саныча выписали через месяц. Вернее, он, как в давние фронтовые времена, сбежал из госпиталя под присмотр родного подразделения. Из ближних тылов - на передовую. К своим, с которыми сжился, боевым товарищам.
- Ну как? - интересовались окопные соратники здоровьем не безразличного им пациента.
- Как невеста после первой брачной ночи. То есть вроде еще больно, но уже и хорошо, - бодрился Сан Саныч.
Врал, конечно. Хорошо не было. Было только больно. Немолодой. Как на собаке уже не заживало. Да и инструмент, который применили против него, не вполне напоминал тот, которым действует жених против невесты.
На том вопросы о здоровье и исчерпались. Каждый сам волен решать, где ему лучше вылеживаться - в санбате или во взводном блиндаже. Это дело сугубо добровольное.
- Теперь, что касается нашей проблемы, - начал вводить в курс дела отсутствующего две недели на передовой бойца Борис.
- Моей проблемы... - поправил Сан Саныч.
- Нашей проблемы! - повторил, как отрезал, Борис. - И лучше к этому вопросу больше не возвращаться. Надеюсь, я выражаю общее мнение?
Все согласно кивнули. И Сан Саныч. Потому что против своего подразделения, в отличие от того, что по ту сторону линии фронта, не попрешь.
- На сегодняшний день наши диспозиции выглядят следующим образом: клиент твой действительно не Глава, а подарок. Причем тот еще подарок. С тройным дном.
- Я же говорил...
- О чем ты говорил - это титульный лист к большому уголовному тому. И даже то, что мы совместными усилиями накопали, тоже, похоже, не весь текст. Так - отдельные, наугад взятые страницы. Крут клиент оказался. Очень. Что твое страусиное яйцо среди сваренных всмятку воробьиных.
- А если подробней?
- Не одно только звенигородское дело за ним числится. Но и еще кое-что. И тоже не из самых сухих.
- Что?
- Висячка по вооруженному ограблению сберкассы. Происшествие по тем временам всесоюзного масштаба. Два смертельно и один тяжело раненный. Преступников тогда, несмотря на персональную ответственность начальника управления, не нашли. Деньги тоже.
- А почему же вы решили, что это он?
- Потому что несколько лет назад один раскаявшийся по идейным соображениям зек дал против него показания.
- И что?
- И ничего. Кого сейчас могут интересовать трупы двадцатилетней давности? Тем более в сравнении с нынешней криминальной пальбой та представляется игрой детсадовцев в казаки-разбойники с использованием пистонных пистолетов. Теперь даже разборки с применением гранатометов рядовое событие. Ну и, кроме того, главных героев тех дел давно нет в живых: двое расстреляны, один согласно официальной версии умер от тюремных болячек. К чему мертвяков ворошить?
- Это все?

- Нет, не все. Как минимум еще один труп, лежащий вместо него в могиле. Итого пять установленных убийств и три попытки.
- Почему три?
- По одному тяжело раненному в тех, давних ограблениях и еще твой эпизод. Или ты сам, на кухне, когда картошку чистил, споткнулся и на нож грудью упал?
- Теперь все?
- Из известного все. Хотя, уверен, реальный список не исчерпан. Плюс современный джентльменский набор: финансовые махинации, спекуляция в особо крупных, связь с криминальными структурами района и города...
- Не связь. Связь - мелко. По оценке моих "знакомых", этот Глава района - действительно Глава. Реальный.
- Есть доказательства? Какие-то факты?
- Какие факты? Кто мне даст факты? Так, общие соображения по поводу... Из уважения к старому знакомому. В виде частного, не под протокол, мнения.
- А может, твои приятели из желания услужить тебе чего лишнего наговорили?
- Может быть. Только отчего у него в районе самые низкие показатели по тяжелым преступлениям? Рядом, за чертой подведомственных ему кварталов, палят из всех стволов, что на твоей Курской дуге. А у него - как в женском монастыре. Тишь, гладь да божья благодать. Что же уголовники на его территории разборки не чинят? Или у них там интереса нет? Или их интерес на эту территорию не допускают?
- А может, у него милицейская служба так поставлена, что криминал шелохнуться боится? Может, у него заповедник честного предпринимательства и высококультурных, между проживающим населением и преступным элементом, отношений?
- Ну да, и ежедневные поборы с киосков, магазинов, гостиниц и даже бабушек, продающих в переходах семечки. И неопознанные трупы на окраинах соседних районов. Я, прежде чем говорить, извините, справки навел. Насчет той тишины. Очень она гробовая оказалась. Как на кладбище.
- Вот такого неоднозначного гражданина ты, Саныч, не подумав, задел. За живое.
- Ладно, в следующий раз буду думать. Выбирать. Биографией интересоваться.
- Уж сделай одолжение.
- Сделаю. А пока вы скажите, что дальше делать решили?
- А решать тебе. Ты этот хвост за собой притащил, тебе от него и избавляться.
- Сам он, я так понимаю, не отпадет?
- Сам - нет. Ты ему так поперек горла встал, что если не выплюнуть - то задохнуться. В двух качествах одновременно один только ты его и знаешь. Я думаю, что даже ближайшие сподвижники считают его талантливым выходцем из народных масс. Самоучкой. Хоть не из молодых - да ранних. А все прочие эпизоды его бурной биографии для них тайна, покрытая мраком. Поэтому отступать ему, кроме как обратно к стенке, некуда. И, значит, в покое он тебя не оставит, пока урну с твоим прахом в руках не подержит.
- Тогда, может, мне их условия принять? Пока моя голова в цене.
- Принять можно. Только они тебя все равно шлепнут. И именно из-за цены. Дороже ты стоишь, чем трехкомнатная квартира. Намного. Да и время торговли, сдается мне, уже вышло. Деньги из оборота изъяты, в ход пошли ножи.
- Грустно.
- Да уж чего веселого.
- Остается обращаться за помощью к коллегам В милицию, в прокуратуру, в суд...

- Обращаться можно. Только что ты скажешь? И что докажешь? Он, нынешний, вне подозрений. Своими руками никаких преступлений не совершает. Живет легально, всячески заботясь о благе проживающего в районе населения. В том числе тебя. Всегда на виду. С утра до вечера в президиумах сидит. С вечера до утра - в саунах. Где городским прокурорам, судьям и прочим небесполезным начальникам спинки трет. А прокуроры, судьи и начальники его района - ему трут... С мылом.
И по всему потому слушать тебя, рядового пенсионера, никто не станет А если, вдруг, по недоразумению станет, то прежде, чем успеет дослушать, ты, как опасный свидетель, под шальной "КамАЗ" на светофоре угодишь. Или сорвавшийся с тормозов асфальтовый каток. Или того проще, подъедет к твоему подъезду белая машина с красным крестом, и белые братья доставят тебя в загородный пансионат для буйнопомешанных психов с диагнозом - мания преследования на почве многолетнего хронического алкоголизма. И пекущиеся о твоем здоровье врачи навтыкают тебе аминазина так, что ты точно сумасшедшим станешь и по той причине ни одного своего порочащего свидетельства повторить не сможешь.
- Так печально?
- Нет, еще печальней. Боюсь, если они заподозрят, что ты, по своей природной трепливости, что-нибудь лишнее сболтнул своим друзьям, то бишь нам, то аминазин в промышленных масштабах принимать придется уже нам всем. Хором. Причем одним одноразовым шприцом во все задницы.
А они это непременно заподозрят, если вдруг ты, по идейным соображениям, начнешь кропать налево и направо порочащие власть заявления. А мы их, по причине твоей ограниченной трудоспособности, по адресам разносить.
Так что лучше тебе в нынешние органы правобеспорядка не соваться. Чтобы лишнюю муть со дна не поднимать.
- А я в органы правопорядка соваться не стану, - сказал Сан Саныч. - И воду не замучу.
- Куда же ты тогда пойдешь?
- Очень недалеко. К вам. И к себе. К нам! Надо же выручать старых друзей, раз они через меня в такое грязное дело вляпались...
- А не рискованно? - спросил Семен, вникнув в план.
- Не рискованней, чем, не умея плавать, через Днестр в полной боевой выкладке переплывать, - напомнил эпизод из далекой боевой юности Анатолий.
- Так ведь чуть не утоп.
- Так ведь не утоп.
- Семен не тонет...
- А если клиент не испугается? Если раскроет подставу? И удила закусит?
- Не раскроет. И не закусит. Это он только снаружи такой смелый, такой непробиваемо начальственный. За счет уворованных кабинета и костюма. А внутри все тот же типичный, всего боящийся, от всего шарахающийся зек. Каким всю жизнь и был. Его только из кресла на нары пересадить, а дальше все само собой пойдет. Самокатом. Как по сливочному маслу...
Можете поверить. Я их психологию изучил, как винтовку Мосина. Имел возможность за столько-то лет. Это они вначале выкореживаются, изображают из себя неприступных, что твоя гора Эверест, бугров. На упряжке кривых коз не подъедешь. А чуть только в привычную обстановку погрузятся, парашки понюхают, тюремной баланды похлебают - враз людьми становятся. Такими, что любо-дорого смотреть. И разговаривать. С глазу на глаз, а не по одному только мобильному телефону.
- Это он верно говорит. Кабы тому районному Голове в тюрьму сесть, хоть на дней несколько, он бы на порядок сговорчивее стал.
- Как же ему тюрьму обеспечить? Это же не кинотеатр. Кто его туда с улицы пустит? Без санкции Прокурора?
- А без Прокурора! В частном порядке. Как сейчас модно. Есть у меня одна такая на примете. Бесхозная. Которую за ненадобностью тюремное ведомство оставило до лучших времен. Которые так и не наступили. В общем все, как всегда, в нашем благословенном отечестве. Вначале ее вэвэшники с собаками охраняли, потом вольнонаемные сторожа, потом бабушки-старушки из близрасположенных местных деревень, а потом - никто.

Тюрьма, конечно, так себе. Развалюха. Без окон, без дверей, электро- и водоснабжения. Но нам ведь не техническое состояние ее входяще-выходящих коммуникаций важно, а оказываемый на подследственного морально-психологический эффект. А с этой стороны все в порядке. Заборы, двери, засовы, решетки, затхлый дух. Все как в лучших западных кинофильмах Аж мороз по коже дерет.
- Но это же только стены. А охрана? А соседи по камере?
- Какие соседи, когда дело идет об особо опасном беглом рецидивисте? Такого, и вдруг в общую камеру помещать? Чтобы он с подельниками через тюремный телеграф договорился? Или бунт поднял? Или заложников взял? Или еще чего дурного учудил? Нет, только в одиночку. На весь срок предварительного заключения. В качестве превентивной меры.
- Но охрана?!
- А что касается охраны, костюмов, бутафории, звука-света и прочих сценических эффектов, создающих иллюзию реальности, то это я могу взять на себя. У меня внук Сережка очень на такие дела способный. На трех киностудиях сразу работает. Клипы снимает. Ему это дело только в радость.
- А деньги?
- На что?
- На ремонт, охрану, бутафорию... Сложимся пенсиями и купим полторы банки краски?
- Зачем деньги? Деньги не нужны. Мне Сережка те руины сам в порядок приведет. И заборы, и ворота, и коридоры. И те, что нужно, камеры отреставрирует. И еще нам за все это приплатит. Как за поиск перспективной съемочной натуры. Это же для него не тюрьма брошенная - это же золотое дно! Клондайк! Он же туда всех наших "звезд" по одному перетаскает. Сотню клипов снимет на одном и том же пейзаже. Это же сейчас для нашей эстрады самый ходовой фон. Тюрьма-то! У них же все песни про это. Даже если про неразделенную любовь. Он же наших "звезд" из этих отреставрированных камер за уши не вытянет. Даже силами надзирателей-статистов. Они же там изнутри закрываться станут, чтобы их раньше времени на улицу не выгнали! А вы говорите деньги...
- Ты так все расписываешь, что эти тюремные руины нам впору самим в аренду брать. С целью обогащения.
- Нет, нам это дело не потянуть. У них там в шоу-бизнесе контингент тяжелый. И разговор такой, что непривычного человека с ног сшибает. Как при минометном взрыве. Я как-то раз на съемках присутствовал, послушал. Там надо психику дубовую иметь, чтобы умом в первые полчаса не тронуться. У нас такой нет. Мы общением с убийцами-рецидивистами изнежены...
- Ну хорошо, допустим, тюрьма у нас есть, и отдельная, со всеми удобствами и видом на внутренний двор камера, и даже охрана. Все есть! Кроме самого главного. Кроме сидящего в той тюрьме и в той камере зека!
- Да, с главным героем у нас напряженка. Добровольно он туда не пойдет. А дублером его не заменить.
- Может, мы его туда силком?
- Скажешь тоже, силком! Наших сил осталось - дай бог отсюда до туалета добрести. Если ветра не будет.
- Тогда хитростью.
- Какой?
- Какой-нибудь, в которую он, безусловно, поверит.
- Ну да, скажем, что его в той камере ждет полномочный посол Республики Бурунди. С верительными грамотами и подарками. Или пошедший по грибы и заблудившийся городской Голова.
Не заманить его туда, куда он сам не пожелает ехать. А туда, куда пожелает, он поедет в сопровождении своей камарильи. С которой нам не совладать.

Замкнутый круг!
Все безнадежно замолчали.
- А если не силой и не хитростью? - вдруг сказал Сан Саныч.
- А как же тогда?
- Обычно.
- Как так обычно?
- Так как положено в правовом государстве.
- ???
- С помощью закона! Против которого не пойдешь!
Все добытые документы разложили на столе. Веером.
- Это образцы удостоверений, это ордеров, это бланков протоколов...
- Красиво бумажки делать стали. Научились. Любо-дорого смотреть. Как на рекламу женских колготок. Или на сами колготки. Которые на ногах.
- Да, эффектно. Мы в свое время тетрадными листами со штампом обходились.
- Те времена кончились. Теперь всякая организация в первую очередь бланки заказывает. С золотым тиснением. А уж потом все прочее.
- Ладно, пустые документы мы добыли, а дальше-то что?
- Дальше впишем в них требуемые фамилии. И вклеим нужные фотографии.
- А печати?
- Перерисуем с помощью подручных средств. У меня в пятьдесят втором один подследственный по делу проходил - народный умелец, так вот он с помощью разрезанного надвое крутого яйца мог в полчаса газетную передовицу вместе с фотографиями перекопировать. От настоящей не отличишь. А уж печати отшлепывал - как печатный станок.
- А ты рецепт списал?
- Списать не списал, но технологию в общих чертах запомнил. Значит так: берется куриное яйцо среднего размера, варится четыре с половиной минуты в подсоленной воде...
- Бросьте заниматься самодеятельностью, - прервал треп Анатолий. - Тоже мне фальшивомонетчики нашлись. Вы на ваших крутых яйцах сгорите в первую минуту.
- Не на наших. На куриных яйцах, - поправил Семен.
- В общем, решим следующим образом: сейчас я заберу все эти ваши бланки, оттиски печатей и требуемые фамилии, а завтра принесу готовые ксивы.
- Сам, что ли, нарисуешь?
- Специалисту отдам. Высококвалифицированному. Который большой мой должник по одному десятилетней давности делу. Раньше, пока я на службе состоял, обращаться к нему было как-то не с руки. А теперь - почему бы и нет. Так сказать, в частном порядке. По-приятельски.
- А он не капнет? Должник тот?
- Ему на нас капать - себе вредить.
- А согласится?
Анатолий только недоуменно плечами пожал. Как, мол, может не согласиться - когда приятель.
- Ой, мужики, сгорим мы на этих фальшивках. Синим пламенем! - вздохнул Федор.

- Не каркай!
- Да пусть хоть закаркается. Кто нам что сделает, даже если за руку поймает? Реального состава преступления здесь - дохлый кот наплакал. От силы - мелкое хулиганство, которое при нашем-то возрасте ненаказуемо. Даже пятнадцатью сутками. Вы что думаете, что найдется дурак-следователь, способный наше дело к производству принять? Чтобы с полоумными стариками общаться? Которых допрашивать надо не иначе как с бригадой приданных медицинских работников. Чтобы они в ходе беседы от волнения концы не отдали. Да он лучше десять "висяков" возьмет.
- А если вдруг?..
- А "если вдруг" - закосим под коллективное помешательство на фоне прогрессирующего старческого маразма. Мол, впали в детство и вообразили себя действующими Пинкертонами. Робин Гудами, борющимися за светлые идеалы социализма.
- А документы?
- А документы купили на Птичьем рынке. У одного дядечки, которого по причине склероза в упор не помним. Но можем попытаться опознать, если они сделают облаву...
- Это верно. С точки зрения отправления правосудия мы бесперспективны, как новорожденные младенцы. Навару никакого - а хлопот полон рот. Любое следствие в самом начале рассыплется. А если не рассыплется - то все равно закончится стопроцентной амнистией и освобождением из-под стражи в зале суда.
- Вы что, мужики, с ума посходили? О чем таком вы здесь битый час толкуете? О какой амнистии? О каком следствии? Не будет никакого следствия, потому что не будет искового заявления. Кто его в органы принесет? Кто сообщит о наших проделках и подделках? Подследственный? Так за ним грешков, о которых мы знаем, поболе будет. Да он первый нас из милиции вызволит, если мы вдруг туда, по собственной глупости, попадем. Всђ и вся на уши поставит - а вытащит. Мы ему перед глазами сто крат безопасней, чем в камерах.
- А статисты, которых мы на вторые роли привлечем? Они для следствия полакомей будут. Потому что помоложе.
- А статисты ничего не видели, ничего не слышали, ничего не знают. Их попросили в розыгрыше поучаствовать - они по глупости согласились. В виде бескорыстного одолжения. Как тимуровцы. А о чем тот розыгрыш - ведать не ведают.
Нет, мужики. Это дело чистое по всем статьям. Не подкопаться. Можете мне, как следователю с сорокалетним стажем, поверить. Не уцепить нас, как мокрый обмылок мокрыми руками. Если только кто-нибудь из нас вдруг не скурвится и заяву в прокуратуру на остальных не снесет. В себе-то мы уверены?
- В себе уверены.
- Ну и значит все! И не о чем больше говорить. Подразделения выдвигаются на исходные позиции. Начало операции по сигналу красной ракеты. В общем - наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами! Другие мнения есть?
Других мнений быть не может!
В приемную Главы администрации вошел человек. Пожилой. Но самый молодой из всех прочих задействованных в операции. Тот, который мог еще сойти за действующего следователя.
В приемную Главы администрации зашел Федор Михайлович. Федор.
- Куда вы? - встрепенулась прикрывающая танкоопасное направление секретарша.
- Туда, - кивнул на дверь Федор Михайлович.
- Туда нельзя. Там совещание! - зашипела секретарша, и из амбразур ее подведенных глаз глянули стволы выдвинутых на прямую наводку зрачков.
- Но мне надо!

- Я же сказала - НЕЛЬЗЯ! - словно загнала снаряд в казенник орудия.
- А записку передать можно? - спросил Федор Михайлович.
- Записку можно.
Федор чиркнул короткую записку и вручил ее секретарше.
- Сейчас?!
- Сейчас. Он очень рассердится, если вы передадите ее после.
Секретарша позвонила по телефону, встала и втекла в щель практически неоткрытой двери. И вытекла обратно. Через несколько секунд.
- Ждите, - сказала она.
Через час совещание закончилось. Федора Михайловича запустили внутрь.
- Только вы недолго, - предупредила секретарша. - Ему скоро обедать.
- Я очень быстро.
Кабинет был точно таким же, как его обитатель. Роскошным по всем статьям. Но посетитель не испугался давящей на глаза и психику показной роскоши. Видно, он знал, что ему надо.
Посетитель прошел через весь кабинет к столу, не задержавшись у двери, как это сделал бы любой другой визитер. Подошел и встал.
Хозяин кабинета удивленно приподнял глаза от разложенных на столе бумаг. Так в его кабинете в его присутствии позволить себя мог вести только мэр города.
- Гражданин Петров Владимир Анатольевич? - спросил Федор Михайлович самым казенным, на какой был способен, тоном.
- Петров Влади... а вы кто собственно такой?
- Следователь по особо важным делам Федор Михайлович Артюхов. Вот мои документы.
- Следователь? По особо... По какому вы вопросу?
- По личному. Вашему. Вот ордер на ваш арест. И обыск.
- Да вы что?! Что вы такое говорите? Федор Михайлович молчал. Не отрывая глаз от человека, за которым пришел.
- Кто вас направил? Кто позволил...
Федор Михайлович молчал.

Глава администрации потянулся к телефону.

- Вот сейчас мы узнаем, кто вы такой и кто вас уполномочивал...
- Гражданин Мокроусов, вам лучше положить трубку и пройти со мной, - сказал Федор Михайлович. - Для вас же лучше!
Петров-Мокроусов, впервые за много лет услышавший свою настоящую фамилию, вздрогнул и опустил трубку обратно на рычаг.
Лихорадочно перебегая глазами и руками с бумажки на бумажку, он пытался разом ответить на сотню одновременно возникших в его голове вопросов.
Где он прокололся? Где дал промашку? Когда? И почему друзья из верхов заранее не предупредили его о надвигающейся угрозе? Или они списали его, как только узнали о фактах реальной биографии? Или, того хуже, это их заговор, с целью освободить его кресло для другой, более подходящей для них, задницы? Но тогда чьей конкретно? Кто под него копает? И что лучше всего предпринять в эти минуты? Чтобы не промахнуться? Что делать?..
- У нас есть два варианта действий, - попытался облегчить трудный выбор арестанту Федор Михайлович. - Первый: шумный, с элементами кинематографического детектива, арест. С заламыванием рук, надеванием наручников, обыском, привлечением понятых, опечатыванием кабинета, возможно, стрельбой из табельного оружия в потолок и на поражение. В общем, со всем тем, с чем сопряжен захват оказывающего сопротивление органам правопорядка преступника.

Второй - добровольная сдача. Где мы интеллигентно выйдем из кабинета, сообщим секретарше, что уезжаем часа на два на объект, и своими ножками пройдем к машине. Без оказания сопротивления. Выбирать вам. Но не более чем минуту.
И Федор Михайлович вытащил из кармана портативную рацию.
- Всем группам готовность номер один. Начало операции по моей команде. Или по истечении минутного отсчета, без дополнительного распоряжения.
И, повернувшись к арестанту, пояснил:
- Это на случай, если вы надумаете шарахнуть меня подарочным чугунным литьем по затылку и затолкать мой труп в личный сейф. Думайте. Осталось пятьдесят семь секунд.

Глава администрации быстро проиграл в голове все возможности, в том числе и

те, которые предложены не были. Второй вариант ареста был по всем параметрам предпочтительней. Когда тебя не кладут мордой вниз на ковер, не палят из всех стволов в божий свет как в копеечку и не привлекают к делу понятых, через которых в полдня о подробностях ареста узнает весь город, есть возможность замять происшествие по-тихому. Главное, чтобы не поднять волну. Остальное можно худо-бедно утрясти.
- Ну? - спросил Федор Михайлович.
- Это какое-то недоразумение... Федор Михайлович с отсутствующим видом включил радиостанцию.
- Но если уж такое недоразумение случилось - лучше все сделать полюбовно. Чтобы работников администрации не беспокоить...
- Отбой, - сказал Федор Михайлович. - Ждите нас возле машины.
- Вот и хорошо. Через пять минут я весь в вашем распоряжении, - покорно сказал Глава администрации. - Мне тут надо кое-какие распоряжения дать, бумаги подписать. На время моего отсутствия...
- Гражданин Петров, - укоризненно покачал головой Федор Михайлович. - Это же арест, а не частный визит случайного посетителя. Или вы идете немедленно или... - и он снова потащил из кармана радиостанцию, заодно ненароком показав рукоять болтающегося в заплечной кобуре пистолета.
- Ладно, спорить не стану, - сказал Глава администрации. - Подчинюсь силе. Пока. Но потом... Когда все выяснится... Неприятности вам обещаю. В полном объеме. Так, что мало не покажется.
- А неприятности нас не пугают. У нас вся жизнь одна сплошная неприятность. Ну что, пошли?

Глава и следователь разом вышли из кабинета и так же по-дружески, плечо к

плечу двинулись по коридору.
- Когда вы вернетесь? - крикнула вдогонку встревоженная секретарша.
- К вечеру.
- А ваша машина?
- Не надо. Не беспокойтесь. У нас своя. Министерская, - обаятельно улыбнувшись, ответил Федор Михайлович.
- Мент поганый! - еле слышно сказал Глава администрации.
- Что?!
- Я говорю, куда идти? Где машина?
- Тут, недалеко. У главного входа...
За городом Главу администрации пересадили во взятый на несколько часов для перевозки вещей на дачу "черный воронок". Острастки ради. И чтобы привыкал к тюремному быту.
- А в нормальном транспорте нельзя? - запротестовал было высокопоставленный арестант. - Я, кажется, доказал свою лояльность.

- О чем вы таком говорите, гражданин Петров? - вздохнул следователь. - Вы же опытный зек. Вы же знаете, что особо опасных рецидивистов, коим вы являетесь, перевозят под усиленной охраной и непременно в машинах, исключающих возможность побега. Так что садитесь, пожалуйста. Не задерживайте конвой.
И подтолкнул замешкавшегося зека несильным ударом коленки чуть ниже поясницы. Отчего тот даже забыл изображать Главу администрации.
- А с тобой мы, сука в погонах, еще потолкуем. С глазу на глаз, - злобно прошипел он.
- Это, конечно. Это непременно. И очень скоро.
И не час и не два. Нам с вас, гражданин Петров, еще показания снимать.
Потом "воронок" пару часов катали по проселочным дорогам. Потом остановили перед известными воротами.
- Машина, - сказал наблюдатель с вышки.
- Наша?
- Вроде наша.
- Тогда я врубаю фонограмму.
Звукооператор включил магнитофон и усилитель. И смикшировал звук до не вызывающей сомнения тональности.
Запертый в "воронке" зек услышал приглушенный лай конвойных собак, невнятные голоса, надоедливый голос громкоговорителей местного радиоузла. То есть мешанину всех тех шумов, которые составляют звуковой фон любого места заключения. И на который любой заключенный вострит уши, как кавалерийская кобыла на звук полкового горна.
- Как запись?
- Низкие подбери.
- Подобрал. Как сейчас?
- Сейчас нормально Как вживую. Въездные ворота с грохотом отворились, и "воронок" въехал в периметр зоны.
- Громкость прибавь.
- Прибавил.
Помощник режиссера поднес к губам микрофон.
- Конвойной массовке внимание. До начала спектакля... тьфу, ну не важно, в общем до начала две минуты. Ваш выход первый. Приготовьтесь.
Конвойная массовка, обряженная в военные гимнастерки, торопливо докурила сигареты в подсобке и выбежала во внутренний двор.
- Ну куда ты встал! - постучал себя по лбу высунувшийся из окна второго этажа помреж. - Сколько раз говорили, сколько раз репетировали! Ты что, не можешь запомнить элементарного? Не можешь запомнить, где стоять? Балбес!
Проштрафившийся конвоир быстро переместился на отведенное ему в мизансцене место.
- Здесь, что ли?
- Левее.
- Так?
- Так.
Машина въехала во двор.
- Третий звонок, - сам себе скомандовал помреж. - Первая реплика - "Иванов! Ты куда запропастился?.." И дал отмашку.

- Иванов! Ты куда запропастился, - громко сказал один из конвоиров. - Иванов! Мать твою... Машина пришла. Дверь "воронка" распахнули.
- Упарился, мужики, - пожаловался сопровождавший заключенного в машине конвойный, утирая пот.
Зека вывели из машины во двор, который он, зажмурившись от яркого света, разглядеть не успел.
- Шагай! - крикнул конвойный. Затем зека раздели, вымыли, обрили. И выдали серую робу. Взамен инвалютного костюма.
- Вы что такое творите? - возмущался отвыкший от грубого обращения заключенный. - Откуда вдруг такие порядки? Раньше такого, чтобы до суда обривать и переодевать, не было.
- Раньше много чего не было. А теперь есть. Для самых отъявленных, вроде тебя. Жалобы есть?
- Есть!
- Тогда пишите прокурору.
- Дайте бумагу!
- Бумаги нет. Не положена! Другие просьбы, пожелания есть?
- Есть! Идите вы...
- Тогда до встречи.
И далее, с руками за спину, по коридорам, с этажа на этаж, через заградительные решетки - в камеру. Персональную. И единственную во всей тюрьме.
- Стоять! Идите!
Дверь с грохотом захлопнулась, и зек остался один. Один, на один с нарами, парашей и тревожащими душу воспоминаниями.
Чтобы поразмышлял на досуге о своей неправедной жизни. И сделал соответствующие выводы.
- Только все должно быть как по-настоящему. Один в один. И даже лучше, - сказал Сан Саныч. - И допросы, и протоколы, и экспертизы, и очные ставки. Всђ. Чтобы комар носу не подточил!
- Не подточит.
- Ну тогда - ни пуха ни пера!
- К черту!
- Ну что, будем говорить? Или упорствовать? - спросил следователь, развернув лампу от себя.
Заключенный, сидящий на привинченном к полу табурете, демонстративно отвернулся.
- Спрашиваю еще раз - вы отказываетесь от добровольной дачи показаний? Или одумались? Зек криво ухмыльнулся.
- Распишитесь здесь о том, что вы отказываетесь давать показания.
- Не буду!
- Включайте видеокамеру.
- Видеокамера зачем? - хмуро спросил зек.
- Вместо протокола. В настоящее время аудио- и видеоматериалы считаются полноценными документами и принимаются к судопроизводству наравне с прочими вещдоками. Вы готовы отвечать на мои вопросы?
- Падлы!

- Ваша фамилия, имя, отчество? Ну, не тяните время.
- У вас есть мои документы.
- Я прошу вас назвать свою фамилию, имя и отчество.
- Черт с вами - Петров...
- Тогда прошу посмотреть сюда. Вот эти пальчики были сняты с соблюдением всех процессуальных норм с гражданина Петрова Владимира Анатольевича, то есть вас, не далее чем вечером третьего дня.
Заключенный посмотрел на увеличенные фотокопии отпечатков.
- А вот эти пальчики взяты из дела об ограблении Звенигородского филиала банка, повлекшем за собой гибель двух потерпевших, и принадлежат они гражданину Мокроусову С.Т. Впоследствии приговоренному к двенадцати годам строгого режима, заключенному под стражу, комиссованному по состоянию здоровья, умершему и захороненному на Новоникитском кладбище города Старониколаевска.
Согласно заключению экспертизы и те и другие отпечатки пальцев принадлежат одному и тому же лицу. И вот это совпадение вам будет объяснить очень трудно...
- Слушай, у Федора какой любимый фильм? - спросил Сан Саныч, просматривая спустя несколько часов видеозапись допроса.
- Не помню. Кажется, "Семнадцать мгновений весны". Ну тот, который со Штирлицем и Мюллером.
- Чувствуется...
- Это какая-то ошибка, - забеспокоился на экране телевизора допрашиваемый зек. - Совпадение отпечатков.
- Отпечатки индивидуальны и не совпадают. Никогда, - напомнил элементарный биологический закон следователь.
- И тем не менее.
- В таком случае, я предлагаю вам пройти в соседнюю комнату.
- Зачем это?
- Для проведения опознания.
- Какого опознания?
- Там увидите.
В соседней комнате на длинной скамейке восседали три человека, между которыми оставалось место еще для одного.
- Присаживайтесь, - предложил следователь.
- Я не сяду!
- Садитесь! Вам же хуже. Будете торчать как каланча, привлекать к себе внимание. Тогда вас точно опознают...
Зек сел.
- Введите.
В помещение вошел тщедушный мужчина с бегающими во все стороны глазками.
- Вы знаете кого-нибудь из этих людей?
- Я?
- Вы!
- Нет.

- Посмотрите повнимательней. Мужчина посмотрел повнимательней. И вдруг вздрогнул. И поднял палец.
- Знаю! Этого!
- Кто он?
- Мокроусов. Сашка. Только как же так? Он же умер. Много лет назад!
- Вы уверены, что это именно он?
- Был бы уверен, если бы не знал, что он покойник. А он не может встать?
- Гражданин, встаньте, пройдитесь. И скажите несколько слов.
- Да шли бы вы все со своими опознаниями...
- Он! Точно он! Он!! Я узнал его!
- Спасибо. Распишитесь здесь и здесь.
- А меня не посадят?
- За что?
- За то, что я его тут...
- Нет. Не посадят.
- А его не выпустят? А то он меня найдет и...
- Не выпустят. Будьте спокойны. Гражданин Петров, вы признаете себя гражданином Мокроусовым?
- Нет!
- В таком случае прошу пройти вас в соседнее помещение...
- Зачем?
- Там узнаете...
- Надо дожимать, - сказал Борис. - Сколько можно волынку тянуть? Тут материала на десять приговоров хватит.
- Но он ни один факт не признает.
- Это его проблемы. Суду важны факты, а не признания. А фактов - выше крыши. По этому делу самый пугливый судья меньше вышки не даст. А больше нам не надо.
- И все-таки я думаю, признание не помешало бы.
- Черт с вами, давайте дожимать, раз вы такие перестраховщики.
- Вы признаете себя виновным? - в который раз спрашивал Федор Михайлович.
- Нет!
- Но факты...
- На...ть мне на ваши факты. И на вас вместе с ними...
- Ну он же на грубость нарывается. Ну явно нарывается, - возмутился в соседнем помещении, куда был проведен динамик, Анатолий. - Ну просто изгаляется как может! Ну просто в хвост собачий следствие не ставит!
- Его бы по законам военного времени. Как пленных "языков". Враз бы все признал, - с сожалением вздохнул Семен. - А потом к стенке!
- Но до того по морде! - вставил Анатолий. - Которую он на дармовых административных харчах отъел...
- Почему вы упорствуете? Почему не хотите признать очевидного? - продолжал нудить за стенкой Федор.

- Потому что видел всех вас... - и подследственный очень подробно рассказывал кого, где и при каких обстоятельствах он видел...
- Нет, ну сколько можно терпеть эти оскорбления? - стучал кулаком по столу Борис. - Ладно мы, но он же честь мундира оскорбляет! Причем в таких выражениях... Вы как хотите, но я себя перестану уважать, если не отвечу ему...
- Не кипятись, Толя, - успокаивал его Борис. - Это он так защищается. Как умеет. Ты на его месте действовал бы точно так же.
- Я бы на его месте не оказался!..
- Вы хотя бы понимаете, что для суда вашего признания не требуется? Что фактического материала хватит для вынесения приговора? - продолжал давить следователь. - Что ваше признание это только формальность...
- Какого суда? - вдруг переспросил арестант.
- Как какого? - даже растерялся на мгновение Федор. - Нашего. Российского...
- Что вы парашу гоните. Слушать противно. Ведь никакого суда не будет.
- Как так не будет?
- А так и не будет! Потому что следствия не было.
- Как не было? А это все что такое, по-вашему?
- Мистификация. Подстава.
Ветераны за стеной перестали препираться и замерли.
- Ладно, хватит играть втемную. Надоело, - сказал подследственный. - Вы что думаете, что я в эту дурно разыгрываемую комедию поверил? Вернее, конечно, поверил, но только в первые три дня. А потом дошло. Да если бы меня вдруг прокуратура, о последствиях не подумав, замела, там бы, - кивнул зек в потолок, - такая суета началась, такая беготня по кабинетам... Что не позднее, чем через полчаса, меня бы освободили. С глубочайшими извинениями. И заодно прокурора. От занимаемой должности. Я же в этом деле не один завязан. Там такой клубок, что, если за одну ниточку зацепятся... И если та ниточка вдруг рот раскроет... Не будет суда. И даже следствия не будет.
- Но у нас неопровержимые доказательства...
- Засуньте их себе в... Кому сейчас в судах доказательства нужны?
- А что же тогда нужно?
- Наличные "зеленые". Или замолвленное нужным человеком словцо. Вы что думаете, нынешние судьи - борцы за правопорядок и идею? Да они, прежде чем на свое кресло сесть, через мой кабинет проходят. На цыпочках. Все. И не только через него. И если они не хотят свое сытное место потерять, им против этих кабинетов идти нельзя. А наоборот, надо всячески улавливать настроение их хозяев. И реагировать соответствующим образом.
Так что если даже ваши папочки по недоразумению до суда дойдут, их бесконечное число раз на доследование возвращать будут. К следователям, которые из той же самой кормушки кормятся...
Но только они не дойдут. Можете мне на слово поверить... Так-то. Робин Гуды хреновы.
Ветераны за стенкой переглянулись.
- Короче, чтобы не рассусоливать дольше, предлагаю вам мировую. Точнее сказать, амнистию,
- Как так нам?
- Да так - вам. Не мне же. Я своей должностью навек амнистирован. Вам предлагаю. Вам всем. Вместе с тем старым придурком, что на каждое торжественное собрание приходил. Чтобы на меня в президиуме полюбоваться. И который всю эту кашу заварил. О последствиях не думая.

- Вот гад! - ахнул Анатолий, косясь на враз покрасневшего Сан Саныча.
- Вы, порядочная сволочь, подследственный, - повторил, как эхо, Федор. - Вернее, наоборот, непорядочная.
- Хоть даже груздь. А только в лукошко вам меня не посадить. Силенок не хватит. Разрешаю думать до вечера. Вечером передумаю. И тогда не взыщите. Тогда по всей строгости закона. Нашего закона.
Только вы, размышляя, не кипятитесь. И не о себе только думайте. Вам что - вы люди пожилые, которым терять нечего. Кроме пенсии. А вот всем прочим, что помоложе...
- Каким прочим?
- Которых вы в гимнастерки вырядили и заставили всю эту дурь ломать. Вы что думаете, с них не спросится за этот маскарад? Еще как спросится. Как за соучастие в похищении и задержании в качестве заложника должностного лица с целью получения выкупа и дестабилизации существующего политического положения. А это, извините, не мелкое хулиганство. Это - большая политика. За которую иногда и к стене подводят. Вне зависимости от возраста и степени участия.
- Все, деды, доигрались, - выдохнул кто-то из ветеранов. - Я предупреждал - это плохо кончится.
- Не наводи панику. Это еще бабушка надвое сказала, что все. Мы располагаем очень серьезным фактическим материалом...
- Он тебе сказал, куда этот материал сунуть. Нет, не свалить нам его У него такие связи, до каких нам с нашим росточком не дотянуться. Спеклись мы.
- Да, не повезло. Крепче он оказался, чем мы предполагали...
- И что теперь?
- По домам теперь. И ему, и нам. И сидеть тихо, как мышки, чтобы кошку не раздразнить.
- Он не кошка. Он, похоже, волкодав. Все замолчали, уставившись печальными глазами в пол. И разом повернулись, когда в дверь вошел Федор.
- Слышали?
- Слышали.
- И что делать думаете?
- Сухари сушить. Мешками. Или на поклон идти.
- На какой поклон?
- На самый низкий. Подобострастный. Авось смилостивится. Авось простит неразумных. Хотя бы тех, кого мы в это дело не спросясь втравили.
- Да. За других попросить не грех...
- Нет, бойцы, я так не согласен. Чтобы челом бить, - вдруг встрепенулся Сан Саныч. - Может, он, конечно, и сильней, но только и мы не из слабаков. Немец покруче был, а и тому хребет сломали. Не согласен я на мировую идти. Хоть убейте.
- Он и убьет.
- Пусть убивает. Лучше так, чем сапоги лизать.
- Сапоги, конечно, неприятно...
- В общем так, я сейчас ухожу. И вы уходите, - сказал Сан Саныч. - А этого, - кивнул он на дверь, - закройте на засов. Так чтобы он вырваться не мог.
- Ты что, Саныч, удумал? Что ты с ним сотворить хочешь? - насторожились все.
- То же, что и раньше. Только теперь уже обязательно!

-Что?
- Судить!
- Он же тебе объяснил, что он неподсуден. Что в судах у него все схвачено.
- А вдруг не всђ?
- На вдруг мы уже надеялись.
- Ладно, бойцы. Я всю эту кашу заварил, мне и расхлебывать. Персонально. На меня в случае чего и валите.
- А ты себя коллективу не противопоставляй. И от коллектива не отрывайся, - резко сказал Борис. - Нечего общую пайку хавать в одиночку. Она - одна на всех. Хоть и пересоленная. Говори, что надумал. Пока по шее не получил.
Сан Саныч оглядел своих товарищей и понял, что был не прав. Очень вовремя понял. Для целостности шеи.
- Судить я его надумал! Чтобы по всей строгости. И без телефонного права.
- Это мы уже слышали. Ты скажи, где судить?
- Здесь.
- Выездным судом, что ли?
- Выездным.
- Да кто сюда поедет?
- Те, кого я найду, поедут.
- То есть ты хочешь сказать...
- Я ничего не хочу сказать. Я хочу только одного, чтобы справедливость восторжествовала. И чтобы все было по закону.
- Тогда запиши адресок.
- Чей?
- Прокурора одного. Военного трибунала. Третьего Белорусского фронта. Мировой мужик. Меня в свое время в штрафбат приговорил. Откуда я к вам попал. Этот меньше вышки не запросит.
- И еще один телефончик.
-Чей?
- Секретаря суда. Ты же говоришь, все должно быть по закону.
- И заседателей...
- И судьи... Судьи не надо. И заседателей тоже.
- Почему это?
- Потому что они уже есть.
- Как так есть?
- Так и есть. Старые.
- Какие старые?
- Те, что его уже знают. Те, что ему первый срок давали...
- Подсудимый, встаньте.
- Зачем это мне вставать?
- Затем, что суд идет!

- Какой суд? Вы что, окончательно рехнулись? На старости лет.
- Встаньте, подсудимый. Или вам нужна помощь конвоя?
Конвой придвинулся.
- Встань, гад! Прояви уважение к суду, - шепотом сказал Борис. - А то я за себя не ручаюсь.
Подсудимый, пожав плечами, встал. И повернулся на звук шагов. И открыл рот. Когда увидел состав суда.
Суд был тот же самый. Что двадцать лет назад.
- Прошу садиться. Подсудимый сел.
- Слушается дело подсудимого Мокроусова... Он что, с ума сошел? Те же лица. Тот же судья. Те же заседатели. Все как два десятка лет назад. И даже тот же адвокат. И даже в тех же самых очках и с теми же самыми нарукавниками на локтях!
- Я вас буду защищать, - сообщил занявший место адвокат. - Постараюсь сделать все, что в моих силах.
Подсудимый замотал головой, словно увидел кошмарный сон. Словно после того, как он проснулся, сон не исчез.
- Откуда они? - спросил он конвоира.
- Из прошлого, - ответил Борис. - Из твоего прошлого.
- А зачем?
- Возвращать долги.
- Мм-м-м.
- Подсудимый, вам плохо? Требуется помощь врача? - спросил судья.
Подсудимый лихорадочно замотал головой. Словно отбиваясь от назойливой, в собственных мозгах, мухи.
- Тогда продолжим слушанье дела. Вызывается свидетель...
- Ну что там? - спросил Семен Сан Саныча, прижавшегося ухом к двери в зал суда.
- Заседают.
- А как подсудимый?
- По-моему, в ступоре. Все никак не может понять, где он и что с ним происходит. Только просит в Верховный Суд позвонить. Какому-то Иванову. И плачет.
- А выступает кто?
- Прокурор.
- Что требует?
- Смертную казнь.
- Этот добьется...
...На основании статей... УК РСФСР... и по совокупности статей... подсудимого... к высшей мере наказания... Что и заслужил...
Ветераны сворачивали манатки. Вчетвером за два конца столешни поднимали, грузили в машину столы заседаний. Таскали стулья и скамейки.
Подсудимый сидел рядом, возле стенки, под присмотром Сан Саныча и Анатолия. Казалось, он все еще не мог прийти в себя. После суда. И вынесенного приговора.

- Убери ноги! - говорили ему, проходя мимо. И он механически поджимал ноги.
- Подвинься. Мешаешь.
И он пододвигался.
Слаб в коленках оказался Глава администрации. Не то что бывший беглый рецидивист Мокроусов. Который, на том двадцатилетней давности суде, несмотря на перспективу смертного приговора, ухмылялся, угрожал суду и вообще вел себя самым вызывающим образом. Размякают бывшие рецидивисты в высоких начальственных кабинетах. Мхом берутся. Или это просто возраст сказывается? И нервное перенапряжение?..
- И что теперь будет? - периодически спрашивал приговоренный к высшей мере

Глава администрации.

- Прошение о помиловании. Если вы надумаете его подавать, - отвечал стоящий рядом в ожидании машины адвокат.
- А помилуют?
- Вряд ли. Но хотя бы время потянется.
- До чего?.. Потянется?
- До приведения приговора в исполнение. Приговоренный преступник гулко сглатывал слюну.
- Подбери ноги! - кричали проходящие мимо ветераны.
Подсудимый автоматически подбирал ноги...
- Всђ! Шабаш. Осталось только этого увести, - кивнул Борис.
Приговоренный встрепенулся.
- Куда увести?
- Туда, откуда ты десять лет назад сбежал.
- Зачем?
- Затем. Сам знаешь, зачем!
Приговоренный знал. Теперь точно знал! Он закрутил во все стороны глазами и вдруг, сильно дернувшись, вскочил на ноги. И побежал в сторону открытых ворот.
- Вы что? - закричал Борис на допустивших промашку конвоиров. - Одного полоумного зека удержать не смогли?
- Да он так неожиданно. Так сильно, - попытался оправдаться Сан Саныч. - Мы даже не ожидали...
- Не ожидали... Сейчас уйдет за ворота, и поминай как звали.
- Не уйдет, - зловеще сказал Анатолий и вытащил из кармана пистолет. Именной. Который за Днепр получил. - Не уйдет. Гад! Петров! Остановитесь! Или я буду стрелять!
Петров не слушал. Петров опрометью бежал к распахнутым воротам. Которые обещали отмену или хотя бы отсрочку приговора.
- Один - в воздух, - тихо сказал Анатолий и, задрав ствол, выстрелил. - Стойте! Мокроусов!
Мокроусов, помещавшийся в обрюзгшей оболочке Петрова, не остановился. Но и не побежал быстрее. Потому что быстрее уже не мог. Кабы Мокроусов был в оболочке Мокроусова двадцатилетней давности, он, может быть, и успел добежать...
- Второй - на поражение! - сказал Анатолий и опустил дуло вниз.
- Ты что делаешь? - закричал издалека Федор.
- Пресекаю попытку побега, - сам себе ответил Анатолий, прослеживая дулом удаляющуюся фигуру.

- Уйдет, - сказал кто-то рядом. - Слишком далеко.
- Не уйдет, - прошептал Анатолий. - Не может такого быть, чтобы ушел! - И нажал на спуск в момент, когда беглец стал поворачивать за угол.
Выстрел!
Совершивший попытку побега подсудимый упал на асфальт. И замер.
- Ты что наделал? - вскричал подбежавший к месту событий Федор.
- Я?
- Ты!
- Ничего особенного. Привел приговор в исполнение, - жестко сказал Анатолий.
- Какой приговор? Мы же договаривались...
- Теперь поздно говорить, о чем мы договаривались, - вздохнул Сан Саныч и побрел к трупу.
- Ну вы даете! - покачал головой адвокат. - О приведении приговора в исполнение вы мне ничего не говорили...
- А вас здесь и не было, - сказал Анатолий. - Вообще не было. Вы на садовом участке морковь окучивали.
Адвокат еще раз осуждающе покачал головой и пошел к машине.
- В общем, так, мужики, - сказал Борис. - Все по домам и заготовьте надежное алиби. На каждый день. Раз так все обернулось...
- А труп?
- Труп я возьму на себя.
От ворот подошел Сан Саныч.
- Ну что? - спросили все.
- Точно в лоб! Чуть выше переносья, - сказал Сан Саныч.
Анатолий не без гордости похлопал себя по карману, где лежал пистолет. В его возрасте не каждый способен попасть даже в мишень в тесном, как коробка из-под обуви, пневматическом тире. А тут со ста метров в бегущую фигуру!
Видно, не весь еще вышел старый боец.
- А почему в лоб-то? - вдруг спросил Борис. - Он же спиной бежал.
- Вот и я говорю - спиной, - подтвердил Сан Саныч. - А убит выстрелом в лоб. Причем навылет. Вот и пуля.
И раскрыл ладонь. На которой лежала пуля. Винтовочная.
- Как это может быть? - удивленно спросил Анатолий. - Я же из пистолета стрелял...
- А попал из винтовки.
- Ничего не понимаю.
- А тут и понимать нечего. Зря ты Толя ковбоя изображал. Который может индейца со ста метров. В молоко ты попал.
- А как же он? - показал Анатолий на ворота. - Кто тогда его?
- Я думаю, свои, - сказал Сан Саныч. - Ведь он действительно много каких веревочек в руках держал. Которые туда вели. Вот они и решили их разом перерезать.
- А чего же не раньше?

- А раньше он в камере сидел. Под нашим присмотром. А чуть только вышел, его и...
- Ну, дела!
- Выходит, мы зря весь этот спектакль с судом устраивали?
- Какой спектакль? - насторожился Сан Саныч.
- Ну вот этот. С судьями и прокурорами.
- Какой же это спектакль. Если это суд!
- А к чему он был нужен, если все равно...
- К тому, чтобы все было по закону! - сказал Сан Саныч. - Вне зависимости от того, кто поставил последнюю точку. По за-ко-ну!
- Даже так?
- А как иначе? Иначе невозможно! В правовом государстве...
Больше на собрания в районную администрацию Сан Саныч не ходил. Чтобы ненароком кого-нибудь еще из старых знакомых в президиуме не увидеть. И телевизор тоже не включал. От греха подальше.
--------------------------------
Андрей ИЛЬИН ЗАКОННИК II ДО ПОСЛЕДНЕЙ КАПЛИ

Анонс

Криминальный мир не делает скидок на возраст, не щадит малых и слабых. От бандитских рук погибает старик, молодую женщину и ее дочку берут в заложники. И тогда пятеро "спецов", ветеранов Великой отечественной войны, берутся за оружие. Умри, но выручи товарища и выполни задание - вот их святой девиз, неведомый преступному миру...

Глава 1

Старого человека болезни уже почти не беспокоят. В старости их становится слишком много, чтобы переживать по каждой в отдельности. После десятого вписанного в медицинскую карточку неизлечимого хронического недуга ничего не остается, как начинать относиться к своим хворям с известной долей юмора. В последнее время Сан Саныч заметно прибавил по части юмористики. Просыпаясь утром, он привычно пересчитывал знакомые симптомы - здесь болит, тут простреливает, там не держит - и очень удивлялся, если не обнаруживал какой-нибудь свеженькой болячки. Иногда спасал склероз - он забывал о той или иной болезни. А то совсем грустно было бы. Раз в два месяца Сан Саныч ходил в ведомственную поликлинику. Не для того, чтобы вылечиться, а больше для того, чтобы пообщаться. Поликлиника для людей вроде него давно уже перестала быть лечебным заведением, превратившись в своеобразный клуб общения по интересам. Объединяющие интересы были разные. У кого-то геморрой, у кого-то камешки в почках. Люди кучковались по болезням в зависимости от кабинетов, пред которыми им предстояло высиживать длинные очереди. В поликлинике ветеранов не любили. Они портили отчетность по здоровью и изматывали персонал своей старческой занудливостью. - Фамилия? - громко орала в окошко регистратуры внешне милая, никак не соответствующая мощи своего административного рыка, медсестра. - Дронов. - Имя-отчество-год-место-рождения?.. - Александр Александрович, тысяча девятьсот... - Чего хотели? - Внимания младшего медицинского персонала. Младший медицинский персонал отрывал глаза от стола и орал пуще прежнего. - Че вы мне голову морочите? Чего хотели? На какого врача талон писать? Лет пятьдесят назад фраза о внимании имела не столь казенный отклик. Лет пятьдесят назад Сан Саныч, вернее, тогда Сашок, обычно этого самого внимания удостаивался. Как ни печально, но, кажется, надо признать, что за эти годы он слегка изменился. Или молодые стали уж слишком серьезны? - Какой кабинет вам нужен? Не тормозите очередь! - Спортивного массажа. Собираюсь поставить рекорд по продолжительности стояния на всемирной олимпиаде ветеранов. - По какому стоянию? - автоматически переспрашивала медсестра. - По придверному, возле кабинетов. И еще, возможно, по автобусно-троллейбусному. Если пройду отборочные соревнования. Хотя вообще-то я мастер спорта по переступанию трусцой в очередях. - Вы шутите? - Я совершенно серьезно. - Нет у нас спортивного массажа. На кого писать талон? Похоже, все-таки дело не в возрасте. Злы они на жизнь, на шутки не отвечают... - Тогда к педиатру. Как впавшему по причине преклонного возраста в детство. Хочу просить рецепт на дополнительное детское питание и казенные подгузники... По коридорам поликлиники Сан Саныч продвигался, как по актовому залу собственного ведомства в момент проведения в нем торжественного заседания, посвященного Дню Победы. Очень медленно. Возле каждого кабинета он замечал знакомые лица, которые жаждали общения. - Привет старперам! - шумел Сан Саныч при виде очередного ветерана. - Здорово, полковник. - Все сидите? - Сидим. - Мученики, вам бы не здесь на сквозняках сидеть, а где-нибудь в тепле и покое. Например, в крематории - поближе к топке. - Нет, уж мы лучше померзнем. - А генерал где? Что-то давненько его не вижу. - Генерал пошел на повышение. В кардиохирургию на восьмой этаж. - Ну, теперь ему к его лампасам еще штук сорок добавится на штанах больничной пижамы... И так чуть не у каждой двери. Любят лечиться ветераны. Есть за ними такой грешок. За что их врачи и не жалуют. - Что беспокоит? - Дороговизна, задержка пенсии, возраст, доктор. - Я спрашиваю, что вас беспокоит по медицинской части? - Все то же, что написано в деле, плюс отрыжка после еды. - Раздевайтесь. Дышите. Не дышите. Покашляйте. Снова дышите. Когда впервые почувствовали боли в спине? - В сороковом. Когда служил в осназе. - В чем? - В частях особого назначения. - Понятно. Больше не застужались? - Застужался. Под Смоленском. В СМЕРШе в Белоруссии. В Польше. Но потом прогрелся. В Маньчжурии... - Мне ваши послужные списки неинтересны. Я отвечаю за отклонения в вашем здоровье, а не в биографии. - А чем вас не устраивают наши биографии? - Например, аббревиатурой: НКВД, СМЕРШ, ГПУ... - У вас, похоже, кто-то из родственников пострадал? - Это к делу не относится. - Может, и не относится. Только мне интересно, отчего это вы, на дух не перенося подобные буквенные сочетания, не устроились работать в обычную районную поликлинику? Почему предпочли ведомственную, где каждый пациент не лампасом, так погоном отсвечивает? Больше платят? Или квартиру пообещали? А не зазорно с рук врага корм клевать? А если клюете - зачем чирикаете? В принципах следует быть последовательным до конца. И кстати, не оправдания, но справедливости ради хочу заметить, что не все, кто в НКВД служил, в следственных кабинетах выслугу вырабатывали. Кое-кто и в поле. На сквознячках. А они, бывало, в поясницу не один только радикулит надували, а еще и пульки. Свинцовые. Вы для интереса мою карточку полистайте, там про это не одна страница написана. Впрочем, вам, похоже, что контузия, что скарлатина... Сто раз зарекался Сан Саныч не вступать в дискуссии на предмет доказательства своей непричастности к верблюжьему племени - нет, горбов не имел, в стаде не состоял, верблюжью колючку не жевал, в пустынях Средней Азии не пасся, хотя, представься такая возможность, плюнул бы в очередного обидчика с превеликим удовольствием. Сто раз зарекался, а на сто первый срывался. - Зато здоровье у вас хорошее. Для вашего возраста просто-таки удивительное, - шел на мировую доктор. - Вашими медицинскими молитвами, - отвечал Сан Саныч, претерпевая обиду. В конце концов, не вина врача, что он плохо разбирается в специфике давно отмерших организаций. - Теперь вам осталось зайти в третий и седьмой кабинеты. - Нет, спасибо, я уж лучше домой... Перед подъездом, как всегда, торчал соседский охранник. - Здравствуйте, Сан Саныч. - Здоров. Все стены подпираешь? - А как иначе? Работа такая. - Ну-ну. Лифт в подъезде доходил только до четвертого этажа. Лестница на пятый от стены до стены была перекрыта капитальной перегородкой с единственной из толстого металла дверью. Не лестница - армейский дот. Сан Саныч нажал на кнопку. За дверью долго гремели запоры. - Это вы, Сан Саныч? - Да я, я. Открывай скорее. Дверь приоткрылась. Нешироко, чтоб человеку протиснуться. Очередной охранник быстро осмотрелся по сторонам. - Нервные вы какие-то, ребята. Все чего-то боитесь, - в который раз удивился Сан Саныч, - война, что ли? - Война не война, батя, а бывает, постреливают, - хохотнул охранник. - Ступай к себе да дверью не ошибись. Сан Саныч отшагал еще один пролет, вытащил ключи. - А, дедуля. - На лестничную клетку из-за еще одной бронированной двери высунулась голова соседа. - Давно тебя не видел. Уж думал, случилось что. - Не дождетесь, - огрызнулся Сан Саныч. - Да ладно ты. Никто на твою жилплощадь не претендует. Я и в своей еще всех комнат запомнить не успел. Сосед был из новых. Он вселился сразу в три квартиры, которые соединил внутренними проемами, превратив в единые, немереного метража и удобств, апартаменты. Единственной не охваченной зудом строительной перестройки жилплощадью на площадке оставалась полуторка Сан Саныча. - Ты никак опять, дед, в магазин ходил? - расстроился сосед, заметив в руке Сан Саныча пакет с хлебом. - Я же тебе сколько раз предлагал - если что нужно из продуктов, скажи экономке, она выдаст. У меня этого добра как в супермаркете. Только бесплатно. Ну а если пенсию получить, газету купить или еще чего - ребята сбегают. Они только рады будут косточки размять. Скучно им сидеть день-деньской перед закрытой дверью. Не стесняйся, дед. Обращайся в любой момент. По-простому, по-соседски. Зачем тебе надрываться, ноги топтать? Зачем лишний раз двери туда-сюда дергать? Открытая дверь по нынешним временам штука опасная. Чего тебе неймется? Сидел бы дома, телевизор смотрел, отдыхал от долгой трудовой жизни. - С чего это вы стали так внимательны к нуждам простых пенсионеров? - Так как же иначе? Я же в советской школе воспитывался, в пионерской организации. Октябрятскую звездочку в свободное от учебы и дворовых хулиганств время посещал. Тимуровцем был. Я и сейчас в душе пионер. Всегда ко всему готовый. Так что ты подумай, дед. А то как бы из-за твоих хождений не пришлось тебя отселять в ближние к природе районы. - Не придется. - Ладно, не обижайся. Слушайся добрых советов - и будешь жить как у Христа за пазухой и даже лучше. Сан Саныч зашел в квартиру. И почти сразу же в дверь позвонили. На пороге стояла экономка, еле удерживающая в руках две заполненные продуктами сумки. - Вам просили передать. - Кто? Барин, что ли? Экономка неопределенно пожала плечами. - Скажи, что я держу английскую диету - ем только свое. На кухне Сан Саныч приготовил обычную яичницу, подогрел хлебцы, поел. Больше до ужина делать было нечего. Разве на диване валяться да газеты пересматривать. Находя себе работу, Сан Саныч вымыл посуду, полил кактусы, стоящие на подоконнике. Поливая, по привычке посматривал в окно. Хотя можно было и не смотреть, за последние двадцать лет уличный пейзаж особых изменений не претерпел. Все те же магазины, витрины и даже те же прохожие. Профессионально натренированная память Сан Саныча цепко держала информацию о людях. Любое хотя бы однажды виденное им лицо фиксировалось и откладывалось в памяти, как на почте корреспонденция "до востребования". Конечно, иногда и забывалась, но не раньше, чем проходили сроки давности. Этому Сан Саныча научила служба, этому его научила жизнь. Лет тридцать назад, работая нелегалом в неближнем зарубежье, он просто обязан был запоминать своих ближних и дальних соседей. Только так он мог обнаружить присутствие подозрительных лиц в своем окружении, только так мог распознать слежку. Провалился он быстро, но привычки остались надолго. Вот эта бабушка жила в соседнем подъезде. Эти два мальца в соседнем доме. Эта парочка в квартале дальше. Старик с собакой этажом ниже... Все они мелькали перед окнами более или менее регулярно. Приходящие к ним гости или родственники появлялись реже, но всех их Сан Саныч запомнил в лицо. Все они, вместе взятые, составляли "фон безопасности". А вот этого ожидающего кого-то на перекрестке парня он видел впервые. Случайный прохожий. Городская улица не колония строгого режима, куда случайным прохожим ход заказан. Мало ли кто и зачем может забрести в незнакомые переулки. Так-то оно так. И забрести может незнакомец, и отдохнуть, опершись плечом на пыльную стенку, и по сторонам от скуки поглазеть. Может. Но не в этом месте! Уж больно оно удобно с точки зрения ведения слежки. Профессионально удобно. Классически удобно. Открытый обзор на три стороны, бытовая обоснованность местонахождения, насыщенность прохожими... Но самое главное, что вчера на этом же самом месте стоял точно такой же парень. Просто так стоял. Как и этот. На лице нетерпеливое ожидание. Кажется, даже с цветами. О нем Сан Саныч вспомнил только сейчас. Вчера он его просто увидел, не придав данному факту никакого дополнительного истолкования. Вчера он о нем забыл. Сегодня вспомнил. Два разделенных временем события наложились друг на друга и соединились в единую цепь причинно-следственных связей. Вчера совпало с сегодня! Интересно, неужели слежка? И за кем они могут следить? Сан Саныч, отодвинувшись в глубь кухни, чтобы его не было видно с улицы, стал наблюдать. Это занятие было куда интересней тупого перелистывания вчерашних газет. Даже если выяснится, что все его подозрения не более чем игра расшалившегося воображения. Цепким взглядом оставшегося не у дел, но не утратившего былых навыков профессионала Сан Саныч осмотрел прилегающую к дому территорию. Осмотрел, как учили: слева направо и сверху вниз, не пропуская ни единого метра подконтрольного пространства. Подозрение вызывали три человека - лоточница, как-то уж очень вяло продающая на развес конфеты, посетитель кафе, которого видно через мутное стекло, и сидящий в припаркованных к обочине "Жигулях" водитель. Неужели все-таки слежка? Вечер обещал быть интересным. Сан Саныч притащил из комнаты кресло, подложил под его ножки, дабы увеличить высоту импровизированного наблюдательного пункта, несколько толстых книг, задернул наполовину шторы, уменьшая размеры смотровой амбразуры, переоделся в темную, менее отсвечивающую в полумраке одежду. Засада была подготовлена и даже благоустроена. Дело оставалось за малым - за внимательностью и усидчивостью охотника. Последнее гарантировалось возрастом наблюдателя. В молодости самым сложным для Сан Саныча во время проведения наблюдательных операций было высидеть несколько часов подряд на одном месте, не отводя глаз от заранее намеченного участка местности, не разговаривая, не дымя в рукав армейской махрой и даже лишний раз не шевелясь из-за опасения демаскировать НП перед противником. Тогда он предпочитал две разведки боем одному наблюдению. С возрастом все изменилось. Конечно, Сан Саныч чувствовал в своих действиях некоторый налет комичности, но, с другой стороны, человек он свободный, пенсионный и имеет право развлекаться так, как нравится. Кто-то играет в домино, кто-то - в слежку. Последнее для окружающих даже предпочтительней - меньше шума. Медленно покачиваясь из стороны в сторону для увеличения сектора обзора, Сан Саныч, сам того не заметив, уснул. Что поделать - года. Да и нынешний его наблюдательный пункт мало напоминал те, наскоро отрытые в раскисшем грунте окопчики, где приходилось, скрючившись на подстеленных под живот ветках и плащ-палатках, иногда чуть не по уши в воде, вылеживать дневные часы своей наблюдательной вахты. Смена приходила только в темноте. Если вообще приходила. Те условия, с точки зрения несения службы, были более удобны, хотя бы потому, что меньше располагали ко сну. Сан Санычу снились погибшие бойцы и командиры, всполохи осветительных ракет, взрывы, слепые, ощупывающие передний край, пулеметные очереди - страшная реальность его далекой молодости. События нынешнего дня разбередили воспоминания. Разбудил Сан Саныча гудок прошедшей под окнами машины. Он вздрогнул, кашлянул и проснулся. Фронт стремительно отлетал в небытие вместе с блиндажами, колючей проволокой, запахом гари и котелком с пшенной кашей. Ушли окопы, однополчане, повар, нейтральная полоса. Остался запах каши. Кто-то из нижних соседей готовил еду, о чем информировал весь подъезд посредством вытяжной вентиляции, располагающейся в каждой кухне. Сан Саныч не сразу сообразил, что он делает в темноте, на кухне, в кресле, которому надлежит стоять в комнате. Ах да, кажется, он играл в полкового разведчика, а это кресло исполняло роль НП. Как всегда после сна, жизнь выглядела много скучнее и прозаичнее, чем до него. Сильно затекла шея, по правой ноге мелкими скакунами пробегали мурашки. - Что-то я совсем на старости лет из ума выжил, - проговорил Сан Саныч, с трудом распрямляя позвоночник, - в шпионов играть начал. Тоже мне, Монтесума Ястребиный Коготь. О-ох... Еще с минуту поразмышляв о старческом маразме, заставляющем более чем взрослых дяденек играть в детские игры, он встал и пошел включать свет, чтобы начать готовить обычный для него ужин. Он встал, но до выключателя не дошел. Он случайно взглянул в окно. На углу, за которым он вел наблюдение, стоял человек! Нет, не тот, но из той же команды. Тот, который ранее сидел в машине. Он все еще стоял! Сан Саныч стряхнул остатки сна и, сместившись вдоль окна, взглянул на прижавшуюся к фонарному столбу машину. В машине сидел дневной наблюдатель. И лоточница. Лениво поглядывая по сторонам, они жевали конфеты, выбрасывая фантики через полуоткрытые окна на мостовую. Сан Саныч верил в случайность, но не в ту, что способна собрать в одной машине трех незнакомых людей. Это была не случайность. Это была слежка. Причем дрянная слежка! Непрофессиональная. Разумным был только выбор места. Все прочее - типичное дилетантство. Вычислить шпиков было по силам любому более или менее сведущему в наружном наблюдении специалисту. У них даже не хватило ума на то, чтобы не собираться вместе! Кого же они пасут? По всей видимости, таких же лохов, как они сами, раз их до сих пор не потревожили. Работа спецслужб здесь исключается. Их так легко "срисовать" не удалось бы. Кто же их интересует? Скорее всего кто-нибудь из богатеньких. Возможно, даже сосед. Почему бы и не сосед? Чем не лакомый кусочек? Надо будет его предупредить. Если, конечно, все это: слежка, люди и машина - не продолжение сна на заданную разведтему. Старость она не радость - от нее и не таких фокусов ожидать можно. Ладно, утром посмотрим. Утро вечера мудренее.

Глава 2

Утром Сан Саныча разбудил грохот. Кровать подпрыгнула под ним, словно норовистый конь, со стен посыпались полки, на кухне загремели кастрюли и сковородки. Брызнули с потолка стекла - все лампочки в люстре разорвались разом с резким хлопком. Потянуло гарью. Сан Саныч довольно в своей жизни наслушался взрывов и теперь мгновенно, почти безошибочно определил - граната! Где-то рядом рвануло не меньше чем полкило тротила. С лестничной площадки послышались крики. Сан Саныч натянул брюки и прошел в коридор. Входной двери не было. Из дверного косяка торчала щепа и вырванные с корнем петли. Пол был завален штукатуркой и кусками сухой краски. Недавно отремонтированная лестничная клетка была изуродована до состояния археологических руин. На нижних ступенях, катаясь в пыли, зажимая рану на ноге, кричал и матерился охранник. Из двери напротив валил дым. Не успел Сан Саныч предупредить соседа. Утро не оказалось мудренее вечера. Утро оказалось кровавее. Споро подъехали пожарные, милиция и "Скорая помощь". Из квартиры на носилках вынесли соседа, точнее, то, что от него осталось, трупы охранника и экономки и какую-то изуродованную, но живую молодую женщину. Милиционеры заталкивали в квартиры высыпавших на лестницу любопытствующих жильцов. - Граждане, оставайтесь дома. Не мешайте работать следствию. Милиционерам Сан Саныч показал свое ветеранское удостоверение и спросил, работает ли до сих пор на Петровке его ученик Трегубов. Милиционеры сказали, что работает, и попросили описать все известные, способные заинтересовать следствие факты на отдельном листе. Чуть позже они послали двух не задействованных в деле сержантов поправить Сан Санычу дверь. В общем, ребята оказались, что называется, своими и даже разрешили бывшему коллеге участвовать в осмотре места происшествия. При осмотре Сан Саныча поразили даже не последствия взрыва, их он видел на своем веку немало, а остатки обстановки, по которым угадывался изначальный интерьер квартиры. Обстановка была шикарная, в стиле сказок Шехерезады. Ну или чуть пороскошней. Средства на подобные излишества невозможно было добыть честным путем. И нечестным тоже. Такие деньги можно было раздобыть только изощренно преступным путем. "Может, и к лучшему, прости Господи, что я его не успел предупредить, - подумал Сан Саныч. - Может, есть в том какая-то высшая справедливость? Правда, экономка... Она-то здесь при чем?" Подъезд силами бригады привлеченных дворников прибрали. Кровь замыли. Вход в квартиру почившего нувориша опечатали. В подъезде произошли изменения. Телохранители куда-то исчезли. Дверь, ведущая на пятый этаж, осталась открытой. А потом и саму дверь сняли и куда-то уволокли. То ли дворники, то ли предприимчивые жильцы. Жизнь быстро втянулась в обычную колею. Сан Саныч, как и прежде по утрам, жарил яичницу и поливал кактусы. Он поливал кактусы и посматривал в окно, где видел все тот же привычный пейзаж. Как будто ничего и не случилось. Как будто здесь, в подъезде, в двадцати шагах от поливаемых кактусов совсем недавно не лишили жизни нескольких человек. Наверное, такова природа человека - вымарывать из памяти неприятные для него события. Наверное, это нормально - забывать то, что не хочется помнить. Словно не было взрыва, словно не стоял на том углу подкарауливающий чужую жизнь убийца, а возле фонаря - машина... Машина? Сан Саныч замер. Вода из лейки мимо кактусов лилась на подоконник, на пол. Машина стояла на том же месте! Та же машина! Этого полковник понять не мог. Преступление уже произошло, все, кому назначалось погибнуть, погибли. К чему возвращать сюда машину? Зачем рисковать тем, что какой-нибудь случайный зевака опознает тебя? Зачем наводить на след милицию? Непонятно. Может, действительно верна легенда, что преступник всегда возвращается на место преступления? Хотя в своей практике Сан Саныч с подобными примерами не сталкивался и считал, что это досужая выдумка романтически настроенных писателей. Преступник бежит с места преступления. В чащобы, в урманы, за кордон. Подальше от цепких глаз следователя. Но почему вернулись эти? Вернулись, несмотря на опасность. Несмотря на то, что следствие в разгаре и каждый день здесь рыщет следственная бригада! Может, они что-то ищут? Может, они для того и взорвали соседнюю квартиру, чтобы впоследствии что-то изъять из нее? Но тогда почему они объявились так рано? Загадка. Сан Саныч вновь оборудовал свой наблюдательный пост. Но теперь он обустраивал его с еще большей тщательностью, чем раньше. Теперь он знал, что слежка не плод его больного воображения и что противник его не бойскаут, играющий в казаки-разбойники. В этой войне бомбы были настоящие. И трупы настоящие. На этот раз слежка велась не столь топорно. Шпики в одном месте для того, чтобы пожевать конфеты, не сходились и подолгу на отведенных им площадках не застаивались. Наблюдатели постоянно перемещались, вертя своеобразную карусель. Это уже было похоже на работу. Через сутки Сан Саныч убедился, что вектор интереса слежки не изменился. Внимание шпиков привлекал все тот же подъезд. Похоже, одного только взрыва преступникам показалось мало. Пора было обращаться за помощью к сослуживцам. Сан Саныч взял хозяйственную сумку и отправился в магазин за покупками. Он пошел в магазин, но пришел в бюро пропусков одного почтенного, к которому когда-то имел отношение, учреждения. По местному телефону отставник-полковник набрал известный ему номер и прижал трубку к уху. Далеко не все из его коллег вышли в тираж. Кое-кто еще продолжал тянуть служебную лямку. К кому, как не к ним, обращаться за помощью. - Дежурный прапорщик слушает! - Здоров, прапорщик! Соедини-ка меня с шефом. - Кто его спрашивает? - Скажи, Саныч. Просто Саныч. Он поймет. - Генерал будет завтра утром. Я доложу ему о вашем звонке. - Да ладно, не напрягайся. Я сам утром позвоню. В конце концов несколько часов ничего не решают. А нижние чины рациональней растрясать с помощью высших. Сверху капать - это вам не снизу брызгать. Заоблачная капель много доходчивей самого отчаянного бултыхания в низах. Приди Сан Саныч к следователям, его, наверное, выслушают, но сделать ничего не сделают. Кому нужны измышления выжившего из ума пенсионера, когда реальных дел невпроворот? Нет, тут без генеральского цеу не обойтись. В первом попавшемся на пути универсаме Сан Саныч заполнил сумку - не с пустыми же руками возвращаться - и побрел обратно к остановке. Автобус подошел быстро. Полковник сел и задумался о том, кого бы еще подключить к делу, если генерал по тем или иным причинам не сможет ему помочь. На следующей остановке в автобус ввалилась толпа контролеров, профессионально, словно группа захвата, блокировала входные двери, пошла по салону. - Граждане, приготовьте проездные билеты! Контролеры, споро рассортировывая пассажиров на обилеченных и "зайцев", приблизились к Сан Санычу. - Ваш билетик? Сан Саныч не понял. - Что? - Билетик ваш. Или проездное удостоверение. - Да вы что, ребята, я же пенсионер. - Тогда пенсионную книжку. - А моего лица вам недостаточно? И вот этих седин? Могу еще показать анализ мочи. Он у меня соответствует возрасту. С подростковым не спутаешь. - Вы лучше билет покажите. Прокомпостированный. - Вы что-то, ребята, видно, недопонимаете. Я уже двадцать лет имею право ездить на городском транспорте бесплатно. Я пен-си-о-нер! - Понимаем, не понимаем, наше дело маленькое: есть билет - езжай, нет - выходи. Все остальные вопросы - к начальству. - А где начальство? - На конечной остановке. Делать нечего, пришлось ехать. Не врукопашную же с должностными идиотами вступать? На конечной остановке разбираться долго не пришлось. - Вы что, парни, охренели? - обалдело начальство при виде безбилетного улова. - Вы что, не видите, что этому "зайцу" в обед исполнилось сто лет? Вы что, хотите смертный грех на душу взять? - А кто их разберет? Вы сами, когда инструктировали, говорили... - Говорили, говорили... В слесарную яму вас надо, а не на контроль. Тоже мне деятели. Живого "зайца" от полумертвого пенсионера отличить не могут! Извиняй, дедушка. Перестарались пацаны. У них, сам видишь, умственное созревание за половым не успевает. Девочек от старушек с грехом пополам отличать научились, а юношей от стариков еще нет. Вы подождите с часок, мы вас обратно на машине доставим. Уж коли виновны. - Да ладно, я как-нибудь сам доберусь. Домой Сан Саныч добрался только через полтора часа с напрочь испорченным настроением. Не в его возрасте такие экскурсии совершать. Не переставая ворчать и ругаться, Полковник прошел на кухню. Его приученный к порядку желудок давно требовал горячей каши. А зад - мягкого кресла. Поставив на огонь воду, Сан Саныч вытащил из шкафа металлическую коробку с крупой и снял крышку. "Два стакана на литр воды, - повторил он про себя рецептуру, - масло, соль по вкусу. Аппетит по настроению". Сан Саныч нашел стакан и глубоко погрузил его в крупу. Погрузил, но не вытащил наружу и не опрокинул над кастрюлей с водой. Что-то затормозило его действие. Какое-то смутное подозрение. Или предчувствие. Он убрал руку и задумался. Многолетняя практика оперативной работы научила его доверять предчувствиям. Даже самым на первый взгляд неаргументированным. Что заставило его остановиться? Странный, донесшийся с лестничной площадки звук? Вид коробки с крупой? Запах газа? Запоздало осознанная информация, полученная на подходах к дому? Что? Сан Саныч постарался восстановить в памяти события последнего получаса: зашел в подъезд, поднялся на лифте до четвертого этажа, прошел еще один марш пешком, открыл входную дверь... Вроде все чисто. Все как обычно. Потом: коридор, ванная, кухня, газ, крупа... На крупе он и споткнулся. На крупе... Сан Саныч еще раз внимательно осмотрел коробку, пошевелил крупу пальцем, попробовал на вкус. Нормальная крупа. Сухая. Точно такая, как была в последний раз... В последний раз? Вчера, нет, позавчера он точно так же зачерпывал ее стаканом и сыпал в кастрюлю... Он зачерпывал ее! А где же воронка от выбранной крупы? Ямка где?! Сан Саныч очень осторожно снял остальные коробки и откинул крышки. Поверхность круп была ровной, какой она бывает, если коробку аккуратно потрясти в руках. Она не могла быть такой! Но была! Это могло означать только одно - крупы кто-то высыпал из коробок, а потом ссыпал обратно. Это означало, что в квартире Полковника побывал посторонний. А если это просто невнимательность? Если он сам перетряс их, прибираясь на кухне, и забыл об этом? Нельзя делать вывод, основываясь только на одном наблюдении. Необходимо искать новые подтверждения возникшим подозрениям. Так учили их в полковой разведке и потом всю жизнь, во всех прочих разведках и спецотрядах. Истина есть сумма доказательств! Надо искать доказательства. Или их отсутствие. Сан Саныч еще раз обошел всю квартиру, но уже не как ее хозяин, а как следователь. И не просто как следователь, а как следователь, от успехов расследования которого зависела вся его карьера, вся его профессиональная честь. Он прошел квартиру чуть ли не ползком, осматривая каждый сантиметр пола, заглядывая под каждый стул, ковыряясь в каждой соринке. Он осмотрел все и убедился, что в квартире побывал посторонний. В коридоре он нашел кусочек отлетевшей от обуви земли, видом и цветом не соответствующий местам, где он бывал. Он вообще последнее время по земле не ходил - только по асфальту. Обратил внимание на сдвинутую под ванной банку с краской, которой он не касался месяца четыре. Кольцо свободного от пыли пола не совпадало с донышком банки. Ее подняли, но поставили чуть небрежно. Он обратил внимание еще на десяток изменений в местоположении известных ему вещей. Миллиметровых изменений. Но все-таки изменений. В доме был посторонний. Вне всяких сомнений! Но зачем? И когда? Когда - все просто. Не позже чем три часа назад. Комочек земли с обуви еще даже не успел подсохнуть и рассыпаться в пыль. Скорее всего даже два часа назад. Когда Сан Саныча мурыжили нерадивые контролеры. Контролеры? Нерадивые? А может, очень даже радивые? Может, даже ретивые! Черт возьми! Как же он сразу не догадался? Абсолютного на вид пенсионера пацаны-контролеры волокут на край города только для того, чтобы принести ему, голосом вышестоящего начальства, извинения! Ерунда какая-то. Или чей-то злой умысел? Именно умысел! Им нужны были эти два-три часа отсутствия хозяина в его собственной квартире. Им необходимо было время для работы. Где его взять, если ответственный квартиросъемщик пенсионер и более чем на тридцать минут свою берлогу не покидает? Как изолировать от собственных квадратных метров? Только травить как "зайца" контролерскими "собаками". Подобное происшествие потерпевшего возмутит, но подозрений не вызовет. Причем чем больше возмутит, тем больше не вызовет. Сильные эмоции не способствуют рассудочности. И главное, как славно неизвестные злоумышленники подгадали время незваного визита. Дверь, перекрывающая ход с четвертого этажа на пятый, убрана, охрана отбыла в неизвестном направлении по причине отсутствия необходимости кого бы то ни было охранять, соседей на лестничной клетке нет. Выламывай дверь - никто не помешает, никто не заметит. А если и заметит, то после имевшего места инцидента со взрывом побоится нос за порог высунуть. Ах, как вовремя случилось покушение! В пору до земли поклониться преступникам, ведущим свои бесконечные разборки. Так вычистить подходы к объекту! И так к месту! Вот именно, к месту! Вчера взрыв - сегодня обыск. Тютелька в тютельку! А если довести эту мысль до логического конца? Если на секунду представить, что мафиозной разборки не было? Если допустить такую безумную мысль? Тогда все встает на свои места. Тогда понятно, почему слежка была продолжена после того, как разборка состоялась, зачем вошли в автобус липовые контролеры, по какой причине прогремел взрыв. Взрыв расчищал подходы к объекту интереса. Не более того! Взрыв устранял с пути злоумышленников непреодолимое препятствие в виде дополнительной двери и неусыпно бдящей за ней охраны. Невероятно? Но очень похоже на правду. Иначе зачем неизвестным преступникам обыскивать квартиру не имеющего никакого отношения к преступной деятельности жильца? Отсюда следует, что сосед, и его телохранители, и экономка, и неизвестная женщина пали жертвами интереса к персоне Сан Саныча. Как ни дико это звучит. Единственное обстоятельство, которое может опровергнуть данное логическое построение, - это обыск соседней квартиры. Обыск после взрыва. Сан Саныч вышел на лестничную клетку и внимательно изучил замки, петли, печати на двери. Нет, дверь не вскрывали. Это было абсолютно точно. Значит, преступников интересовала не эта, а противоположная квартира. Квартира Сан Саныча. Но какого же масштаба тогда должен быть этот самый интерес, если во имя его легко пожертвовали тремя жизнями? Сан Саныч надолго задумался. Знакомство с людьми, способными ради того, чтобы покопаться в чужих вещах, на тройное убийство, лично ему ничего доброго не сулило. Это были очень страшные люди. И ставили они перед собой очень страшные цели. Но какие? На этот вопрос у Сан Саныча не было ответа. В его квартире не хранились мешки с наркотиками и не было припрятано золото партии. Единственный из имеющихся в его распоряжении драгметаллов помещался у него во рту в виде золотой коронки. Но вряд ли из-за этих трех граммов преступники будут пулять в окна из гранатометов. Что еще может интересовать злодеев? Информация? Но что он может знать такого, за что не страшно литрами разливать чужую кровь? Секреты, в которые он посвящен, давно устарели. Сегодня гораздо более секретные сведения публикует любая мало-мальски уважающая себя газета. Чужие секреты? Может быть. Их Сан Саныч знал немало. Но максимум, на что они тянули - это на одну куриную смерть. Но никак не на человеческие. Чужие секреты, о значимости которых он не догадывается? Это уже теплее. Такое возможно. Лет пять-семь назад один из бывших сослуживцев, вернее даже учеников Сан Саныча, передавал ему на хранение пакет, который он оставил у себя до времени, надежно припрятав на случай проникновения в квартиру воров. Сослуживец с тех пор не объявлялся, о пакете Сан Саныч благополучно забыл. Может быть, он? Правда, ни о чем таком сослуживец не предупреждал. Просто просил спрятать. Неужели в столь непритязательном на вид конверте заключена такая разрушительная, что двери вылетают, сила? Тогда лучше от него избавиться. Сан Саныч вытащил старую записную книжку и нашел нужный номер. - Ивана Степановича можно? - попросил Сан Саныч. В трубке никто долго не отвечал. - Ивана Степановича нет. - Тогда я с вашего позволения позвоню попозже. - Ивана Степановича вообще нет. Он умер. - Когда? - Месяц назад. - Извините за бестактность, но нельзя ли спросить, от чего. Я его старый сослуживец. - Мне бы не хотелось об этом говорить. - И все же я вас очень прошу. Мы вместе работали. Прекрасно знали друг друга... - Он погиб. Его убили. Извините. Гудки. Сан Саныч положил трубку. В сплошном частоколе не имевших ответа вопросов объявилась брешь. Но это не радовало. Неужели четвертый труп? Ради какого-то миниатюрного конверта? Нет, не верится. Скорее всего это просто совпадение. Вполне вероятно, что все эти события: слежка, взрыв, обыск, конверт, смерть сослуживца, его передавшего, - отдельные, никак не связанные друг с другом события, нелепо объединенные фантазией находящегося не у дел и от того скучающего пенсионера. Наверное, это все-таки более вероятно, чем замысловатый заговор с пакетами и убийствами. Все в жизни обычно имеет простое объяснение. Это Сан Саныч помнил еще со времен службы. Но тем не менее информацию следовало проверить. Другой все равно не было. Сан Саныч связался с сослуживцами. Полученная информация сразила его наповал. Его ученик и сослуживец не просто погиб. Он был похищен неизвестными людьми, находился в неустановленном месте несколько недель и, наконец, был обнаружен в ста километрах от города в заброшенном и заполненном водой песчаном карьере. Его труп был изуродован до неузнаваемости. Медицинская экспертиза установила, что все эти бесчисленные телесные повреждения он получил еще живым! Все эти недели его беспрерывно и жестоко пытали. Кроме того, неустановленные преступники в первые после его исчезновения часы и дни перетряхнули его квартиру, дачу и квартиру матери. Преступники явно что-то искали. От такой информации Сан Саныч отмахнуться уже не мог. Возможно, преступники вели поиск именно того, что хранилось в квартире Сан Саныча. Вопрос - ищут они наверняка или только предполагают, что это что-то может находиться у него? Скорее всего предполагают. Иначе действовали бы более решительно и целенаправленно. Скорее всего они проверяют всех друзей и сослуживцев покойного, которым он мог доверить свой секрет. Сан Саныч был только одним из многих. Поэтому и следили, вместо того чтобы нагло вломиться в интересующую их квартиру. В свою очередь, недавний взрыв сигнализирует о том, что круги сужаются, что прочие претенденты один за другим отпадают. Ради одного из многих трупы наваливать не будут. Многих не осталось. Осталось несколько. И Сан Саныч среди них. Все это говорит о том, что скоро последует новый визит. И уже не такой вежливый. Все говорит о том, что во имя сохранения спокойной старости пора переходить от томной созерцательности к решительным действиям. А то как бы не пришлось раньше времени повстречаться с Иваном Степановичем. В первую очередь следовало определить круг интересов преступников. К кому еще они проявили свое небескорыстное внимание? Сан Саныч связался со своими друзьями-приятелями. Все они хорошо знали и Ивана Степановича. - Хочу, мужики, вас в городки поиграть пригласить. Косточки на старости лет поразмять. А то, поди, вы плесенью давно взялись? - Да ты что, Сан Саныч! Вспомнил! Мы биту сто лет в руках не держали. Уволь от таких испытаний. - Буде прибедняться-то, - не принимал Сан Саныч на веру сетования о вконец износившемся здоровье. - Кабы я вас на баню с девочками скликал, поди, отыскались бы силенки. Поди, молодыми козликами бы поскакали? - Сравнил тоже - то ли палку в деревяшки бросать, то ли... спинку парить, - хохотали ветераны. - В общем, жду. И наперед предупреждаю - добром не придете, всей командой в гости завалимся, все продукты, спиртное и курево истребим. - Ладно, черт с тобой, если ты такой банный лист. - Такой, такой. На то у меня свои причины имеются. - Так бы сразу и говорил.

Глава 3

На городошную площадку ветераны подтягивались вразнобой. О былой пунктуальности речи не было. - Пока собирался, пока спортивный костюм искал... - Внуки вцепились, куда да куда идешь - не оторвать... - У меня же процедуры... Это раньше на сборы требовалось три минуты - только портянки на ногу намотать да пистолет в кобуру засунуть. - Ну показывай, где здесь твой палкодром? Пока разбирали биты, пока ставили фигуры, Сан Саныч аккуратно выяснял, не случались ли с его товарищами в последнее время какие-нибудь происшествия. Например, не забирались ли воры, не торчали ли у подъезда подозрительные люди. Нет, все было как обычно. Нормально. Покидав с полчаса биты, старички утомились и потянули из заплечных торб заранее припасенную снедь. Разложили продуктовый запас на траве на газетках, сели вокруг. - Ну прямо отдых после боя, - хмыкнул кто-то. - Разве только фронтовых ста грамм не хватает. - Не хватает - сбегаем! - Кончай бузить, Борис. Какие сто грамм! От силы десять и те наружно, на ягодицу, перед уколом. - Ладно, хватит трепаться. Давай, Полковник, выкладывай. - Что выкладывать-то? Все уже на столе. - Не хочешь ли ты сказать, что выманил нас сюда исключительно для спортивных упражнений и пикника на свежем воздухе? - Врать не буду, корысть имеется. Но какая - сказать пока не могу. Уж извиняйте. Сам еще во всем до конца не разобрался. Единственно, что попрошу, постарайтесь на денек, на два из квартир своих уехать. Шуму перед отъездом побольше поднимите... - Проверка на вшивость? Провоцирована противника с целью выявления слежки? Не перегибаешь, Полковник? Кому и для каких целей может понадобиться жилище выживших из ума стариканов? - Мое, кажется, уже понадобилось. - Ладно, будем считать, что ты знаешь, что делаешь. Так и быть, съездим на огороды, грядки пополем. - Контроль твой? - Что вы. Мне дай бог со своими делами управиться. Вы уж как-нибудь сами расстарайтесь. - Понятно. Лови того, не скажу кого, не скажу где, полагаясь исключительно на свои силы. Словишь - устная благодарность командования. Упустишь - трибунал. Все в лучших традициях фронтовой разведки. - Формы связи? - Телефон, естественно, без деталировки и оздоровительно-спортивные мероприятия. - Частые? - Что частые? - Сомнительно-оздоровительные мероприятия? - По мере необходимости. - Похоже, мы станем заядлыми городошниками, век бы этих палок в руках не держать. - Скажи спасибо, что он не выбрал в качестве общего увлечения бег на сверхдальние дистанции... Дома Сан Саныч вскрыл тайник, вытащил находившийся в нем конверт. Обыкновенный конверт, без надписей и штемпелей. Конверт, который никто никогда никуда не отправлял. Ножом Сан Саныч вспорол защитный полиэтиленовый мешок и конверт, вытряхнул тонкую коробочку, спаянную из двух тонких металлических пластин, с залитой застывшим клеем прорезью в верхней части. - Упаковка прямо-таки сказочная: в сундуке - ларец, в ларце - яйцо, в яйце - игла, в игле - ни хрена, - тихо злился Сан Саныч, ковыряя ножом корочку клея. Из защитного чехла вывалилась компьютерная дискета. Самая обыкновенная. Вроде тех, что большинством населения используются для электронных развлечений. "Так вот из-за чего разыгрался весь этот кровавый сыр-бор, - размышлял Сан Саныч, вертя дискету в руках. - Хочется надеяться, что здесь записан не вариант игры в крестики-нолики". Сан Саныч перебрал в памяти всех имевших доступ к компьютерам знакомых, которые могли бы помочь ответить на этот вопрос. Частные владельцы отпали сразу. Во-первых, не хотелось подставлять под возможный удар своих близких друзей. Во-вторых, Сан Саныч хоть и не был спецом в электронике - всю свою жизнь обходился вечными перьями, карандашами да собственной памятью, но детективные книжки почитывал и знал, что с работающего компьютера можно запросто снять информацию, подключившись, например, к электрической сети. Ему нужен был компьютер, установленный в защищенном помещении. Лучше бы в УВД. Но можно, например, и в банке. Визит в банк все-таки менее подозрителен, чем в родные пенаты. Сан Саныч поднял телефонную трубку. - Сбербанк? Мне бы Степанова. Ах, их трое? Тогда того, который по перегоревшим чайникам и вычислительной технике. Степанов? Сан Саныч беспокоит. Как так не узнаешь? Когда в щекотливом деле поспособствовать - узнаешь, а когда долг платежом красен - нет! Лет десять назад ты на память не жаловался. Вот-вот. Я и есть. Дело у меня к тебе на полмиллиона дореформенных рублей. Приемник у меня наградной, с подписью министра нашего, разговаривать отказывается. В мастерскую отдавать опасаюсь, чтобы надпись сердцу дорогую не попортили. На тебя вся надежда. Поспособствуешь? Нет, ко мне заходить не обязательно. Я сам как-нибудь до тебя дотопаю. В моем возрасте каждый пройденный шаг - это шаг от инфаркта. Скажи там охране, чтобы пропустили. В Сбербанке Сан Саныч вокруг да около ходить не стал. - Слушай, Степанов, не в службу, а в дружбу, запусти мне вот эту дискету на экран. - А что там? - Да игра одна такая, сексуальная. Расчлененка. Там кто-то голую бабу на куски изрезал, а мне ее надо снова по частям собрать. Интересная игра. Отставникам-пенсионерам УВД нравится. Говорят, навевает воспоминания. Вот хочу попробовать. А то как-то неудобно отставать от новых веяний. А ты пока где-нибудь в приемнике поковыряйся. Лады? Напиши, какие кнопки нажимать, и ступай себе. Ступай, ступай. Неудобно мне такими развлечениями под чужим приглядом заниматься. Все-таки баба, хоть и изрезанная. А я как управлюсь - тебя кликну. Прочитывая написанные Степановым на бумажке команды, Сан Саныч с грехом пополам вывел информацию, заключенную в дискете, на экран. Информация была - ложись и помирай. Что четверо человек уже и сделали. Похоже, его ученик был не промах и перед уходом из соответствующих органов передрал несколько десятков досье, заведенных на некоторых начинавших набирать тогда силу политиков. Для чего он это сделал и как сделал, спросить у него сейчас было невозможно. Перелистывая электронные страницы, Сан Саныч то и дело натыкался на известные лица. То, что он узнавал о них, несомненно, могло способствовать их еще большей известности. Но со знаком минус. С жирным знаком минус. Этот, будучи борцом за идею, а в дальнейшем диссидентом, добровольно пошел в сексоты и благополучно накатал полета доносов на своих соратников и друзей. Что не помешало ему, уже из-за границы, громогласно клеймить палачей, заковавших его соратников и друзей на основании и его тайных показаний в кандалы. Другой и вовсе стал отщепенцем общества по служебной обязанности и наущению вышестоящего начальства. В дальнейшем ему так понравилась игра в революционную деятельность, что он забыл первоначальную цель своего задания и с увлечением окунулся в политические интриги, не забывая при этом бомбардировать начальство просьбами об изъятии из архивов порочащих его материалов. Просьбы он подкреплял деловыми с многими нулями предложениями. Еще один попался на крючок органов по причине своей половой невоздержанности, выразившейся в совращении малолетней родственницы в особо извращенной форме, вкупе с ее не отличающейся сексуальной разборчивостью мамашей. Уголовное дело замяли взамен принятия помилованного преступника в штат секретных сотрудников. Еще один... Еще... И еще... На остальных у Сан Саныча уже не было времени. Как же такая информация до сего дня не всплыла на свет божий? Кто же ее так умело притопил, что даже малого кончика не показалось на поверхности бушующего океана политических страстей? Или ее вовремя изъяли из архивов соответствующих органов? Вполне вероятно. Для того революции и делаются, чтобы кто-то, воспользовавшись общей суматохой, мог разрешить свои личные дела. Наверное, поэтому и первые залпы революционных орудий, и первые пожары, как правило, случаются не подле казарм и арсеналов, а все больше в государственных и полицейских архивах. И воды для пожарных брандспойтов, как назло, не находится, и связь, чтобы подмогу вызвать, не работает. Специфика такая революционная. Первый снаряд - непременно в информацию. Всегда так было. И во французскую революцию, и в семнадцатом году, и в нынешние, не такие кровавые, но почему-то тоже с пожарами и перекрытой водой. Горит бумага. Пепел, беспамятство. Возможно, и эта сгорела. Или "пришла в негодность в результате размокания при затоплении помещения архива прорвавшимися фекальными водами". И такое случается. Даже если к архиву не подходит ни единая труба и располагается он на чердаке. Та сгорела. А эта, несанкционированно скопированная, сохранилась. Дорогого же она теперь стоит. И главное, покупателя искать не надо. Вот он, покупатель, - на этих страницах, сумрачно глядит с фотографий. Этот не поскупится. Этот даст полную цену. Только попроси. Уж не для этих ли целей дублировал архивы ученик Сан Саныча? Не для создания ли предпосылок семейного финансово-материального благополучия поколений эдак на сто вперед? Но почему тогда не сторговался? Или он преследовал какие-то политические цели? В любом случае он высунулся. Ведь узнали же как-то преступники о существовании дубль-архива. Значит, где-то проговорился... Сейчас гадать бессмысленно. Сейчас надо думать, что с этим делать. Времени прочитывать весь архив у Сан Саныча не было, да и не интересны ему были чужие тайны. Он не прачка, которой по должности положено перетряхивать да перестирывать не принадлежащее ей грязное белье. Много знаешь - грустно живешь. И мало. И тех немногих сведений о не сходящих с экрана телевизора политических деятелях, с которыми он успел ознакомиться, хватало с избытком, чтобы потерять веру в человеческую порядочность. Сан Саныч выключил компьютер. - Как успехи на игровом фронте? - поинтересовался подошедший Степанов. - Нормальные успехи. Деваха получилась замечательная. Роскошная деваха. Такие формы, что чуть из экрана не вываливаются. Одну деталь, правда, я куда надо пристроить так и не смог, ну да она мне по моему возрасту и без надобности. Мне уже процесс важен, а не результат. А у тебя что? - Все в порядке. Работает приемник. И работал. Вы просто батарейки наоборот вставили. - Надо же! Я думал, мне электронщик требуется, а выходит, окулист. Плюс от минуса не отличил! Не там поломку искал. - Я приемник почистил, новые элементы вставил, так что теперь месяца два проблем не будет. - Вот это славно. Вот за это спасибо. Если еще что сломается или новую игрушку какую-нибудь добуду - сразу к тебе. Не прогонишь? - Что вы, Сан Саныч. В любое время! - Вот и славно.

Глава 4

Первые результаты появились через неделю. - Алло, Саныч? Тут такое дело, гости ко мне приезжали. Из Тамбова. Те, которых я ждал. День побыли и съехали. Я с ними даже толком не пообщался. Торопились очень. А так больше никаких новостей. Нормальная скучно-пенсионерская жизнь. От завтрака до ужина. - Так, может, разнообразим жизнь? Может, встретимся, пообщаемся. Мне вот новые городошные биты привезли. Покажу. - Ну да, я все забываю, что вхожу в команду кидал-пескосыпов... Биту, говоришь? Биту обязательно! Бита - это первое дело. Это даже интересней ишиаса. Где встретимся, тренер? - Давай в сквере возле кинотеатра через час. - Согласен. Палки принести не забудь... Через час ветераны городошного спорта с неподдельным интересом крутили в руках обитую вкруговую полосами металла биту, восхищенно прицокивая языками. - Ай бита! Ну и бита! Прибить бы кого этой битой. - Ты сильно-то не резвись, - притормаживал Сан Саныч. - Я же по делу. Я же про биту! Исключительная бита! Прямая. Круглая. Деревянная. - О деле давай, клоун. - А дело у нас одно - городошное. Палки ставить, палки бросать. - Тьфу на тебя. - Ладно, тренер. Расслабься. А то желчь разольется. В общем, съехал я два дня назад к старинным приятелям в славный город Ярославль. Родственников, естественно, с собой прихватил. Сборы-проводы развел, разве только духовой оркестр не приглашал. Всем соседям наказал за дверью присматривать, газеты из почтового ящика вынимать. Со всеми сослуживцами по телефону попрощался. Короче, известил о своем отбытии полгорода. При уходе на входную и наружные двери поставил меточки. Самые примитивные - мелкий сор придвинул, согнутые пополам волоски в щель косяка всунул, в замочную скважину крупинку мела втолкнул. А еще дня за три до того домочадцам запретил уборкой заниматься. Ну чтобы погуще пыли было. Отбыл, значит. Ярославль мне понравился. Особенно архитектурные ансамбли второй половины девятнадцатого века. И люди понравились. Душевные люди ярославцы... - Архитектура, говоришь? И люди? - И люди. - Зануда ты, Семен. Причем редкостная. Всю жизнь нервы трепал и теперь туда же. - А если кому неинтересно меня слушать, так я могу и замолчать. Или вот о городках поговорить. К примеру, вот об этой бите... - Ладно. Валяй. Изгаляйся. На твоей улице праздник. - Ну так продолжаю. Ярославль мне понравился. Но еще больше понравилась дверь собственной квартиры, когда я вернулся. Мел в замочной скважине был растерт в пыль. То есть кто-то лазил в нее ключом или чем-то подобным. Допустим, это могли баловаться подростки - подумал я, но как же тогда замеченная мною грязь на полу по другую сторону двери? Я когда уходил, дверь нарочно широко не открывал - протискивался в узкую щелку. В такую же щелку и возвращался. А контрольные соринки на два десятка сантиметров дальше сдвинуты были. То есть дверь открывалась шире, чем растворял ее я. То есть кто-то без меня гостил в моей квартире! - Уверен? - Абсолютно. Причем этот кто-то все комнаты обошел, все двери открыл. Даже в кладовку. - А если это было только ограбление? - Все вещи и ценности на местах. Ничего не пропало. Но что интересно, все эти вещи сдвигались или поднимались и ставились в то же самое место. Нет, об ограблении здесь говорить не приходится. Я специально на видном месте кошелек с деньгами оставлял, так ни купюры не пропало! Обыск это. И ничего, кроме обыска! - Значит, все-таки обыск. - Шмонали добросовестно, но без профессионального лоска. Иначе каждую соринку бы на место поставили. Скорее всего любители. Но очень квалифицированные. А если профессионалы, то абсолютно уверенные, что мы ни о чем не догадываемся. Такие мои выводы. А о том, что искали, я надеюсь услышать от тебя. - А соседи ничего не видели? - Нет. Вечером перегорело электричество, и до утра в подъезде была кромешная темнота. Так что увидеть что-либо не было никакой возможности. - Твои о причине поездки в Ярославль не догадываются? - Нет. - Ясно. Ну что, пошли покидаем для разминки биты? - Ты не ответил на мой вопрос. - Какой? - Насчет того, что искали. - Извини, но пока ничего сказать не могу. Не хватает информации. Предполагаю, что все эти поиски связаны с гибелью Ивана Степановича. Это уже точно. Еще через несколько часов стали известны подробности еще одного проникновения. Вошли ночью... Ничего не взяли... Перещупали каждый предмет обстановки... Соседи ничего не заметили... Все то же самое, как в первых двух случаях. А вот четвертый обыск прошел не так гладко. Хозяин квартиры отбыл, как и договаривались, в пятницу вечером на все выходные на дачные грядки. Соседи видели его отъезд, знали, когда он должен вернуться. Квартира осталась пустой, к полному удовольствию любопытствующих визитеров. Ловушки обнаружения были установлены и насторожены, оставалось только дождаться дичи. Гости объявились в ту же ночь. И в ту же ночь, как назло, в гости к отцу заявился его сын. Полгода он был в отлучке в заграничной командировке и именно в этот вечер, не раньше, не позже, вернулся. Не заезжая в семью, прямо из аэропорта (благо, что по дороге) он на "пару минут" заскочил в родительский дом, то ли разволновавшись по причине накануне увиденного дурного сна, то ли просто соскучившись. Наружка, по всей видимости, не зная его в лицо, прохлопала его проход. Дежурившая в подъезде группа страховки - пара бомжеского вида молодцов, распивающих подле батареи центрального отопления бутылку портвейна, - не остановила. Ключ у сына был свой. Он мгновенно отпер дверь и прошел в квартиру. Комнаты были темны. - Отец, ты дома? - успел крикнуть любящий сюрпризы сынок, прежде чем на его затылок из темноты обрушился какой-то тяжелый предмет. Нет, ночные визитеры не ушли, они продолжили обыск, на этот раз не беспокоясь о сохранении тайны своего пребывания в квартире. Им не оставалось ничего другого, как изобразить ограбление. Они перестали быть невидимками, надо было как-то аргументировать свое нахождение в чужой квартире. Расшвыряв по полу книги и вещи, прихватив с собой все ценное, что обнаружилось во время обыска, они отбыли. Сын пришел в себя только к утру. Слава богу, что пришел. Он дополз до открытой входной двери, выбрался на лестничную площадку и постучался к соседям. Те вызвали "Скорую помощь" и милицию. Травмы, полученные пострадавшим, были квалифицированы как тяжкие телесные повреждения, происшествие - как типичное квартирное ограбление. С не самыми великими шансами на поимку преступников. - В общем, так, мужики, в ваши игры я больше не играю, - твердо заявил вернувшийся с дачи хозяин разграбленной жилплощади. - Черт с ними, с вещами, хотя и они мне не в виде гуманитарной помощи достались, но ставить под удар дорогих мне людей я не согласен. Можете думать что хотите, но городошный спорт я разлюбил. Окончательно и бесповоротно! Сан Саныч был готов к подобным реакциям. Рано или поздно они должны были проявиться. Люди не могут долго играть втемную. Даже если их об этом просит лучший друг. Они могут быть способны на слепое самопожертвование, но никогда на жертвование своими близкими. Для этого они должны знать, во имя чего рискуют. Игра вышла за рамки развлечения. Игра приобрела драматический характер. Неизвестный противник решился на демонстрацию силы. Он бил в ситуации, где удара мог избежать. Неожиданно объявившегося в обыскиваемой квартире родственника можно было нейтрализовать с помощью аэрозольного, содержащего газ парализующего действия баллончика, легкого удара в солнечное сплетение или любого иного не влекущего за собой телесные повреждения способа. Но они выбрали удар по голове. Удар, который мог повлечь смертельный исход! Преступники, желая того или нет, предупреждали о смене тактики борьбы. Они переходили к открытым боевым действиям. Скорее всего эта обыскиваемая квартира была последней. То, что они надеялись отыскать, не поднимая лишнего шума, они не нашли. Бескровные методы себя не оправдали. Единственное, что можно было предпринять дальше, - это допросить людей, которые что-то могли знать об интересующем их предмете. Допросить с пристрастием. Потому что добровольно никто на такие вопросы отвечать не будет. Следующий шаг мог быть только силовым. Именно поэтому в последнем инциденте они не убоялись показать новые методы. Они предваряли удар запугиванием. Они доказывали делом, что готовы ради достижения своих целей жертвовать чужими жизнями. Жизнями близких друзей полковника в отставке Дронова. Такую цену Сан Саныч платить не желал. Оставалось либо капитулировать, либо, как это нередко делали фронтовые разведчики, вызывать огонь на себя. Вызывать огонь на всех - такой команды в лексиконе фронтовых разведчиков не было. Там, где можно было обойтись риском для одного, должен был рисковать один!

Глава 5

Сан Саныч пригласил в гости своего старинного дружка-приятеля, с которым не один пуд соли съел в "полевых" командировках и не одни форменные штаны истер, сидя на стоящих рядом жестких стульях в ведомственных кабинетах. Этому приятелю он верил как себе. И даже больше. Сам он, охраняя свою тайну, мог проговориться, его приятель, оберегая чужую, - никогда! - И зачем ты затащил меня в свое холостяцкое запустенье? Пылью подышать? Или, разжалобив убогостью обстановки, вымолить денежное вспоможение? Рубля не дам, так и знай! У самого руки, чай, не из седалищного места растут, можешь и подработать. - Возьми свои деньги, сверни их трубочкой и засунь себе именно туда, откуда у меня не растут руки. Старый сквернослов. А лучше ту же сумму тем же путем, но металлическими рублями самого мелкого достоинства!.. Ну здравствуй, что ли! - Здравствуй, Саныч! Сколько лет! - Столько же, сколько зим! Обнялись ветераны и чуть не пять минут стояли в прихожей, похлопывая друг друга по спинам. В таком возрасте любая такая встреча, как последняя. - Старый ты хрыч! Нет, чтобы встретиться по-человечески - в ресторане, на худой конец в загородной баньке, под пиво да водочку. - Не до водки мне и не до баньки. В переплет я угодил. - Ну? - Понимаешь, заявился ко мне однажды давний сослуживец и попросил укрыть одну вещицу. Какую - не сказал. Сказал просто: надо оставить до времени в надежном месте. Я сдуру согласился. - Ты всегда дураком был. Даже когда умным. Многолетнее знакомство допускало известную грубость в общении. - Куда он запрятал эту вещицу - не знаю. Я ему квартиру в распоряжение предоставил и дачу. Говорю ему: твоя тайна - тебе и прятать. В общем, о местоположении тайника я ни сном ни духом. Знаю, что он ездил на дачу и что долго возился на кухне. Больше ничего. В этот момент Сан Саныч поднял указательный палец, что означало "внимание", и покачал из стороны в сторону головой. Это означало - все, что он говорил, было ложью. Весь этот треп предназначался для чужих ушей, на тот случай, если были установлены "жучки". Сан Саныч еще раз задрал палец (еще раз внимание!) и ткнул им в толстый соломенный коврик, лежащий возле порога. Этот коврик лежал здесь лет десять, и в нем Сан Саныч устроил тайник. Его друг-приятель согласно кивнул подбородком. Он все понял. Одним-единственным жестом указательного пальца ему передали права наследования чужой тайны. Без нотариально заверенного завещания, расписок и тому подобной бюрократии. Все максимально просто и исчерпывающе ясно. Все так, как и должно быть между людьми, которые абсолютно доверяют друг другу. - Кстати, чего это мы в прихожей толчемся? - "вспомнил" Сан Саныч. - В доме гость дорогой, а я его у порога держу. На кухню, на кухню. Поближе к холодильнику и столу. Или наша встреча не повод для того, чтобы присовокупить граммульку-другую к ранее употребленным гекалитрам? Следующие полчаса "жучки", если таковые наряду с тараканами завелись в квартире Сан Саныча, транслировали только "бульки", позвякивания сдвигаемых стаканов и смачные покряхтывания старинных друзей. Потом еще два часа многоречивые воспоминания бойцов о событиях боевой юности, о былых путях-дорогах, сражениях и победах. Потом еще час о живых и ушедших в мир иной друзьях-однополчанах. И лишь в кратких промежутках между возгласами "А помнишь!" и подробным изложением диспозиции разведбатальона во время операции по форсированию речки Чернухи гость интересовался, а чего, собственно, Сан Саныч так разволновался по поводу какого-то там чужого тайника на его кухне и даче. На что Сан Саныч убедительно объяснял, что он, может быть, и не волновался бы и даже и не вспомнил о той давнишней услуге, оказанной сослуживцу, если бы этот сослуживец не погиб совсем недавно при таинственных обстоятельствах. А ну как причиной тому послужила спрятанная в квартире Сан Саныча посылка? Ведь зачем-то его мучили перед смертью. Что-то пытались вызнать. И по какой-то причине он не устроил тайник у себя дома или на своем огороде. Значит, что-то подозревал, чего-то опасался. - Ну, не знаю, - сомневался гость, уже почти выходя из квартиры, - все это похоже на детективные бредни. Тайники на дачах, таинственные посылки, злодеи, пытки... Не слишком ли громоздко? И потом, откуда они могут узнать, что нужная им вещь спрятана именно у тебя? Ты ведь объявления в газету по этому поводу не давал? - Так-то оно так, - соглашался Сан Саныч, - но как-то беспокойно. - Пей валерьянку - две капли на пол-литра водки, - советовал гость. - Но не меньше десяти капель в день. Натощак. Помогает. И выбрось дурь из головы. Никому ты не нужен со своим радикулитом, кроме старых друзей. И им скоро не будешь нужен с подобными шизофреническими капризами... А сам многозначительно смотрел на придверный половичок, показывал большой палец - мол, порядок, все понял - и резал ладонью поперек шеи: жизнь положу, а просьбу исполню! Не всегда старые разведчики говорят что думают, а думают что говорят. - Ну, так я пошел? - Ну, так и иди! На том друзья-приятели и расстались.

Глава 6

На другой день из Заречья позвонила взволнованная соседка по даче. - Александр Александрович, это вы? - До этого разговора был я. Соседка не оценила юмора, соседка торопилась высказаться. - Александр Александрович, я чего звоню - на вашей даче какие-то люди странные. Совсем странные. Утром на машине приехали. Я только встала, гляжу, приехали. - Что они делают-то, люди? - Вот из-за этого я и звоню. Я сразу почувствовала неладное, как их увидела. Прямо сердце екнуло. Я вначале думала, это вы с друзьями приехали, а потом гляжу - нет, не вы. Я сразу на почту побежала... - Что люди делают? - Что делают? Дачу разбирают. По досочке. Вначале всю вокруг осмотрели, потом по стенам постучали, а потом такими длинными загнутыми железками стали доски отрывать. Я потому и решила вам позвонить. - А еще что-нибудь делают? - Еще огород копают. - Грядки? - Нет, все подряд. Идут рядком с лопатами и копают. И еще какой-то проволокой в землю тычут. - Много их? - Человек десять. Солидно взялись. И оперативно. Вчера заказ - на другой день исполнение. Такой быстрой реакции Сан Саныч не ожидал. Думал, дня два пройдет, пока они на что-то решатся. А они сегодня объявились. Видно, очень им нужна та посылочка. Видно, допекло их. - Может, это хулиганы? Может, они доски для продажи воруют? Может, за участковым сходить? - тараторила в трубку соседка. - Я схожу. Пусть он у них документы проверит. Пусть задержит. А то ишь, повадились чужие дачи, пока хозяева отсутствуют, на стройматериалы разбирать. Конечно, доски теперь в цене. Я намедни в магазин зашла, так чуть не обомлела, когда ценники увидала. За такие цены любой дом разобрать можно. Им-то что, они не строили... - Марь Иванна, - вклинился в пулеметно звучащий монолог Сан Саныч. - А вы не заметили, главный у них там часом не маленький, плешивый мужичишка? В очках и кепке. - Нет, заправляет у них такой высокий, худой, с залысинами на висках. Симпатичный мужчина. Он еще немного хромает на правую ногу. Я его сразу заприметила. Он сам ничего не делает, в сторонке стоит и смотрит. А если что надо, то к нему приходят и спрашивают. Он еще когда говорит, так как-то странно головой поводит, словно ему отвечать неприятно. Ай да соседка. Детали излагает, как квалифицированный сыскарь. Или у нас все одинокие, которым нечем занять свободное время, соседки по сути своей профессиональные наблюдатели? Они ведь только то и делают, что в окошки глазеют, замечая, кто, куда, с кем и на сколько пошел. У них глаз натренирован. - Ну так сходить за участковым? Он от почты недалеко живет. Я мигом. - Нет, не надо, Марь Иванна. Я их знаю, тех, которые работают. Это я их послал. Решил дачку подремонтировать. А то того и гляди от старости рухнет. - Дачку надо. Это вы, Александр Александрович, верно сказали. Сколько ей вот так без ремонта стоять? Я свою каждый год крашу да подколачиваю, и то - то тут посыпется, то там отвалится. А ваша, почитай, уж пять годков без ремонта. А строителей вы где нанимали? - Да я даже и не знаю где. Я знакомых попросил. Они подсобили. - Вот я и гляжу - не настоящие они строители. Те вначале бы в продмаг побежали, а только потом работать. А эти сразу за лопаты. Вы бы лучше, Александр Александрович, наших местных наняли. С них хоть спрос есть. А эти так разбирают, что как будто даже обратно собирать не надо. Это, конечно, не мое дело, но так ремонтировать - хуже чем ломать. - А им собирать и не надо. Я решил на прежнем месте новую дачу построить. Трехэтажную. Из красного кирпича. А то как-то неудобно. Нынче все строят, а мы как отдыхали в развалюхах, так и отдыхаем. Так что успокойтесь, Марь Иванна. Все идет как должно. Нормально все. - Ой, разыгрываете вы меня, Александр Александрович. А я и верю, простодырая. Это каких же деньжищ теперь постройка стоит! - А мне пенсию прибавили. - Хи-хи-хи. Вы все шутите, Александр Александрович. Все смеетесь. А можно мне тогда из тех досок, что отламывают, несколько для поправки забора взять? Вы же, наверное, новые ставить будете. - Да хоть все берите. Мне для новостроя старье не нужно. - Вот спасибочки. Добрая вы душа, Александр Александрович, А вот у вас еще ставенка была. - И ставенку. И калитку с лесенкой. - Дай вам Бог здоровья, Александр Александрович, за доброту. Так я к участковому не иду? - Не ходите. Я все держу под контролем. - А бочечку, ту, что под сливом стоит, не отдадите?.. Не успел Сан Саныч положить трубку, как в дверь позвонили. - Слесарей вызывали? - спросил бравого вида сантехник, показывая зажатый в руках, на манер боевого томагавка, здоровый разводной ключ. - Нет. - Ну, это не важно. Что ж ты, папаша, соседей заливаешь? Штукатурку портишь, мебель, настроение. Что же ты людям жить мешаешь? - Я?! - Ну не я же. Краны закрывать надо! - Они у меня всегда закрыты. - Тогда, значит, в трубах протечка. Тогда стены долбить будем. Чтобы, значит, аварию ликвидировать. Эй, мужики, поднимайтесь сюда. С лестницы в проем двери протолкнулись еще несколько подобного же вида сантехников. - Показывай, где у тебя кухня. - Вы бы хоть ноги вытерли, - кивнул Сан Саныч на половичок у порога. - Смешной ты, дед. Здесь сейчас столько сора будет - лопатой не выгребешь. Слесаря, оттерев хозяина к стене, ввалились внутрь. Потащили за собой кувалды, молотки и черт знает еще какой инструмент. На кухне они, не очень церемонясь, расшвыряли в стороны стулья, сдвинули грудой посуду, сковырнули со стен навесные шкафы. - Ты, дед, ступай отдыхай. Не мешайся под ногами. Тут дело наше. Мы как протечку найдем - тебе скажем. Понял, дед? - Как не понять? Очень даже понял. Водопроводное ремесло чужого пригляда не любит. Оно из поколения в поколение. Как положено. От папы к сынкам. Вдруг я какой секрет профессиональный особый угляжу, прокладку там фигурную или штуцер специальный, да сантехникам в соседний жэк стукну. - Ты чего, дед, скалишься? Ты бы не скалился, а то мы не поглядим на твой преклонный возраст, - пригрозили слесаря. - Тебе сказали - отдыхай. Вот ты и отдыхай! Чего тебе неймется? - Что это вы, ребятки, так осерчали? Вовсе я не скалюсь. Уж почитай годков десять. Нечем мне скалиться. А на то, что я ворчу по-стариковски, вы внимания не обращайте. Мало ли чего старый человек по глупости сболтнет. Трудитесь во славу горводхоза. Не стесняйтесь. Чувствуйте себя как дома. Последнее заявление хозяина квартиры сантехники-энтузиасты поняли слишком буквально. Судя по грохоту и отчаянному скрипу передвигаемой туда-сюда древней кухонной мебели, они почувствовали себя даже лучше, чем дома. Дома так курочить стены и выламывать полы не станешь. - А под полом разве трубы проходят? - наивно интересовался Сан Саныч. - Брысь, дед. Нам лучше знать, где трубы искать. Тебе надо было думать, когда ты соседям на голову воду лил. Постепенно кухня приобретала первородный вид - кирпич, бетон и ничего более, - а протечки все не было видно. Тяжелая, видно, авария случилась в изношенном жилфонде Сан Саныча. Пришлось слесарям брать в руки кувалды и зубила. На грохот скоро стали сбегаться встревоженные соседи, в том числе и из соседних подъездов. - Перестаньте греметь! У меня ребенок второй час уснуть не может!.. - Что вы здесь такое делаете, что у нас штукатурка с потолка сыплется?.. - Ничего особенного, - дружелюбно улыбаясь, успокаивал Сан Саныч возмущенных соседей. - Протечка трубы. Самое обычное дело. Слесари дружными усилиями устраняют аварию. Я правильно излагаю? - Ага. Устраняем. Протечку, - соглашался стоящий за спиной Сан Саныча с обрезком трубы в руках один из тех самых сантехников. - Ну можно хотя бы стучать потише? - Они постараются, - обещал Сан Саныч. - Вы постараетесь? - Угу. Какой базар, - подтверждал слесарь и замыкал дверь. К вечеру уставшие сантехники всей бригадой ввалились в комнату. - Слышь, дед, шагай на кухню. - Спасибо, я еще не проголодался. - Давай пошевеливайся! - прикрикивал тот, что был бригадиром-распорядителем "ремонтных" работ. Прочие поддевали гвоздодерами и с кряканьем выдирали плинтуса вдоль стен. - А что, в комнатах тоже бывают водопроводные трубы? - искренне удивлялся Сан Саныч. - Не возникай! - угрожали слесаря, подталкивая его в спину жесткими кулаками. - Сиди и дыши носом. Твое дело сопливое - ждать конца работы. И Сан Саныч ждал, сидя на кухне на табуретке посреди кучи строительно-мебельного мусора, вспоминая от нечего делать, где, когда и за сколько он приобретал оставленную в комнате мебель. Жалобно зазвеневший пружинами диван - в шестьдесят девятом на трехмесячный оклад и премию. Уроненный набок стол - в семьдесят пятом по случаю юбилея трудовой деятельности. Надо же было за чем-то принимать гостей. Застучавший дверцами, как подбитая птица крыльями, шкаф - в пятьдесят девятом... Стулья... Тумбочку... Книжный шкаф... Приобретались вещи по-разному и в разное время. Заканчивали свой век одновременно и одинаково. К ночи стало ясно, что устранить "водопроводную аварию" обычными способами нельзя. Трудная оказалась авария. Деда выволокли в комнату. Обступили со всех сторон. - Ну? - Ну да. - Что "ну да"? - А что ну? Сзади в ребра Сан Санычу больно ткнулась монтировка. - Кончай изгаляться, дед. Где то, что мы ищем? - А что вы ищете? - Не прикидывайся дураком! - Я не прикидываюсь. Монтировка точно и сильно ударила в правую почку. - Аккуратней! - остановил обозленных подчиненных бригадир. - А то он еще рассыплется раньше времени. - Это, мужики, точно. Здоровье у меня - никуда, - подтвердил Сан Саныч. - Мне чтобы умереть - довольно на кулак взглянуть. Меня даже бить не надо. Так что если вы хотите что-то узнать, вы лучше руки за спиной держите. Подальше от моего лица. - Падла! - выругался слесарь с монтировкой. - Ты, дед, меньше шуткуй, а то как бы плакать кровавыми слезками не пришлось, - предупредил бригадир. - А лучше, если хочешь миром разойтись, припомни, где припрятана интересующая нас посылочка. Может, здесь? Бригадир неожиданно вскинул руку и ударил зажатым в кулаке разводным ключом в телевизор. Лопнувший кинескоп рассыпался на мелкие осколки. Десять пенсий, припомнил Сан Саныч. Хороший был телевизор. - Не здесь? Не вспомнил? Тогда, может, вон там? Гаечный ключ с силой обрушился на двухкассетный магнитофон - подарок управления ветеранам-фронтовикам ко Дню Победы. - Опять не угадал? Какая досада. Тогда, наверное, здесь. Новый удар в радиоприемник. Больше бить было нечего. - А как насчет заслуженных в ратных боях знаков боевого отличия? Может, там, внутри этих благородных побрякушек, тайна хоронится? Бригадир вывалил на пол перед собой содранные с парадного кителя ордена и медали. Этого Сан Саныч не ожидал. Об этом он не подумал. - Не трожь награды! - со сдержанной яростью потребовал он. - Я бы не трогал. Я же понимаю - ратные подвиги, друзья-товарищи, воспоминания юности. Жди меня, и я вернусь... Но как мне иначе узнать истину, как не перещупав каждую находящуюся в этой комнате вещицу? Например, этот орденок. Вдруг именно он укажет мне на то место, где лежит то, что нам нужно. Ну вот вдруг в середине него, как в середине ореха, хоронится разгадка тайны. В руке бригадира был орден Красной Звезды. Он положил его на обух врубленного в половую доску топора и с силой ударил сверху разводным ключом. И еще раз. И еще. Сан Саныч инстинктивно зажмурился. Словно перед ним убивали человека. Словно это был не обух топора и не разводной ключ, а плаха и топор, а между ними не орден, а голова живого человека. Бригадир отбросил в сторону бесформенную лепешку разбитого ордена. - Слабо делали боевые побрякушки. Я просто удивлен. Просто даже неприятно удивлен. Может, эта медалька попрочнее будет? На обух топора легла медаль "За отвагу". - Зря ты это сделал. Сука! - враз осипшим голосом сказал Сан Саныч. И тут же упал от сильного удара в челюсть. - Все равно зря! Квартиру бы я вам, может, и простил. Но не ордена. За ордена с вас особый спрос... Дальше Сан Саныча били всем скопом. Били не смертельно, потому что он был им еще нужен. Но и не щадили. Умело били. Так, чтобы при минимально возможных повреждениях причинить максимальную боль. Вначале Сан Саныч крепился и только скрипел зубами и в три - в бога, в душу, в мать, как когда-то немцев, материл своих палачей. Но потом сдался и стал кричать в голос. Ему заткнули рот тряпкой и продолжили избиение. - Вспоминай, дед. Вспоминай. У тебя только два выхода - вспомнить или умереть! Вспоминай... Прежде чем уйти, предупредили, что придут завтра. - А ты пока подумай, что тебе важнее - чужие секреты или собственная жизнь. И жди! И бойся! То, что было сегодня, - это пока прелюдия. Не дай тебе бог узнать, что следует за ней! Еще полчаса Сан Саныч лежал в коридоре, не в силах подняться. Лежал разбитым лицом на придверном половичке, и кровь из его рта густо стекала на плетеную солому, скрывавшую то, что так нужно было незваной бригаде слесарей-сантехников. Потом Сан Саныч встал и прошел на кухню. Переступая через обломки мебели, штукатурку и раздавленные кактусы, он подошел к окну. Он увидел то, что ожидал увидеть. На тротуаре напротив со скучающим видом стоял с букетом цветов молодой парень. Он ожидал не девушку. Он ожидал Сан Саныча. Через час или два на его место должен будет встать другой точно такой же парень или девушка. Потом еще один. И еще. Улица была закрыта. Сан Саныч отыскал среди обломков телефон, поднял трубку и набрал 02. - Милиция слушает. И тут же гудки отбоя. Понятно. Телефонную сеть они тоже контролируют. Безопасные для них разговоры прослушивают, подозрительные прерывают. В общем, обложили со всех сторон. Надо будет проверить ход через чердак и подвал. Но это потом. А сейчас надо довершить еще одно, не терпящее отлагательств, дело. Со стоном Полковник опустился на колени и, разгребая пальцами мусор, стал искать изуродованные ордена. Погибшие ордена, как и почившие в бою товарищи, не должны были оставаться на поле брани. Своих покойников разведчики не оставляют на глумление врагам. Своих покойников они всегда уносят с собой. Или предают земле. Собранные ордена Сан Саныч сложил в коробочку, которую засунул глубоко в карман. Потом он сел на единственный неразломанный табурет и надолго задумался. Надо было искать, как найти выход из положения. И найти сегодня. Потому что завтра его безжалостные визитеры придут продолжить свою работу. А работать они, судя по всему, умеют.

Глава 7

Утром в гости к Сан Санычу заявился участковый инспектор. - Жалобы на вас от жильцов. Шумите ночью. Спать не даете. Разрешите пройти? Сан Саныч посторонился. Участковый начал было шоркать ботинки о коридорный половичок, но вовремя заметил погром и остановился. - По какой причине шумим? - спросил он, внимательно осматривая квартиру. - Ремонт у нас, - в тон ответил Сан Саныч. - Ремонт, говорите? - недоверчиво переспросил участковый. - Какой-то он у вас странный. - Капитальный. Надоело, знаете, жить в одном и том же интерьере. Вот и решил обновить обстановку. Всю разом. И стены, и пол, и мебель. А то все эти шторочки, шкафчики, стульчики, обои. В такой мебели уже давно никто не живет. - А не поздно? - Что не поздно? - Ну, перестраивать все? - Ну что вы! Переустраивать жизнь никогда не поздно. Перестройка жизни и, в частности, среды обитания - есть ее продление. Пока живу - надеюсь. Пока надеюсь - живу! - А что ж вы вначале ломаете? - "До основанья, а затем". Так мы, старое поколение, привыкли. Вначале надо расчистить площадку для новой жизни. Вот я уже почти расчистил. Видите? - Вижу. А шумите-то зачем? - Прощание со старым не бывает без шума. - А что за люди вчера приходили к вам? - А это те, которые рушили. Славные ребята. Работяги, каких мало. А говорят, у нас молодое поколение растет инфантильным. Ничуть не бывало! Такую работу провернули - другим бы недели не хватило! Минутки не присели. Покурить ни разу не вышли. Все как пчелки, как пчелки. Все с молотками да ломиками. Чудо что за ребята. Стахановцы. Энтузиасты своего дела. Их бы в тридцатые годы, да к тачкам, да на лесоповал - мы бы тогда не один Беломорканал выстроили, а три! Честное слово, восхищен нашей молодежью - ее бурлением и желанием трудиться. Я думал, они одну кухню отработают, а они всю квартиру успели отбабахать. И даже рассчитаться с собой по полной цене не дали. Такие скромные оказались. А уж так хотелось. Просто руки чесались. Ну ничего, я их еще отыщу. Через газету. Как незаметных героев-тимуровцев. И рассчитаюсь. До последней копейки. Такие поступки нельзя оставлять неоцененными. Вы согласны со мной? - Ну, в общем и целом да. - Ну вот и хорошо. Приятно поговорить с разделяющим твои убеждения человеком. А насчет шума обещаю, не повторится. Ну если только чуть-чуть. Самую малость. И недолго. Так и можете передать жильцам. До свидания? - А что это у вас лицо разбитое? - Упал случайно. - А телевизор? - А я, когда падал, ногой штору зацепил. Гардина упала и точнехонько в кинескоп. - А магнитофон? - Другим концом гардины. - А часы настенные? А посуда? - Это когда гардина по кинескопу попала, он взорвался и осколки по всей квартире. Ну просто по всей. Как от гранаты. - А книги? - ткнул участковый носком ботинка в разбросанные по всей квартире, затоптанные томики. - А я их уже все прочитал. Ничего интересного. Так, лабуда. Я, если книга неинтересная, ее сразу выбрасываю. Зачем макулатуру хранить? - Вы шутите? - Что вы. У меня не те года! - А мне сдается, что вы не всю правду говорите. Мне сдается, что кто-то здесь что-то искал. - Да что у меня можно искать? Старые портки? Или башмаки стоптанные? Кому они нужны? Нечего у меня взять. Мне только дать можно. Нет. Ремонт это. Обычный ремонт. Вы же знаете - ремонт квартиры равен стихийному бедствию. А это его последствия. Обещаю: недели не пройдет - вы мою квартиру не узнаете. Все подметем. Все уберем. Обеспечим евро-интерьер, ну там, навесные потолки, оконные жалюзи, финские обои. Все как положено. Честное слово - не вру. Иначе зачем бы мне было рушить старую обстановку? - А кто уберет-то? - Найду кого-нибудь. Хоть тех же ребят-строителей. - То есть вы уверены, что здесь никто ничего не искал? - Абсолютно! Никто и ничего. - Смотрите. А то если вы что-нибудь такое прятали, о чем преступники узнали, так вы лучше доверьтесь органам охраны правопорядка. Мы обеспечим защиту. Накажем преступников. Мы на то и поставлены, чтобы оберегать покой и имущество граждан. - Нет, нет. Все в порядке. Никаких проблем. Только ремонт. Один только ремонт и ничего, кроме ремонта. Ступайте себе, лейтенант, спокойно на службу и ни о чем таком не думайте. А через недельку - милости прошу на новоселье. Встречу как дорогого гостя. - Так я пошел? - Так идите. На выходе участковый долго тер ноги о половик. Не с улицы - в квартиру. Из квартиры - на улицу. Все в этом мире перевернулось. Все встало с ног на голову. Выждав несколько минут, Сан Саныч, охая и причитая, спустился на этаж ниже. - Здравствуйте, Любовь Ивановна. Вот что я у вас спросить хочу: наш участковый такой высокий, чернявый и с усами? Так, да? - Что вы, Сан Саныч, маленький, рыжий и без всяких усов. Я его только вчера встретила, когда в магазин ходила. - Ну, да. Значит, я просто запамятовал. Замучил склероз. Все позабываю. Наверное, я его с нашим старшиной спутал. А вообще-то я к вам за солью зашел. Кончилась соль. А в магазин бежать неохота. Вначале пообедаю, а уж потом схожу. Не откажете по-соседски? Не было такого участкового инспектора, который приходил в гости к Сан Санычу. В природе не существовало! Вот так-то! Не подвело старого оперативника чутье.

Глава 8

Сразу после визита к соседке Сан Саныч вышел на улицу и в первом же газетном киоске скупил все газеты. Даже вчерашние. Даже те, которые залежались больше недели. С охапкой газет он прошел к ближнему телефону-автомату и тут же заметил, как к нему сзади пристроился вертлявый молодой человек. - Звоните, юноша, - предложил ему Сан Саныч. - Нет, нет. Не тревожьтесь, я после вас. - Я долго буду говорить. - Я подожду. - Я очень долго. - Я очень долго подожду. Молодой человек встал за спиной Сан Саныча, не сводя глаз с диска телефона. Сан Саныч набрал номер райотдела милиции. - Положи трубку! - негромко произнес вежливый юноша. - Вам что-то не нравится? - Мне не нравится номер. - Тогда я могу позвонить по другому. - Положи трубку! - поддержал юношу еще один подошедший к телефону-автомату прохожий. - Вам тоже нужен телефон? Вы тоже будете ждать долго? - поинтересовался Сан Саныч. - Козел! - выругался прохожий, и было видно, что ему очень не хочется ограничиваться одними только ругательствами. - Вы бы так сразу и сказали, что автомат неисправен, - примирительно пробормотал Сан Саныч. - Я тогда лучше из дома позвоню. Дома Сан Саныч разложил все купленные газеты и во всех прочел первые страницы, отчеркивая карандашом интересующие его статьи и заметки. В первую очередь он отчеркивал все, что касалось событий, происходящих в депутатском корпусе. Иногда он натыкался на знакомые ему фамилии. И тогда на полях статьи появлялась аккуратная галочка. Когда информация скопилась в достатке, Сан Саныч сел на телефон. - Справочная? Подскажите-ка, справочная, как мне отыскать депутата Абрамова В.П. Так. Записываю. Так. Спасибо, справочная, за оперативную работу. - Будьте добры депутата Абрамова В.П. Занят? А с кем я имею честь? С помощником? Очень приятно. Я хочу высказать свою поддержку последнему выступлению депутата Абрамова В.П., частично опубликованному в газете "Советская Россия", номер 179 и в газете "Комсомольская правда", номер 211. Он абсолютно прав, утверждая, что нравственность общества должна определяться личной нравственностью, природной воспитанностью и наследственной интеллигентностью каждого члена, составляющего данное общество. Он еще более прав, говоря, что достигнуть этого можно только путем ужесточения уголовно-процессуального законодательства и возвращения института цензуры в более сильном, чем ранее, виде. Пока на экранах страны мы видим одни только голые задницы и лица депутатов, транслируемых в двусмысленно неприличном виде, о воспитании нравственности не может быть и речи. Пропаганда в книгах и газетах секса и эротики провоцирует возникновение тех же явлений в среде рядовых граждан. Что недопустимо! Я сам являюсь полковником милиции в отставке и знаю, к чему ведет политика половой распущенности. Я сам неоднократно вел дела по сексуально-половым преступлениям. Например, в 1971 году в Ростове я расследовал дело об изнасиловании несовершеннолетней учащейся школы номер 17 должностными лицами местного горпрофкома на базе отдыха райпотребсоюза. В ходе расследования выяснилось, что косвенной причиной насилия был просмотр потерпевшей индийских фильмов с элементами чрезмерно романтизированной эротики, что подвигло ее на согласие участвовать в вечеринке, посвященной тридцатилетней годовщине одного из работников горпрофкома. Все это доказывает, что... - Соединяю вас с депутатом Абрамовым. Минуточку. - С кем я разговариваю? - Полковник в отставке Дронов Александр Александрович. - Какой Дронов? Ты что такое, старый козел, несешь? Какой Ростов? Какое изнасилование? Не было никакого изнасилования. Не было никакого Ростова! Ты что, м...к, порешь? - Кто это говорит? - Абрамов это говорит. Абрамов! Мать твою разэдак так. Абрамов!! - Я очень рад, что имею возможность лично высказать вам свою искреннюю признательность и поддержку вашему последнему выступлению, касающемуся воспитания общественной нравственности и ужесточения ответственности за преступления, направленные против чести и достоинства нашего человека. Я абсолютно согласен с вами, что на преступления, подрывающие основы нравственного воспитания населения, не может распространяться срок давности. Что только примерное наказание всех преступников, совершивших противозаконные акты в данной сфере, вне зависимости от высоты их нынешнего положения, способны улучшить политический климат в стране в целом. - Ты чего, сука, добиваешься? Чего тебе надо? - Я хочу от имени ветеранов советской милиции поддержать вашу общественно-политическую и законотворческую деятельность... - Убью падлу! Своими руками задушу!.. Далее трубка транслировала невнятные крики, хрипы, топот и прочую возню подле телефона. Словно кто-то у кого-то рвал трубку, а кто-то ее не желал отдавать. И только в самом конце голос. Уже гораздо более спокойный голос: - Чего тебе надо? - Не понял. - Надо чего? - Вам сколько лет? - Сорок пять. - А мне за семьдесят. - Ладно. Что. Вам. Надо. - Теперь понял. Мне хочется встретиться с вами по поводу событий 1971 года в Ростове, 1976 года в Волгограде, 1979-го в... - Довольно, я все понял. - И в сторону от трубки: - Ну-ка быстро все вышли из кабинета. Все! Я сказал все! События 1971, 1976 и 1979 годов были тем немногим, что хранило досье сексота Абрамова и что запомнил Сан Саныч при его беглом пролистывании на экране монитора. Но и этого немногого, кажется, было за глаза. - Я согласен встретиться. С вами. - Тогда маленькое предварительное условие. Снять с меня опеку. - Я не понял. - Повторяю - снять опеку. - Я не понял!! - Тогда я позвоню завтра. До свидания. Мимо. Этот о дискете ничего не знает. Точнее, раньше ничего не знал. Жирной чертой Сан Саныч перечеркнул одну из галочек. Он не опасался, что таким образом наведет на себя новых врагов. Ему это просто не позволят сделать. Если он выйдет на слишком опасных людей, ему просто отрубят связь. Он был уверен, что кто-то тщательно фильтрует каждое его слово, каждый оборот диска телефонного аппарата. При всей кажущейся случайности выбора следующей жертвы он ничем не рисковал. Он не мог промахнуться. Он мог выйти только на союзников преследовавших его недругов или на людей, которым они ПОЗВОЛЯЛИ открыть информацию. В вопросе поиска Хозяина его враги неизбежно становились его союзниками. Он стрелял по площадям, но неизменно попадал в цель, все ближе приближаясь к интересующей его Главной Фигуре. - Будьте любезны депутата Иванова С.Т.? Отбой и гудки в трубке. Понятно - промахнулся. Попал на чужого. - Можно мне услышать депутата Семенова Л.М.? Пауза. - Я слушаю. - Хочу высказать поддержку вашей деятельности, связанной с борьбой за морально-этическое возрождение русского народа, как кладезя мировой культуры и гаранта сохранения цивилизации... Номер два. Без сучка и задоринки. События 1964, 1967, 1970 годов. Львов. Витебск. Суздаль. - Но у меня есть условие... - Я не могу вас понять. Пожалуйста, объясните... - Простите. Я перезвоню вам завтра. И тут же голос в трубке. Без кручения диска. Без вызова. Просто вдруг возникший голос. - С вами говорит депутат Семушкин Григорий Аркадьевич. Нам необходимо встретиться. - Но у меня есть одно непременное условие... - Я в курсе. Больше вас тревожить не будут. Дело было сделано. То, чего добивался Сан Саныч, обзванивая депутатов, случилось. На связь вышел Хозяин. Игры с мелюзгой, сопровождающиеся биением посуды, мебели и лица, закончились. Расклад пошел другой. Расклад пошел козырный. И главный из этих козырей - туз - был у Полковника. Найти и вырвать опасную карту из его рук его соперники не смогли. Теперь им ничего не оставалось, как садиться за карточный стол. Им ничего не оставалось, как расписывать новую партию, в новой компании, тем признав равенство неизвестного игрока с собой. И только поэтому его допустили к серьезной игре. Только поэтому с ним разговаривали. - Когда и как мы встретимся? - За вами заедет машина. До встречи.

Глава 9

Встреча состоялась через несколько часов. Никаких таинственностей, никаких конспиративных квартир, многократных смен машин и т.п. детективной мишуры не было. Просто Сан Санычу позвонили и попросили быть готовым через полчаса. Потом к подъезду подъехала черная "Волга", из нее вышел одетый в строгий официальный костюм молодой мужчина, поднялся на пятый этаж, позвонил в дверь, подождал, пока ее откроют, и, представившись, попросил сойти вниз. Он не ждал Сан Саныча в передней, не спуская с него глаз, не хватал его под руку, спускаясь по лестнице. Он встал возле машины и открыл дверцу. - Садитесь, пожалуйста. Разговор происходил в рабочем кабинете депутата. - Проходите. Садитесь, - указал на один из стульев, стоящих возле Т-образного стола, депутат, оторвавшись на мгновение от телефона. - Одну минуту. Эту минуту депутат говорил о партиях леса, которые необходимо протолкнуть в обмен на бумагу, и о голосах избирателей, которые понадобятся в недалеких выборах. Ровно через минуту он положил трубку. Он умел ценить время. - Рад вас видеть, Александр Александрович. Честно признаюсь, хлопот вы нам доставили изрядно. - Вы мне, между прочим, тоже жизнь не облегчили. - Зинаида Петровна! Кофе мне и гостю. Вы какой предпочитаете: крепкий, с молоком, с сахаром? - Без мышьяка. - У вас хорошо развито чувство юмора. - То же самое отмечали ваши головорезы. Но вот у них с этим плохо... - Да, у них с юмором хуже, чем с физ-подготовкой. Издержки профессии. Я был против использования силовых методов. Меры физического устрашения на людях вашей биографии обычно не срабатывают. Бойцов с пятидесятилетним стажем банальным мордобоем испугать мудрено. Вы ведь и не такое видели? Не так ли? Я возражал. Но меня не послушали. Вы слишком серьезно затронули интересы слишком многих людей. Согласитесь, играть на столь болезненной для политиков струнке и не получить по физиономии - мудрено. Зачем вы ввязались в это дело? Отчего вам не жилось спокойно? - А меня не спрашивали - хочу я жить спокойно или беспокойно. Меня поставили перед фактом. То есть вначале в морду ткнули, а затем объяснили, по какой причине. Кабы наоборот, я бы, может, и согласился. - А теперь? - А теперь нет. Я обидчивый. - Мы готовы компенсировать понесенные вами моральные и материальные потери. Я понимаю, квартира в престижном районе или деньги вас интересовать не могут. Зачем еще одна квартира или доллары одиноко живущему пенсионеру?! Но есть же какие-то другие радости, которые не подвержены возрастной девальвации. Поездки в экзотические страны, хорошая еда, красивые женщины. Молодых девушек вы еще, надеюсь, замечаете? - Конечно. Особенно когда они сидят в трамваях, где я стою. - Ха-ха-ха. Мне кажется, мы найдем с вами общий язык. - Хотелось бы надеяться. - Как вы понимаете, нас интересует та вещь, которая попала к вам от вашего бывшего сослуживца. Заметьте - чужая вещь. - Вещь-то, может, и чужая, а вот заключенная в ней информация - достояние общенациональное. Как памятник архитектуры десятого века. Прятать такое от всеобщего обозрения - не уважать собственный народ. Шедевры общенационального масштаба должны принадлежать всем. Неважно, будь то архитектура, живопись или многотомный труд на тему политической этики. - Я все понял. Сколько? - Что сколько? - Сколько стоит ваш памятник архитектуры? - Оптом или в розницу? Вас что интересует - все документы или только относящиеся лично к вам? - Вы зря пытаетесь вывести меня из себя. Я политик, а не рядовой боевик, с коими вам до сего дня приходилось иметь дело. У меня крепкие нервы. Я могу говорить об одном и том же, не повышая голоса, тридцать часов кряду, даже если при этом мне плюют в физиономию. Я могу говорить даже не утираясь, если этого требуют интересы дела. Не отвлекайтесь на пустяки. Назначайте цену. И помните, то, что сегодня возобладала моя точка зрения - о тихом, полюбовном завершении дела, еще не значит, что завтра не возьмет верх другая. - Я не буду торговаться. - Будете. У вас нет другого выхода. Вы абсолютный монополист товара, который на рынке пользуется особым спросом. Вас не оставят в покое, даже если от вас отступимся мы. Вы обречены на бесконечную торговлю. Лучше продаться нам, чем кому-то другому. Безопасней продаться раньше, чем позже. Мы дадим хорошую цену. - Я не буду торговаться. - Вы обижены? - Можете считать так. Я не буду торговаться до возвращения ситуации на исходные позиции. - ??? - Ремонт квартиры - раз. Ремонт дачи - два. Единовременная компенсация семье моего трагически погибшего сослуживца - три. - Может, лучше деньгами? Для экономии времени. - Лучше ремонтом. Строить должен тот, кто ломает. Это в высшей степени справедливо. И не пытайтесь экономить, оценивая мою жизнь в один пистолетный патрон. Помните, скупой платит дважды - причем во втором случае сроком. Моя безвременная кончина вам не поможет. Как вы смогли убедиться, дорогой вашему сердцу предмет хранится не у меня дома. Он хранится в совсем другом месте и после моей преждевременной кончины неизбежно выплывет наружу. Так что лучше заплатить деньгами, чем годами жизни за очень колючей проволокой. - Хорошо. Согласен. И насчет компенсации. И насчет ремонта. - Евроремонта. Я обещал соседке по даче и приходящему участковому евроремонт. Слово не воробей. Я не могу отказываться от своих слов. - Все-таки ты наглец. Словесные реверансы кончились. Началась деловая торговля. - Наглец тот, кто без спросу вламывается в чужой дом и взламывает этот дом. Депутат поднял трубку правительственного телефона. - Слушай, Петро, отряди завтра четыре полные бригады строителей и технику на ремонт квартиры и дачи. Адрес я подскажу позже. И не жмись, не экономь на спичках. Мне эти объекты сейчас важнее, чем достройка собственного коттеджа. В семь работа должна кипеть, как яйца полгода воздерживавшегося матроса. Уяснил? Все. До связи. Ты этого хотел? - Вы меня не поняли. Я сказал, что ремонтировать должны те, кто ломал. Те же самые. Те же! - Да ты что! Они же, кроме пистолетов и бабских титек, ничего в руках держать не умеют. - Это меня не касается. И учтите, я знаю, что такое евроремонт. Я знаю, что такое качество. Я бывал за границей, и туфту я не приму. Мне перед участковым будет стыдно. - Для положительного решения вопроса ремонта будет достаточно? - Ремонта будет достаточно для объявления торгов. Не более. - Ох, Полковник, смотри не ошибись. - Полковники не ошибаются. Полковники ошибаются только перед генералами. До свидания. Жду ремонтников завтра к восьми. В девять начинаю нервничать. В десять искать покупателя на имеющуюся в моем распоряжении информацию. Того, кто понимает толк в евро-ремонте. Я не могу ждать. Я не могу жить в таких нечеловеческих условиях. Я старый, больной пенсионер. Мне нужен комфорт.

Глава 10

В восемь часов перед дверью Сан Саныча стояла бригада давешних липовых сантехников. В полном составе. - Ну, чего делать-то? - мрачно спросил бригадир, исподлобья оглядывая свою недавнюю жертву. - Для начала поздороваться. Вежливо. - Ну. - Да не ну, а "с добрым вас утром, Александр Александрович". Я же ваш работодатель. Меня любить надо. А вы мычите, как некормленые бычки. Итак, допустим, я открыл дверь... - Доброе. Утро. Александр. Александрович, - вразнобой прогудели ремонтники. - Громче. В вашем приветствии должен ощущаться молодой задор и радость жизни. Примерно как у новобранцев, приветствующих ротного старшину. Ну-ка, разберитесь по росту, подберите носочки. И еще раз. С бодростью в голосе. - Гнида старая! - негромко выругался бригадир. - Что? - повысил голос Сан Саныч. - Нет, если вы не хотите работать или считаете, что утро недоброе, я не смею настаивать. Я против насилия и принудительной эксплуатации. Труд должен быть радостью, а не наказанием. Я готов сообщить вашему начальству о вашем отказе от производства работ и нежелании соблюдать элементарные нормы человеческого общежития, выражающиеся в... - Доброе утро, Александр Александрович! - Вот это совсем другое дело. Теперь я верю, что утро действительно доброе. Вы уж простите, что я вас разбудил в такую рань, но вообще-то все нормальные служащие начинают работать именно в это время. Мы - не исключение. Затем - с часу до двух обеденный перерыв, в пять конец рабочего дня. Все остальное время - созидательный труд на фоне широко развернутого социалистического соревнования. Все как у людей. Ясно? - Да ладно. Не дураки. - Не понял. Ясно?! - Ясно! - дружно ответила стройбригада. - Вот теперь ладно. Приступайте. Ровно до тринадцати и с четырнадцати до семнадцати бригада не разгибала спин. Кучи мусора убывали на глазах, очищая площади для дальнейшего строительства. - Ай, молодцы, ребятки. Любо-дорого смотреть, - приговаривал Сан Саныч, зорко наблюдая за их действиями. - А досочку зря ломаешь. Досочка еще может кому-нибудь сгодиться. Ты ее аккуратно в сторонку отложи, а после во дворе возле стеночки поставь. О людях тоже думать надо. К концу первого в их жизни трудового дня строители чуть не валились с ног. - Что ж вы, ребятки, к работе такие не приспособленные. На вид крепенькие, а на деле - в чем душа. Тренироваться надо. Трудиться. Труд превратил обезьяну в человека. А вы припозднились. Пора наверстывать. - Слышь-ка, дед, - не однажды пробовали договориться вконец измученные поденные работники с работодателем, - хошь, мы это дело по-быстрому устроим. Завтра нагоним профессионалов - штукатуров там, маляров. Заделаем все тип-топ. Или давай деньгами. Валютой. А, дед! - Всей бы душой. Мне и самому вся эта тягомотина надоела. Но не могу. Обещал начальству вашему посторонних в квартиру не допускать. Кроме особо доверенных лиц. Кроме вас. Уж и сам даже не знаю почему. Но если кто-то хочет отказаться... Работники уходили, поигрывая желваками и страшно матерясь про себя. На второй день завезли половые доски и обои. На пятый - навесные потолки и небесно-голубой санфаянс. Работа спорилась. Строители трудились не за деньги - за свободу. Раньше закончишь - раньше освободишься. Они не были заинтересованы тянуть время. Неожиданно позвонила вдова погибшего сослуживца. - Здравствуйте, Полковник. Я хочу с вами посоветоваться. - А что такое случилось? - Мне деньги принесли. За погибшего мужа. - Ну так и хорошо, что принесли. - Мне очень много принесли. - Что значит много? - Очень. - То есть так много, что если бы ваш муж был жив, вы за эту сумму согласились с ним расстаться? - Конечно, нет. - Ну, значит, не такую большую. Значит, много меньшую, чем стоила его жизнь. - Но все это как-то странно. Я ничего не просила, заявлений не писала. И вдруг сразу принесли. - А они что сказали? - Они сказали, что пришли от фонда помощи семьям погибших милиционеров. И попросили расписаться в ведомости. - Ну, значит, все нормально. Ведомость - это серьезно. Да и сами рассудите, кто бы стал вам отдавать не принадлежащие вам деньги? Свои, что ли? - Вообще-то, конечно. - Ну, вот и тратьте ваши деньги. И ни о чем таком не думайте. - Тогда спасибо вам, Полковник. - А мне-то за что? - Они сказали, что вы хлопотали... - Ерунда какая. Так, только адресок подсказал. Если бы вам эти деньги не полагались, никакие бы хлопоты не подействовали. Что вы, наших бюрократов не знаете? Когда они больше положенного давали? - Да, что верно, то верно. Но все равно спасибо. И почти сразу же, еще трубка не остыла, позвонила соседка по даче. - Александр Александрович, тут такое. Тут такое! - Пожар, что ли? - Хуже! К вам на дачу строителей понаехало, машин, кранов всяких. Мы отродясь столько и не видели. Даже когда элеватор строили. Вчера старую вашу дачку порушили, яму выкопали, а сегодня уже половину первого этажа сложили. Прямо как в сказке. Как по щучьему велению! Может, они чего перепутали? Может, они думают, что это не ваша дача? - Все нормально, Марь Иванна. Никакой путаницы нет. Я же предупреждал, что хочу дачку подновить. Вот и подновляю. Вы там посматривайте, чтобы они не халтурили. Особенно когда балкон на третьем этаже крепить будут. - На третьем?! - Ну да. На четвертый денег не хватило. Я еще пенсию за прошлый месяц не получал. - Ой! - Что с вами, Марь Иванна? - Ничего, Александр Александрович. Что-то в голову вступило. А нельзя у вас старые досочки попросить, забор подновить? - А вам его подновлять не надо. Вам новый ставить надо. Скажите строителям, что я просил. Очень. Они поймут. Они ребята отзывчивые. Хоть на вид и суровые. Так и скажите - без этого забора Сан Саныч принимать объект не будет. И забор начали строить. С квартирой дело обстояло хуже. В первую очередь из-за квалификации наемных работников. - Кто ж так раствор кладет? - возмущался Сан Саныч. - Вначале надо стенку смочить, потом выровнять и только потом раствор кидать. Нет, не годится. Переделывай. - Я уже три раза переделывал! - Ничего. Четвертый переделаешь. В жизни все пригодится. Глядишь, научишься ремеслу, пойдешь на стройку штукатуром, встретишь хорошую девушку... Давай, давай трудись. Завтра надо будет на кухне газовую плиту заменить и электрику, - намечал Сан Саныч фронт работ, - послезавтра... Сан Саныч строил планы, которым не суждено было сбыться. Ни завтра, ни послезавтра, ни после послезавтра в квартиру никто не пришел. Строительный бум кончился. Самым неожиданным образом. Просто следующим утром никто не постучал в дверь и не сказал: "Добрый день, Александр Александрович". Полковник позвонил дачной соседке. - Уехали. Еще вчера уехали. Оставили все как есть и уехали. Даже забор мне не успели доделать. - А техника осталась? Бетономешалки, лебедки? - Нет, все с собой увезли. Нагнали кучу машин, в кузова погрузили и уехали. Как теперь с забором-то, Александр Александрович? Может, вы, когда в следующий раз приедете, доделаете? Ну дает бабуля! Дело приобретало дурной оборот. Так просто, за здорово живешь работы никто бы не приостановил. Или они нашли метод, как нейтрализовать заключенную в тайнике информацию, или придумали какой-то иной способ решения проблемы. Сан Саныч набрал депутатский телефон. И услышал автоответчик. - Добрый день. Депутат Семушкин находится в отъезде. Просим вас передать предназначенную ему информацию после звукового сигнала. О решении, принятом по вашему вопросу, вы сможете узнать у помощников депутата по телефону... Спасибо. Сан Саныч перезвонил еще и еще раз. Все тот же автоответчик. Помощники тоже ничего прояснить не смогли. - Обращайтесь через автоответчик. Это самый прямой путь. Пришлось разговаривать с бездушной техникой. - Вас беспокоит полковник в отставке Дронов. Хочу вам как депутату выразить озабоченность замораживанием работ на отдельных строительных объектах, предназначенных для улучшения уровня жизни ветеранов МВД. Прошу разобраться в данном вопросе в возможно более короткие сроки. В противном случае нам придется обращаться за помощью в вышестоящие инстанции. Ответ пришлось выслушивать через помощника, который, как в фильмах на историко-революционную тему, зачитал ответную телеграмму вслух. - Рад был вас услышать, Александр Александрович. Хочу успокоить ветеранов МВД, сообщить, что строительство было приостановлено в силу не зависящих от нас причин, и заверить в том, что в самое ближайшее время оно будет продолжено. Мне всегда были небезразличны нужды и чаяния ветеранов войны и труда, что нашло отображение в моей программе... Миролюбивый тон ответа Сан Саныча не успокоил. Признаком благополучия могло служить только немедленное возвращение строителей на свои рабочие места. Слова - это всегда только слова. За ними, как за дымовой завесой, может скрываться все что угодно. Что же могло их заставить приостановить ремонтные работы? Что они придумали такого, о чем не может догадаться Сан Саныч? Что? Всякое изменение в боевой обстановке, которому пока нет объяснения, следует истолковывать как опасность. Такую мысль не уставал вдалбливать в стриженые головы новобранцев первый его командир, старшина разведроты, и многие командиры после него. Неизвестность - это всегда угроза. Резкое изменение в поведении противника может в том числе означать и отход на заранее подготовленные позиции, но может и подготовку к широкомасштабному наступлению. Чаще всего к наступлению. Причем в самом неожиданном месте. Даже исчезновение одной-единственной полевой кухни в ближних тылах должно настораживать настоящего разведчика. Даже переставший добавляться в выгребную яму мусор! А тут пропажа двух бригад строителей в полном составе, со всей приданной техникой. Полное оголение фронта! Ничего, кроме беды, это сулить не могло. Не сегодня-завтра грянет какой-нибудь гром! Не может не грянуть! И только дурак командир или совершенный разгильдяй не использует остаток отпущенного ему времени на проверку и укрепление своей обороны. Только оценивший свою жизнь и жизнь своих товарищей в копейку не проверит оружие и не подтащит поближе к переднему краю побольше боеприпасов. Оборона начинается с проверки и приведения в порядок оружия. Только оружие способно продлить век человеческий на войне. Если война начата. Только исправное оружие и выкопанные в полный рост окопы. Сан Саныч решительно встал и прошел на полуотремонтированную кухню. Он приблизился к раковине и посмотрел на свой старый, прослуживший ему много лет гусак. Гусак был так себе: толще, чем обычный, сваренный в месте перегиба. Но Сан Саныч говорил, что к нему привык, и не снимал, даже когда менял смеситель и раковину. Сан Саныч открыл кран с холодной водой. Но хотя он открутил вентиль полностью и хотя гусак был толще обычного, вода из него текла слабо. Гусак следовало прочистить. Сегодня. Дольше тянуть было невозможно. Сан Саныч свинтил гусак и спилил верхнюю, изогнутую дугой часть. Из гусака выпал ствол. В ванной Сан Саныч отвинтил закрашенные гайки, крепящие заглушку в канализационном стояке. И, глубоко засунув в трубу руку, вытянул заплавленный в несколько слоев полиэтиленовой пленки корпус пистолета. Все прочие мелкие детали он отыскал в слесарном ящичке, где хранились шурупы, гвозди и прочие железки. Они лежали там внавал среди хлама, и никто никогда бы, если бы не искал специально, не признал в них части боевого оружия. Патроны Сан Саныч высыпал из разломанных надвое алюминиевых лыжных палок, хранящихся вместе с лыжами в кладовке. Он поставил на место боек, курок, боевую пружину, ввинтил густо смазанный маслом двукратно вороненый, чтобы лучше противостоять влаге, ствол, защелкнул в ручку обойму, взвел затвор. Пистолет действовал исправно. Конечно, оружием его, учитывая малые размеры, назвать можно было только условно, но другим Сан Саныч не располагал. В конце концов не от одних только боевых характеристик зависит убойная сила оружия. Но еще и от рук, в которых оно находится. В опытных пальцах и авторучка может быть смертельно опасна. Только на свой боевой опыт Сан Санычу и приходилось рассчитывать. И еще на мастерство немецких оружейников. Пистолет был ручной работы. Трофейным. Хотя вряд ли это слово что-то скажет людям, не нюхавшим фронта. Снятым с трупа, что ли? Нет, взятом на штык. То есть в бою. Из этого пистолета немецкий полковник, захваченный во время разведрейда, чуть не убил Сан Саныча. Но не убил. Не успел. Пистолет Сан Саныч взял себе на память и никогда даже не предполагал, что будет использовать его по назначению. Кому нужна эта хлопалка при наличии настоящего оружия? Боевой сувенир провалялся в планшете всю войну и много лет в столе - после. Выйдя на пенсию и лишившись служебного удостоверения, Сан Саныч от греха подальше разобрал пистолет на части, которые спрятал в самых разных местах. Не мог он, фронтовик и разведчик, выбросить с таким изяществом исполненное оружие. Но и не мог, как пекущийся о соблюдении законов работник органов правопорядка, хранить его без соответствующего разрешения. На хранение кусков металлолома разрешение не требовалось. Теперь куски соединились. В оружие ближнего (дай Бог с десяти метров в цель попасть) боя. Дело оставалось за малым - за противником. Сан Саныч был уверен, что не сегодня, так завтра его враги тем или иным образом проявят себя. Скорее всего они придут сюда, в так и не отремонтированную квартиру. Придут, чтобы раз и навсегда выяснить отношения с ее хозяином. Едва ли они начнут выяснения сразу с рукоприкладства. Но закончат им почти наверняка. Вот на этот случай Сан Санычу и нужно личное оружие. Продержаться до подхода основных сил. Как на фронте. Дискета у него, и придут они только сюда! Но Сан Саныч ошибся. Враги пришли не в его квартиру. Враги нанесли удар совсем не в том, где ожидалось, месте.

Глава 11

Сан Санычу позвонил Прохоров. - Здравствуй, Полковник. Не знаю, насколько тебя может заинтересовать моя информация, но у Семена пропала внучка. Вместе со снохой. Они предполагают, что она решила поиграть на нервах супруга и потому, не предупредив, съехала к подругам. - Когда они пропали? - Двое суток назад. Двое суток назад квартиру Сан Саныча покинул последний рабочий. - А записки никакой не было? Ну, мол, не могу больше терпеть. Или что-нибудь в этом роде? - Нет. Ничего. - Подруг обзванивали? - Кажется, нет. Ты считаешь, что это серьезно? - Трудно сказать. Но лучше предполагать худшее. Сан Саныч внутри себя был уверен, что происшедшее - не случайность. Слишком сближены сроки "окончания" ремонта и исчезновения снохи Семена. Удар по ближним родственникам - это новый ход преступников! Они должны были действовать именно так. Шантажом против шантажа. Сан Саныч позвонил Семену. - Я все знаю. Нам необходимо встретиться. - Ты знаешь не все. Только что позвонили какие-то неизвестные и сказали, что друзей надо уметь выбирать. - Что они сказали точно? - Сейчас, постараюсь припомнить. Они спросили, кто у телефона, и сказали - умный человек выбирает друзей, которые не вредят близким. - Больше ничего? - Больше ничего. Это была война. Войска противника перешли границы, которые им переходить не следовало. - Это как-то связано с твоим делом? - Боюсь, что да. - Что мне делать? - Установи точное время и место исчезновения снохи и внучки. Кто, где и когда их видел в последний раз? Во что они были одеты? Куда собирались идти? Обзвони, если нет телефонов, обойди всех ее подруг и родственников. Постарайся узнать координаты ее возможных любовников. - Но... - Когда дело идет о безопасности, соблюдение парадной морали отходит на второй план. У нее, как у любого человека, МОГЛИ быть любовники, и с этими любовниками она МОГЛА податься в бега, прихватив с собой ребенка. Мы должны проверить все возможные варианты. Все. Действуй. Сан Саныч работал так, как работал, когда вел официальное расследование. Он делал все то же самое, что делал, если бы к нему обратились по поводу исчезновения подследственного или важного свидетеля. Только делал быстрее и лучше, потому что это дело касалось близких ему людей. И потому, что причиной их несчастий был он сам. - Борис! Бросай все дела и дуй на помощь Семену. Боюсь, как бы он, в нынешнем своем состоянии, дров не наломал. И вообще пошуруй там по своей линии. Штучку свою японскую прихвати и на телефон Семена поставь, может, к нему еще позвонят... - Михалыч! За тобой координация действий с официальными органами. Постарайся пока не поднимать лишнего шума. - Сергей! Предупреди всех наших о возможной угрозе. Только осторожно, без излишней паники. Было бы хорошо, чтобы в ближайшие дни внуки и правнуки не болтались без необходимости по дворам и дискотекам. Лучше бы всего их под благовидным предлогом развезти по дальним родственникам. Можешь придумать какой-нибудь скаутский слет и вывезти всех, гуртом, куда-нибудь на природу. В общем, сообрази сам. Что придумаешь - сообщи мне. Только не по телефону. А если по телефону, то без деталей. Понял? - Понял. - Анатолий... - Михась... Вечером позвонил депутат. - Здравствуйте, Александр Александрович. Очень жаль, что так получилось. Очень жаль, что возобладала не моя точка зрения. Я ничего не мог поделать. Вы слишком долго тянули время. - При чем здесь внуки моих друзей? - Ни при чем. - Отпустите женщину и ребенка. - Это невозможно. Вернее, это невозможно, пока вы продолжаете занимать свои позиции. Мы бы не трогали родственников ваших товарищей по службе, если бы родственников имели непосредственно вы. Но вы одиноки. И стары. Я так понимаю, что ваша жизнь, точнее ее небольшой остаток, вам менее ценен, чем ваши принципы. Но ваши принципы не могут быть выше вашего человеколюбия. Ни одна революция не стоит слезы ребенка. И уж тем более ни одна информация не стоила его жизни! Вы согласны? - Что вы хотите? - Вашего понимания безвыходности сложившегося положения. Вы можете опубликовать имеющиеся в вашем распоряжении документы. И ребенок умрет. На глазах у матери. Которая останется живой. И с этой матерью потом будете разговаривать вы. Я не знаю, как вы сможете объяснить ей ваш выбор. Я не знаю, как она сможет принять то, что каким-то бумажкам предпочли жизнь ее ребенка. Вы предпочли! Возможно, вы раздуете политический скандал. Возможно, на время подпортите чьи-то карьеры. Но ребенка-то все равно не вернете. С этими политиками вам за одним столом не сидеть и чаи не гонять, а вот со своими друзьями, близкими родственниками, которыми вы так легко манипулировали во имя каких-то своих, не понятных ни им, ни нам целей, придется общаться каждодневно. Как вы сможете смотреть им в глаза? Вы не боитесь остаться один? Разом потеряв всех друзей, но приобретя взамен втрое больше врагов. Вы считаете такой обмен выгодным? Тогда объясните - почему? Повторю еще раз - я не сторонник подобных методов. Лично я предпочел бы с вами договориться миром. Но музыку заказываю уже не я. Я так же, как и все прочие, подчиняюсь общему решению. Новому условию сделки. Ребенок - против информации. - А вы не опасаетесь, что я обращусь за помощью в соответствующие органы? - Нет. Во-первых, мы имеем определенные рычаги давления на эти органы. Вспомните хотя бы, как звучит моя должность и в какие комиссии я вхожу. Поверьте, что все прочие звучат не менее весомо. Вряд ли кто-нибудь станет портить со всеми нами отношения ради банального случая киднеппинга, который еще надо доказать. Во-вторых, любое ваше или ваших друзей появление в соответствующих органах будет истолковано нами как ваш отказ от сотрудничества со всеми вытекающими отсюда печальными последствиями для заложников. Чем ближе будут подбираться органы к пленникам, тем выше будет вероятность, что они погибнут. Кроме того, чрезмерно активная ваша деятельность в данном направлении заставит нас обеспечивать себе дополнительную страховку в виде вновь пропадающих родственников. Мы должны будем, как говорят в армии, постоянно восполнять боевые потери. Мы не можем позволить себе остаться без страховки. Вряд ли вы сможете защитить всех родственников, всех ваших бывших сослуживцев и друзей. И в каждой новой трагедии будете виновны вы. Один только вы! Очень жаль, что приходится идти на крайние меры, но иного выхода у нас нет. Иного выхода не оставили вы. Поэтому думайте. Мы не торопим. И постарайтесь не поднимать суеты больше, чем вы уже успели поднять. До свидания. Сан Саныч, не опуская трубки, на мгновение задумался и тут же набрал номер. - Михалыч, по твоему направлению отбой. - Почему? Что случилось? - Я потом объясню. - Но заявление уже пошло в дело. - Заявление пусть остается. Но больше никаких действий. Никакого дополнительного проталкивания. Пусть все идет в установленном порядке. - А что я скажу Семену? - Ничего не говори. Я объяснюсь с ним сам. Следующий звонок пострадавшему. - Семен, как дела? - Как сажа. Аж в глазах бело! - Какие-нибудь новости есть? - Есть. Звонили. Дали послушать голос внучки. - Что она сказала? - Сказала, что их не обижают, но просила как можно скорее их отсюда забрать. Голос Семена задрожал. - Я все понял. Сейчас выезжаю к вам. Ничего не предпринимайте. На улице Сан Саныч остановил первую попавшуюся машину. О цене он не торговался. Он берег только время. Семена Сан Саныч застал на диване с пузырьком валокордина в руке. - Не дрейфь, старина. Все будет в порядке. Семен ничего не ответил. Только отвернулся лицом к стенке. Прав был депутат - не простят Сан Санычу друзья, если по его вине с их близкими случится какая-нибудь беда. Он вообще был во многом прав, этот чертов депутат! В соседней комнате кто где сидели съехавшиеся на беду старички. - Все, значит, собрались? - Все, не все, но собрались. Одного тебя только и ждали. Что ты за хреновину такую заварил на старости лет, что всем нам вместе не расхлебать? - Хреновина как хреновина. Одни ценную для них вещь потеряли. Другие нашли. А сторговаться не могут. - Хороша торговля! - Так и вещь не пустячная. - Мы так понимаем, что во все подробности ты нас посвящать не желаешь? - Во все - нет. Для вашего же блага. Здесь в самом прямом смысле - кто меньше знает, тот больше живет. Ветераны не спорили. И не обижались. Потому что были не просто ветераны, а бывшие спецы. Им своих тайн носить не переносить. Поэтому в чужие они не лезли. Их служба, их образ жизни давно отучили от праздного любопытства. Что положено знать - скажут. А что не положено - лучше не знать. - Вкратце ситуация такая: я располагаю информации, которая крайне неудобна одним высокопоставленным особам. Начавшиеся было торговые переговоры зашли в тупик. В ход пошли силовые методы. В связи с тем, что меня ухватить не за что, они взялись за вас. - То есть достают тебя через большой круг. Они давят на нас, мы - на тебя, ты - капитулируешь. - Совершенно верно. - Насколько серьезен противник? Может, так, больше пугает? - Лукавить не буду - серьезный. Очень серьезный. Ради получения требуемой вещи они уже прошли через несколько трупов. - Один из них Иван? - Один из них Иван. - И у нас они искали то, что он спрятал у тебя? - Да. - Ладно, давай дальше. - Они готовы обменять это на жизнь, - Сан Саныч кивнул головой в сторону соседней комнаты. - Баш на баш. - Врут они. Никакого баш на баш не будет, - покачал головой Толя. - Будет по-другому: ты отдашь свое, а взамен ничего не получишь. Зачем им отпускать живыми заложников, которые их видели? Которые могут указать места, где их прятали. Тем более начато дело по их розыску. Нет, равноценного размена не будет. - Семен? - Согласен. Если трупы уже есть, значит, трупов они не боятся. Отсутствие доказательств их вины им важнее сохранения двух жизней. Пусть даже одна из них принадлежит ребенку. Они не будут оставлять свидетелей. В том числе и тебя, Сан Саныч. - Борис? - Меня эта ситуация задевает меньше всех. У меня, как и у Саныча, тоже никого нет. Мне трудно советовать другим, когда я почти ничем не рискую. - Давай без реверансов. - Тогда считаю, что на уступки шантажистам идти бессмысленно. Судя по всему, жизнь людей для них - дешевка. Они получат свое и избавятся от свидетелей, надежно спрятав трупы. Погибшие зависнут в графе "пропавшие без вести". Сами знаете, нет трупов - нет убийства. Дело будет перекладываться со стола на стол, пока не перекочует в архив. - Михась? - Безнадега. Я допускаю, что они согласились бы на обмен, если бы, к примеру, находились в розыске или были голью перекатной. Тогда трупы им ни к чему - схватил куш пожирнее и в бега. Хоть так от правосудия скрываться, что эдак. Хуже не будет. Этим терять есть что. Они легалы. Они живут нормальной жизнью. Имеют семьи, дома, дачи, машины, положение. Бежать им - значит терять все, чего они достигли на данный момент. Они не побегут. Они предпочтут совсем другой сценарий. - Значит, торговля невозможна? - Невозможна. - Это общее мнение? Все согласно кивнули. - Тогда что остается делать? - Например, обратиться в установленном порядке в МВД. - Это уже сделано. - Да не просто обратиться, не просто заявление отнести. Нажать на все педали, привлечь лучшие силы и вычислить и уничтожить шантажистов до того, как они смогут причинить вред заложникам. Ну остались же у нас связи в родных пенатах. Неужели нам откажутся помочь? Лично я могу взять на себя прокуратуру. - В принципе он прав, другого выхода нет. - Согласны. - Боюсь, это тоже не выход, - тихо сказал Сан Саныч. - Подобные наши действия они просчитали заранее. Не хочется вас пугать, но на каждый наш шаг, направленный на спасение заложников, они будут отвечать захватом новых жертв. Захватом ваших близких. Вступив на путь шантажа, они не остановятся. Они не захотят оставаться без козырей на руках. А в их возможностях вы могли убедиться сами. Все замолчали. Потому что вспомнили об обысках, учиненных в их отсутствие в квартирах. - Но если действовать решительно и быстро? Если действовать на упреждение? Откуда они могут узнать о наших действиях? - Из сводок и отчетов. Которые каждый день им подают на стол наши бывшие начальники. - Ого! Неужели все это так серьезно? - присвистнули ветераны. - Более чем. - Тогда что предлагаешь ты, Полковник? - Сейчас ничего конкретно. Мне надо три дня. Если за это время я не, смогу найти выход из создавшейся ситуации, ничего не останется, как идти на поклон к генералам. - А пока? - А пока никто ничего не должен знать. Связь по телефону условными фразами. И никаких подробностей. - Слушают? - Слушают! По крайней мере меня - точно. До моего появления - все внимание на родственников. Они сейчас наше самое слабое звено. Не стоит давать в руки шантажистов новые козыри. Нельзя отдавать внуков и детей. - Это ясно. С этим мы как-нибудь разберемся. Ты лучше скажи - не требуется ли помощь тебе? - Пока нет. Если не справлюсь - позову вас на помощь. Кстати, Борис, как твоя техника? Сработала? - Звонок был один. Номер телефона я поймал, адрес постараюсь выяснить. Все прочие переговоры, равно как любые звонки, я буду фиксировать и записывать на пленку. Все, что могу. - Сможешь ли ты сообщить мне адрес завтра к утру? - Думаю, что смогу даже сегодня к вечеру. - Тогда до вечера. Надо нам, как бы случайно, встретиться сегодня, ближе к закрытию, в моем универсаме возле прилавка с морепродуктами. Борис молча кивнул головой.

Глава 12

Вечером Сан Саныч бродил по универсаму. Перед закрытием он был практически пуст. Организовать близкое наблюдение здесь в это время, чтобы не быть замеченным, было затруднительно. Услышать несколько оброненных на ухо друг другу фраз - невозможно. Постепенно Сан Саныч придвинулся к рыбному прилавку. - Ба! - услышал он радостный возглас Бориса. - Какая встреча! Кто бы мог подумать! Какими судьбами! - И тише: - Что там еще говорят в таких случаях? - Кончай резвиться. - Вот решил купить рыбы, чтобы сварить уху, - декламировал Борис, как студент театрального училища, случайно выпущенный на мхатовскую сцену. - Никогда не любил уху. А тут полюбил уху. А в ближних магазинах рыбы нет. А в твоем рыба есть. Вот я пришел. Здравствуй. - Ты что, решил сорвать аплодисменты? - Один хрен, если они за нами следят, в случайные встречи не поверят. Пусть лучше примут за идиотов. Как ты насчет ухи? Хочу угостить тебя ухой! Приходи завтра на уху! - Ну ты клоун! - Если я клоун, то ты постановщик всей этой клоунады. Между прочим, по твоей вине мне придется сегодня лопать рыбу, от которой у меня изжога. Лучше бы ты назначил встречу в ликероводочном отделе. - В ликероводочном - не протолкнуться. А здесь пустота, как в океане. - Но все же приходи на уху. Непременно приходи. К сыну. Я у сына буду. Адрес помнишь? Лесная, двадцать пять, один. Сына у Бориса не было. Сын Бориса погиб много лет назад при выполнении интернационального долга в одной из дальних командировок. Борис был так же одинок, как Сан Саныч. - Придешь? - Непременно. От такой ухи только дурак откажется. Адрес был установлен. Дома Сан Саныч развернул карту города. Лесная улица располагалась в парковом массиве и улицей как таковой не являлась - так, горстка вразнобой разбросанных домов. Как же это они так не убереглись? Вместо того чтобы звонить со случайного автомата, засветили конкретный адрес? Или они настолько уверовали в свою силу, в свою безнаказанность, что считают ниже собственного достоинства соблюдать правила конспирации? Не принимают горстку древних стариков за настоящих противников? Или дал промашку кто-то из нижнего звена исполнителей? Или им в голову не пришло, что кто-то, кроме милиции, которая подконтрольна, может попытаться установить адрес, откуда прозвучал телефонный звонок? В любом случае за адресок им спасибо. Большое спасибо! Ближе к темноте Сан Саныч решил провести рекогносцировку на подступах к интересующему его объекту. Где он находится, как выглядит, что за жильцы в нем обитают? Вот далеко не все вопросы, на которые он хотел ответить. Только дурак или без году неделя новобранец полезет на опорный пункт противника без предварительной разведки. Сан Саныч не был дураком (хотя, может, и был, раз вляпался в такое дело), но уж точно не был новобранцем. Ни по возрасту, ни по опыту. Не исключая возможности слежки, покинуть квартиру Сан Саныч решил по-тихому. Но прежде чем покидать, он постарался обеспечить соответствующую маскировку. "Уходя - оставайтесь, - любил повторять когда-то его ротный. - Грош цена разведчику, который, отправляясь в поиск, извещает о нем своего противника. Помните, с той стороны за вами наблюдают десятки небезразличных глаз. Всякое изменение привычной обстановки, исчезновение постоянно мелькавших до того бойцов, отсутствие дыма в полевой кухне, любая другая на первый взгляд мелочь могут вызвать у врага подозрения. Если вы не хотите, чтобы вас искали, сделайте вид, что вы никуда не уходили". Что Сан Саныч и собирался сделать. То, что он слушал эти рекомендации рядовым новобранцем, а теперь собирается им следовать, будучи полковником в отставке, их полезной сути не меняло. Принципы разведки за прошедшие несколько десятков лет не претерпели изменений. Принципы разведки остались такими же, какими были и сто, и триста, и пятьсот лет назад. Сан Санычу нужно было уйти. И нужно было остаться. Для того, чтобы уйти, ему нужен был "черный ход". Для того, чтобы остаться, - простой механический будильник. Он снял с будильника защитное стекло и заклеил четверть циферблата металлической фольгой. К фольге он подключил проводок, идущий к электрическому выключателю. Другой проводок он присоединил к часовой стрелке, таким образом, чтобы часть его свободно свисала вниз. Теперь, двигаясь, стрелка неизбежно замыкала контакты, а протащив проволочный контакт через фольгу - размыкала. Свет должен был включиться в девять и потухнуть в двенадцать. Включиться - когда жильцу квартиры станет темно, и выключиться, когда он ляжет спать. Надев старую, потемнее цветом одежду, Сан Саныч вышел на лестничную площадку, стараясь не шуметь, закрыл дверь и так же бесшумно поднялся по чердачной лестнице. Висящий на люке замок он открыл с помощью простейшей отмычки. Чердак был запущенный и пыльный. - Кис-кис, - позвал Сан Саныч, на всякий случай страхуя себя от случайных свидетелей. - Где ты, Вася? Вася. Васенька... Вася не отозвался. Под крышей было душно и пусто. Сан Саныч пролез через слуховое окно и, прячась за вытяжными трубами и держась за антенны, спустился к примыкающему дому. С трудом преодолев полутораметровый порожек, он перебрался на другую крышу. Отдышался, смахивая липкий пот, ощупью пробрался на чердак и долго искал в темноте люк. Слава богу, люк был без замка. А то пришлось бы ломать крышку. До Лесной улицы Сан Саныч добрался обычным порядком, то есть городским транспортом. В первую очередь он обследовал окрестности. Любой поиск должен начинаться с определения путей подхода и эвакуации. Они определяют успех дела. Какой прок от того, что разведчик добыл важные сведения, если он не смог доставить их своему командованию. Фронтовой опыт показывает, что подавляющее большинство разведгрупп гибло именно при подходе к объекту и при уходе с него. Сама операция - это только малая часть разведывательной работы. И самая малая по затратам времени. Поиск Сан Саныч вел по широкой спирали, постепенно сужающейся у дома двадцать пять. Он замечал и цепко запоминал все: заросли кустарника, случайные ямы, траншеи, копны сена и развалины, в которых можно было спрятаться, тропинки и дороги, по которым можно было с большей, чем по лесным зарослям, скоростью передвигаться, линии электропередачи, поляны, большие лужи и многое, многое другое, на что другой человек не обратил бы ни малейшего внимания. Больше всего ему приглянулись остовы нескольких заброшенных, давно развалившихся и заросших крапивой и лопухами деревенских домов. Он исползал их вдоль и поперек, не поленившись наведаться даже в полузасыпанные погреба. Он извозился, промочил ноги, порвал плащ, но остался доволен результатами своих поисков. Когда окончательно стемнело, Сан Саныч по кустам приблизился к забору, который со всех сторон окружал дом. Забор был бетонный, серый, высотой метра два. Сан Саныч привалился к ближайшему пролету, прикинул, способен ли он, подпрыгнув, зацепиться за его край и, подтянувшись, заглянуть внутрь. Нет, ни подпрыгнуть, ни зацепиться, ни подтянуться. Вернее, что-нибудь одно он еще мог осилить. Но только что-то одно. Например, зацепиться. Но для того чтобы зацепиться, надо было как минимум подпрыгнуть. Метр. И подтянуться. Один раз. На это сил уже явно не останется. Сан Саныч представил, как он тупо, ни туда, ни сюда, висит на заборе, и сильно расстроился, что не занимался физическими упражнениями, если не считать разбивания яиц о сковородку и переключения телевизионных каналов. Стыдно. Когда-то призы брал на соревнованиях, а теперь жиром оброс как боров на сельскохозяйственной выставке. Теперь придется унижать свое человеческое достоинство подглядыванием в щели. Как за девками в купальне. Сан Саныч прошел вдоль забора, внимательно осматривая стыки бетонных плит. Щель, конечно, нашлась. Иначе и быть не могло - заборов без щелей не бывает. Как и щелей без заборов. Внутри было темно. Полоса света от уличных фонарей лишь высвечивала часть здания и асфальтовую дорожку. Густые кусты и деревья подступали к самому забору. Что было хорошо. Что было на руку. Сан Саныч осторожно пошел вдоль забора, заглядывая во все встретившиеся на пути дыры. Никаких видимых сигнальных систем, никакой колючей, под электрическим напряжением, проволоки он не обнаружил. Собак не услышал. Похоже, дом не охранялся. По крайней мере, по внешнему кольцу. Той же дорогой, что пришел, Сан Саныч вышел на остановку, последним автобусом уехал в город и через подъезд соседнего дома, крышу и чердак вернулся домой. Судя по тому, что свет не горел, он уже спал. День Сан Саныч отлеживался. Вернее, пытался отлеживаться. Он ворочался с боку на бок, чувствуя ломоту во всем теле и даже в тех местах, которые непосредственно в лазаний, ползании и прыжках задействованы не были. Он вздыхал, охал, кряхтел и живо вспомнившимся солдатским жаргоном крыл судьбу-злодейку, заставившую его на старости лет скакать по заборам и крышам. Не в таком возрасте в скаутские забавы пускаться. В таком возрасте прыжок через канаву на полосе пионерских препятствий может закончиться приземлением в деревянный ящик или, если больше повезет, на реанимационную койку. - О-ох. Ой-ей. Ох... Но когда стрелка часов приблизилась к 17:00, Сан Саныч перестал стонать, слез с койки и занялся делом. В душе он оставался разведчиком. Очень старым, очень больным и очень несчастным, но разведчиком. Образ жизни и образ мысли не сдашь при выходе в отставку, как служебное удостоверение или табельное оружие. Образ жизни остается с разведчиком до конца его дней. Ты можешь сколько угодно стенать, жаловаться на судьбу, здоровье, погоду, дурное начальство и эту треклятую службу. Можешь крыть все и вся по матери и прочим дальним и ближним родственникам. Можешь грозиться завтра подать рапорт на увольнение и набить морду старшине... Но как только приспеет время X - будь добр, подпоясывай ремешок и в три минуты, в полном десантном облачении являйся на плац или иное, заранее оговоренное, место сбора. Потом загружайся на транспортное средство: самолет, подводную лодку, собачью упряжку или вьючного верблюда. Потом плыви, лети, шагай несколько десятков километров. Потом сбрасывайся, всплывай или возникай иным другим способом в условленной точке. Потом стреляй, взрывай или тихо, лежа в засаде, считай эшелоны. Потом возвращайся. И снова кляни последними словами свою профессию, начальство и фортуну, отворачивающую от них свое капризное лицо. Для Сан Саныча время X наступало в 17:00. В 17:01 он должен был сделать то, что не мог сделать еще минутой раньше. Отсчет жизни пошел на мгновения, каждое из которых назначалось для строго определенного дела. Сан Саныч вымылся под холодным душем и оделся в свежее, только из-под утюга белье. Нет, это была не морская, если тонуть, то в чистом, традиция. Это была старая привычка уходящего в поиск разведчика. Чем более ты чист, тем меньше ты тащишь на себе запахов, тем труднее тебя вынюхать вражеской или случайно пробегающей мимо собаке. Когда Сан Саныч начинал свою службу, в ходу не было новомодных, нейтрализующих посторонние запахи аэрозолей. В обыкновенную, из тех, что ставятся на обеденный стол, солонку Сан Саныч насыпал смесь из мелко растертого табака и перца. Возможно, это было перестраховкой: его нынешние противники мало напоминали эсэсовцев охранных батальонов, на службе которых состояли хорошо натасканные на человека собаки. А может быть, и нет. По готовности вынуть из человека душу они очень на них походили. Может, они и другие привычки переняли. На пояс Полковник пристегнул оставшийся со времен войны немецкий нож. Хороший нож, с обоюдоострой заточкой, с монограммой воинской части альпийских стрелков на ножнах. Сан Саныч резал им колбасу. А до сорок пятого года - солдат и офицеров противника. Другой нож - к сожалению, самый обыкновенный кухонный - Сан Саныч прикрепил к ноге, чуть пониже колена ручкой вниз, чтобы его сподручнее было выдергивать в положении лежа. Подобный нехитрый прием не раз выручал разведчиков его батальона во время рукопашных, тело к телу, схваток. Сан Саныч не задумывался, что и для чего он делает. Он делал то, чему его учили, то, что он многократно делал, уходя в разведпоиск. Наверное, со стороны эти военизированные сборы пенсионера более чем преклонных лет должны были выглядеть комично. Наверное, они и выглядели бы комично, если бы за ними не стояло реальное дело и неизбежная кровь. Не для игры в "Зарницу" Сан Саныч облачался точно так же, как в сорок втором перед заброской в тыл противника. Пистолет. Запасные патроны россыпью. Саперная лопатка, которой он теперь вскапывал грядки на огороде. Фонарик с заклеенным на две трети черной бумагой стеклом отражателя. "Командирские", со светящимся циферблатом, часы. Сапоги. Хэбэшный, с разводами зеленых маскировочных пятен, костюм, приобретенный для охоты на уток. Такого же цвета прорезиненная плащ-палатка. Перевязочный пакет. Веревка. И спецснаряжение, которого в сорок втором не было и узнав о котором молодой Сан Саныч ржал бы как взбесившийся жеребец и ногами в воздухе дрыгал. Шарфик на поясницу. Термос с горячим чаем. Запасные очки в пластмассовом футляре. Таблетки нитроглицерина. Таблетки активированного угля от чрезмерного бурчания в старческих кишочках. Капли в нос от простуды... Ну и хохма! Насмешка над романтико-героической профессией диверсанта! А отправлять пожилого больного пенсионера в тыл врага не насмешка? Не хохма? Ну тогда и говорить не о чем. Тогда к месту и капли в нос, и очки плюс четыре на потерявшие былую зоркость глаза. Как граната "Ф-1", как автомат "ППШ" с запасными дисками. Каков боец - такая и экипировка. Все не влезшее в карманы снаряжение Сан Саныч сложил в вещевой мешок, который, в свою очередь, засунул в потрепанного вида хозяйственную сумку. Надел поверх защитного костюма свои обычные брюки и плащ. Установил на требуемое время светомаскировочный будильник. Обошел в последний раз квартиру. Поправил шторы. Проверил, закрыты ли окна, форточки, вода и газ. Все нормально. Все так, как и должно быть. Тронул вертушку дверного замка. Сказал вполголоса: - Ну, ни пуха ни пера! И сам себе ответил: - К черту! Теперь без страха и сомнений. Теперь сомневаться поздно. Точка возврата пройдена. Тот, кто хотел отказаться, должен был отказаться минуту назад. Теперь на брюхе через бруствер окопа, через проходы, проделанные саперами в минных полях, через грязь и лужи, через замерзшие трупы своих и чужих бойцов. Теперь только вперед. Навстречу неизвестности. Навстречу победе или смерти. Наше дело правое! Победа будет за нами! Кто не с нами - тот против нас! С Богом! - Кис-кис. Васька. Васька. Где ты, Васечка? Иди ко мне... Лестница - чердак - крыша - чердак - лестница соседнего подъезда. В полукилометре от конечной остановки автобуса Сан Саныч соорудил в кустах временный тайник. Все ненужные, не используемые в деле вещи и одежду он сложил в сумку и, опустив в небольшую ямку, забросал сверху ветками и листвой. Рядом он закопал свое, завернутое в полиэтиленовый мешок, ветеранское удостоверение. Вообще-то, отправляясь в тыл врага, документы и награды следовало сдавать на хранение старшине. Но старшины у Сан Саныча не было. Его старшина погиб в сорок третьем году в Белоруссии. Еще один в Польше. Еще один... Некому ему было сдавать документы. В этот поиск Сан Саныч шел один. Без страховки и тылового обеспечения. Он не мог рассчитывать на помощь саперов, артиллерийских и пулеметных расчетов, отвлекающих на себя внимание противника. Не мог надеяться на подсказки партизан и оккупированного населения. На десанты поддержки и заранее оборудованные склады боеприпасов. Он мог рассчитывать только на себя. И еще на везение. Дождавшись сумерек, Сан Саныч двинулся в сторону объекта. Он шел очень медленно и очень тихо. Он не встречал на своем пути случайных прохожих. Он просто не мог их встретить. Заслышав любой посторонний шорох, он замирал и, определив его источник и направление его движения, заранее сходил в сторону. Он шел так, как ходят разведчики, которым важно не пройти много, а прийти туда, куда нужно, живыми. Им в отличие от спортсменов медали вручают не за скорость и преодоленные расстояния. За результат. И штрафуют не желтыми карточками, не дисквалификацией - смертью. Сан Саныч шел медленно, но верно. Иногда он останавливался и отдыхал. Он экономил не только силы, но и влагу собственного организма. У него не было с собой кухонного крана с горячей и холодной водой, чтобы позволить себе роскошь потеть тогда, когда можно этого избежать. Немеренно потеть сейчас - значит мучиться от жажды через час и от холода через два. Влажная одежда плохо держит тепло. Особенно если лежать не на перине на любимом диване, а на голой земле. До забора Сан Саныч добрался, как и рассчитывал, в полной темноте. Он быстро отыскал намеченный им пролет и, встав на колени, стал ковырять землю саперной лопаткой. Бог мой! Как же это они в молодости умудрялись в полдня отрывать окопы полного профиля для себя да еще блиндаж для командиров и при этом не утрачивать оптимизма и интереса к окружающей жизни?! Еще и в ближайшую деревню к бабам бегали, чтобы разжиться молочком, самогоном или еще чем-нибудь менее материальным, но не менее существенным. Сейчас Сан Саныч даже без копки окопов и блиндажей до баб не побежал бы. Даже если бы не дальше чем за двадцать метров. И за молоком не побежал бы. И за самогоном. Разве что за валокордином. Вначале Полковник втыкал лопатку на штык. Потом на полштыка. Потом на треть. Потом скоблил землю, как беззубый старец черствый сухарь единственным сохранившимся зубом. Наверное, он никогда не копал окопов и блиндажей. Наверное, ему это приснилось. Или тогда почва была мягче? Или лопаты острее?.. Пыхтя и прилаживаясь то с одной, то с другой стороны ямы, Сан Саныч выгребал грунт. Если бы он такими вздохами-охами и посторонними шумами сопровождал свою работу на фронте, его бы пристрелили через пятнадцать минут. Своим шумом он привлек бы внимание всех близрасположенных войсковых частей и приданной им тактической авиации. Наверное, его пристрелили бы даже раньше свои, за демаскировку вновь оборудуемой линии обороны. Два с половиной часа, вместо запланированного часа, ушло у Сан Саныча на то, чтобы подрыться под забор. И еще четверть, чтобы протиснуть сквозь него тело. Получившаяся траншея явно не дотягивала до полного профиля. В ней нельзя было стоять. И сидеть. И даже лежать. Сан Саныч хотел было задержаться, чтобы увеличить подкоп, но времени на это уже не оставалось. Он и так безнадежно выбился из графика. Надо было наверстывать упущенное. По другую сторону забора Полковник продвигался ползком. Он ощупывал дорогу впереди себя пальцами, отодвигал, отбрасывал случайные сухие ветки и сучки, которые могли хрустнуть под его весом. Он огибал лужи и участки открытой земли, на которых мог остаться его след. Он делал то, чего давно не делал, но о чем, оказывается, прекрасно помнили его ноги, руки, мышцы и глаза. Довольно было только упереться носом в землю, чтобы старые навыки заговорили с прежней силой. Наблюдательный пункт Сан Саныч оборудовал вблизи пересечения двух асфальтовых дорожек, ведущих к воротам и калитке и к небольшому сараю за домом. Забравшись в самую глубину трех практически сросшихся кустов, Полковник выкопал небольшую ямку, замаскировал ее с боков дополнительными ветками. В этой ямке ему предстояло прятаться, по меньшей мере, до завтрашней ночи. Устраивался он хоть и тихо, но долго. Возможно, потому и долго, что тихо. Ямка мало напоминала постель. То врезалась в ногу ветка, то впивался в ребра сучок. Когда не было ни сучка, ни ветки, откуда-то объявлялся камешек. И так до бесконечности. Похоже, земля за пятьдесят лет тоже стала тверже, а сучки острее. Раньше, помнится, для того, чтобы испытать чувство комфорта, достаточно было лечь. Когда то топаешь, то ползешь до объекта без сна и отдыха несколько суток и несколько десятков, а случалось, и сотен километров, требования к комфорту претерпевают значительные изменения. Может, Сан Саныч слишком мало шел? Может, ему для снижения уровня требовательности нужно было прогуляться от дома до засады пешком? На фронте их в тыл немцев на рейсовых автобусах не развозили. Оттого, наверное, и земля казалась пухом. А кому-то и была. Наконец Сан Саныч смирился с камешками, сучками и комками земли. Все равно ничего не сделать. Всю почву не просеешь, все камешки не выберешь. Накрывшись плащ-палаткой с налепленной поверх ткани листвой и клочками травы, он замер. Через час затекли ноги. Сан Саныч размял ноги. Застыли руки. Он спрятал руки в рукава. Заболела поясница. Он перевернулся. Зачесался живот. Да что же это такое творится-то? Как же возможно пролежать не двигаясь двадцать часов кряду? Как же он умудрялся лежать не шевелясь по двадцать часов, а однажды так и сорок, когда возле места засады немцы разбили походный бивак? Неужели у него тогда ничего не болело и не чесалось? Не может быть! Значит, он стал менее терпелив? Значит, так, как это ни прискорбно признать. Вот это и есть старость, которая не в радость. Приключись все это хотя бы лет тридцать назад. Ночью Сан Саныч, несмотря на неудобства постели, уснул. Снились ему исключительно твердые предметы: камни, лед, железобетон, плохо оструганные доски, багажные полки общих вагонов. Он просыпался, бесшумно переворачивался и снова задремывал, чтобы снова увидеть кирпичи, плиты и острые камни. Окончательно Полковник проснулся на рассвете от дробного постукивания. Вначале он подумал, что начался град. Потом - что запускают мотор. Потом, прислушавшись, понял, что это его зубы. Похоже, раньше было еще и теплее. Не меняя положения, Сан Саныч напряг мышцы ног, потом рук, потом брюшной пресс. Он удерживал напряжение в мышцах до тех пор, пока мог терпеть, до тех пор, пока по ним не разливалось тепло. В шесть утра в сторону ворот проследовал человек. Через пятнадцать минут в противоположную ему сторону прошел другой. Одна пришел - другой ушел. Значит, на воротах у них дежурит охранник. Будем иметь в виду. Около семи в дом прошли две женщины. Обслуживающий персонал? Уборщицы? Или повара? В полвосьмого дорожки подмел дворник. В девять к подъезду дома подрулила машина. Из подъезда вышел человек. Лет сорока пяти, хорошо одетый. В очках. Сел. Уехал. В одиннадцать куда-то пробежали два охранника. В двенадцать Сан Саныч понял, что выдержит пытку неподвижностью еще не более чем полчаса. Все тело болело и ныло, словно его пропустили через мясорубку с затупившимися ножами. "Пусть будет что будет", - думал Полковник, представляя, как он вдруг встанет посреди кустов и пойдет к воротам. Вряд ли его убьют. Скорее всего надают тумаков и доложат о происшествии начальству. Те посмеются над доморощенным Пинкертоном и отправят домой дозревать до угодного им решения. Ничего страшного - пара тумаков и смех. На фронте за подобную вольность пришлось бы расплачиваться жизнью. Наверное, Сан Саныч встал бы и пошел, если бы возле него не остановился человек. Человек свернул с дорожки, прошел несколько метров и замер, упершись в кусты, за которыми притаилась засада. Сан Саныч замедленным движением поднял пистолет и направил его под плащ-палаткой в голову подошедшего. Промахнуться он не мог. Но человека мало тревожило, что происходило перед ним, его волновало то, что творится с боков и сзади. Он еще раз воровато оглянулся, расстегнул ширинку и стал долго и тщательно писать Сан Санычу на голову. "Чтоб ему то место, откуда бьет струя, разорвало! Чтоб ему до конца жизни не ходить в туалет! Чтоб ему... И еще чтоб... И еще два раза..." - страшно ругался про себя Сан Саныч. Человек облегченно вздохнул, застегнул ширинку и пошел себе по дорожке дальше. Моча была вонючая. И мокрая. В общем, такой, какой и должна быть. Сан Саныч перестал страдать от неподвижности, потому что стал страдать от унижения. Его, полковника в отставке, трижды орденоносца и пенсионера, об...ли словно общественный писсуар! Куда уж дальше? Такого с ним не случалось даже на фронте! Сан Саныч ругался и скрипел зубами от негодования. Но ругался молча, не раскрывая рта. Потому что не хотел, чтобы то, что текло у него по лицу, затекло ему в рот. "Чтоб его... Чтоб ему... Чтобы его маме, папе и бабушке..." Не очень интенсивная, но постоянная боль лечится менее продолжительной, но сильной. Сан Саныч долго страдал от неподвижности, но от омерзения он страдал сильнее. Он страдал еще с полчаса, пока вдруг не понял, что затекшие ноги и руки и холодный живот его уже не волнуют. Новые эмоции вытеснили старые. Моча высохла, запах выветрился. А засада осталась на том месте, где ей и надлежало быть. Как говорится - не было бы счастья, да несчастье помогло. Если, конечно, можно признать это не более чем забавное, по меркам разведки, происшествие несчастьем. Потом у Сан Саныча безумно громко заурчал живот, да так, что никакие таблетки не помогли. Потом Сан Саныч захотел в туалет. Потом у него свело судорогой ногу. Потом зачесалось в носу, и пришлось чихать внутрь себя, зажав ладонью рот и нос. Потом наступил вечер. Сан Саныч уже познакомился со всеми обитателями дома. Со всей обслугой, охранниками и хозяевами. Он уже знал их в лицо. Знал, кто, куда и зачем ходит. Он уже наметил жертвы. Слуги ничего знать не могут. Они только дополнения к кухонным плитам и швабрам. Они бесполезны. Охранники знают больше, но недостаточно. К тому же они смогут оказать сопротивление. Первые лица знают все, но их хватятся уже через полчаса после исчезновения. Остаются начальники среднего звена. Которые ни рыба ни мясо, но еще те фрукты! Они немало знают, но мало значат, чтобы по поводу их пропажи били серьезную тревогу. Они еще не боссы, каждый шаг которых охраняют, но уже не исполнители, отсутствие которых на рабочих местах сильно задевает самолюбие их начальников. Эти уже могут позволить себе не опаздывать - но задерживаться. С них и надо начинать. Этот не подходит. Этих двое. С двоими Сан Санычу не справиться. Этот не дошел до места, зачем-то вернувшись назад. Этого охраняют. А вот этот в самый раз. Нужная жертва объявилась около 23 часов. Жертва шла, слегка покачиваясь, от дома к воротам. Жертва что-то напевала себе под нос, знать не зная, что ее поджидает возле тех вот кустов. Там ее поджидал Сан Саныч. По давней науке брать "языка" ему надо было встать и, пристроившись за спиной идущего, пройти несколько метров, в последнем шаге обрушившись на него всей массой тела. Или напасть из-за укрытия. Или подсечь ногой... Но ничего такого сделать Сан Саныч был не в состоянии. Он не мог, как это делал в молодости, легко и бесшумно вскочить на ноги после многочасового неподвижного вылеживания. Не мог незаметно пристроиться сзади. Не мог провести подсечку. Его тело стало громоздким и неуклюжим, как туша кита, выброшенного штормом на сушу. Он мог только лежать. И еще кричать. - Помогите! - сказал Сан Саныч сиплым от долгого молчания голосом. - Кто здесь? - остановился прохожий. Если бы это был немец из 1943 года, он не остановился бы и ничего не спрашивал. Он бы передернул затвор автомата и всадил пол-обоймы в темноту, откуда раздался подозрительный голос. Или бросил гранату. Во время войны такой прием не сработал бы. Но этот и не был готов к подвохам. - Слышь, мужик. Где я? - все так же сипло спросил бывший фронтовой разведчик. - Ты что, пьяный, что ли? - Ага. Перебрал маленько. И заблудился. Ни черта не помню. Помню только, как через какой-то забор лез. - Ну ты даешь. Ладно, выходи сюда, я тебя до ворот провожу. - Да я бы вышел, кабы мог. Я, кажись, ногу вывихнул. И еще за что-то зацепился. Вот если бы ты мне помог... - Хорошо, где ты там? А вот этого немец не сделал бы, даже забросав подозрительный куст десятком гранат. Не полез бы он в одиночку на рожон. Дождался бы своих и только после этого прочесал обочину метров на двадцать во все стороны. А еще лучше - бронетранспортером проутюжил бы. Осторожный немец был. Потому что оккупант. Потому что на чужой территории. А этот на своей. Этому все до фени. - Ну ты куда пропал? - Вот он я. Здесь. Сан Саныч увидел склонившуюся над его убежищем фигуру. Увидел протянутую навстречу руку. - Вот спасибочки-то. А то околел бы вовсе... - Хорош ты, дядя. Умудрился в двух шагах от фонаря заплутать. Кому скажи - не поверит. И правильно сделает, что не поверит! Сан Саныч обхватил запястье протянутой руки, слегка оттолкнул, чтобы человек потерял равновесие, и сильно дернул на себя. Прохожий кулем свалился на землю. В падении он очень неудачно наткнулся лицом на выставленный неизвестным злоумышленником кулак. Так неудачно, что даже закричать не успел - потерял сознание. Ухватившись за плечи пиджака, Сан Саныч оттащил бесчувственное тело подальше от дорожки, вытащил из кармана заранее припасенный кляп и впихнул его в чужую булькающую слюной глотку. Руки спереди накрепко перетянул ременной петлей. Чувствовал себя Полковник после подобных физических упражнений ничуть не лучше жертвы. Возможно, он даже согласился бы поменяться с "языком" местами. Тому что - лежи себе, отдыхай и ни о чем таком не заботься. А разведчику, напротив, - самая работа: окружающую местность в порядок приведи, травинки распрями, следы разровняй, чтобы никто и догадаться не мог, что здесь несколько часов тому назад произошло. А потом тушу неподъемную еще на собственном горбу через линию фронта перетаскивай. Да от случайных пулек-осколочков оберегай, да не поморозь, не повреди, если не хочешь следующей ночью снова в поиск идти. Проще было бы убить его, но мертвые молчат. И показаний не дают. Поэтому убивать не придется. Придется тащить. Сан Саныч лег на землю, придвинулся бок в бок к неподвижному телу, перекатил его на себя. О-ей! Сытно кормят работников загородных дач. Такого кабанчика втроем тащить - семь потов сойдет. А в одиночку... Полковник прополз метр, еще метр и еще десять. Он упирался руками и ногами в землю, он цеплялся за случайные кочки и ветки, он тужился и кряхтел - но толку было чуть. Он напоминал больного, страдающего хроническим запором. Нагрузки - как у штангиста-рекордсмена в жиме, а результат жима - нулевой. Каждым рывком он отыгрывал не более полуметра расстояния. Такими темпами ему до забора ползти сутки. Сан Саныч тяжело вздохнул и сбросил с себя непосильную ношу. - M-м, - промычал пленник. Значит, очухался. Значит, пришел в себя. Сан Саныч наклонился к самому уху пленника и тихо прошептал: - Слышь, парень. Нет у меня силенок тебя на спине волочь. Здоров ты больно. Может, ты мне пособишь чуток? Пленник замычал, завертел во все стороны головой. - Не желаешь, значит? - М-м-м! - Ну тогда извини. Сан Саныч запустил руку в карман, покопался, вытащил тонкое сапожное шило и, примерившись, наполовину вогнал его в зад пленнику. - М-м-мммм!!! - застонал сквозь кляп "язык". - Больно? - участливо спросил Полковник. - Угу! У-у-у... - Тогда ползи, пожалуйста. А то я тороплюсь, - попросил Сан Саныч, проведя туда-сюда перед глазами "языка" шилом. Повторного тычка не понадобилось. Пленник, шустро переставляя колени и локти, побежал к забору. Сан Саныч еле за ним поспевал. Подумать только, такой миниатюрный инструмент, а какой положительный эффект дает! Хлипкий оказался "язык". Впечатлительный. Настоящих "языков", тех, что на фронте, иногда и десятый укол не убеждал. Бывало, задница уже как подушечка для иголок, а он рычит и норовит головой в лицо боднуть. Крепкие попадались ребята. Не чета нынешним. За забором Сан Саныч задержался. Аккуратно засыпав лаз, он уложил поверх, вплотную друг к другу заранее срезанные куски дерна. Яма исчезла, словно ее и не было. Дальше охотник и его жертва следовали открыто, в полный рост. Здесь бояться уже было некого. По таким зарослям случайные прохожие не гуляют. Нечего им здесь кромешной ночью делать, кроме как ноги ломать. Чтобы исключить попытку побега, Сан Саныч привязал "языка" к своей правой руке длинной веревкой и, когда хотел придержать его, или подогнать, или повернуть, подергивал дальний ее конец. Право - лево - тпру. Прямо как извозчик с лошадью. До разрушенной деревеньки добрались быстро. Немного поплутали по руинам, наконец остановились. - Заходи! Зашли в заброшенную, покосившуюся сараюшку. - Направо. Теперь прямо. Стоп. Впереди под ногами была подозрительно густая темнота. - Прыгай! - скомандовал Сан Саныч, указывая на черный провал заброшенного погреба. Пленник напряженно скосил глаза. Отступил на шаг. - Давай, давай, - подтолкнул его в спину Полковник. - Не задерживайся. Не у тещи на блинах. "Язык" со сдавленным криком упал вниз, неглубоко, всего-то метра на два. Поднялся на ноги. Сильно, с досадой пнул случайно попавшее под ногу гнилое полено. Сан Саныч спустился следом, зажег спичку, а от нее припасенную заранее керосиновую лампу, старенькую "летучую мышь". Заброшенный погреб осветился желтовато-тусклым пламенем нещадно коптящего фитиля. Сан Саныч с огорчением цокнул языком - следовало бы подрезать фитилек, да не было ножниц. Погреб очень напоминал блиндаж. Собственно говоря, по устройству, по конструкции он и был блиндажом, только хранили в нем не бойцов от вражьих мин и снарядов, а картошку, капусту и соленые огурцы от трескучих морозов. Те же самые земляные стены, пол и накат бревен вместо крыши. Только один накат, а не три или пять, как на фронте. И еще выход не вбок - в подходящий окоп, а вверх, сразу на улицу. Вот и вся разница. Сан Саныч скинул плащ-палатку, повесил ее на гвоздь. Он вдруг почувствовал себя в родной обстановке - блиндаж, коптилка под потолком, запах сырой земли и ни с чем не сравнимое ощущение удачно завершившейся операции. И сам живой, и даже не подраненный, и "язык" - вот он, во всей своей красе. Что еще надо для фронтового счастья? Ну разве только сто фронтовых граммов в жестяную кружку. Или, на худой конец, чай. - Нравится? - спросил Сан Саныч, обводя глазами свое убежище. Пленник что-то отчаянно замычал. Он тоже успел осмотреться и оценить архитектуру своей временной тюрьмы и внешний вид своего тюремщика. Честно говоря, не самый грозный вид. Так себе. И пострашн„е бывает. Сан Саныч протянул руку и выдернул кляп. Не церемонясь. Чуть не вместе с зубами. - Что ж ты творишь, старая сука! Охренел, что ли? Чего тебе надо? - заорал взбешенный пленник. - Задать несколько вопросов. - Каких на хрен вопросов! - Касающихся численности, состава и дислокации ваших войск на интересующем нас участке обороны. - Ты что, придурок? - удивился пленник. - Ты знаешь, с кем имеешь дело? Ты знаешь, кто я? - "Язык". - Кто?! - "Я-зык"! - по слогам повторил Сан Саныч. - Это что, пидор, что ли? - Военнопленный, взятый с целью получения информации, - пояснил Полковник. - А ты кто? - Сержант отдельного разведывательного батальона 181-й дважды Краснознаменной стрелковой дивизии имени Десятой годовщины Октябрьской революции. В отставке, - представился Полковник. - Гнида ты, а не сержант. - Ты бы не ерепенился, - миролюбиво сказал Сан Саныч, - силы поберег. Тебе еще показания давать. - Какие показания? - Правдивые. - Ты точно мозгами съехал. Хрен старый! - Это тебе за хрен, за старый, - все тем же миролюбивым тоном сказал Сан Саныч и неожиданно правым кулаком ударил "языка" в солнечное сплетение. - И за то, что мне пришлось по вашей милости ползать на брюхе по грязной земле и с такой, как ты, мразью разговаривать. - Ты... что... делаешь... - просипел пленник, судорожно хватая воздух ртом. - Не терплю грубости. С детства, - пояснил Сан Саныч. - Так что ты лучше придержи язычок. Пленник молчал. - Ну тогда давай. Фамилия. Имя. Отчество... - Да пошел ты. - Ты бы сильно крылышками не трепыхал и не огорчал меня понапрасну. А то я тебя по законам военного времени... - Какого времени? Ты что, дядя, с печки упал? Какая война? Нет никакой войны. Сто лет нет! - Есть! - Какая? Мировая? - Великая отечественная! - Кого с кем? - Меня - с вами. До полного уничтожения противника. До полной победы. Пленник внимательно взглянул в лицо Сан Саныча, и первый раз в его глазах промелькнул страх. - Ты хочешь сказать, что если я буду молчать, то ты меня... в расход? - По законам военного времени, - еще раз повторил Сан Саныч. - Ты блефуешь, старик. На пушку берешь. За убийство вышка! - Меня вышка не страшит. Я чаще под смертью ходил, чем ты в детстве на горшок. Меня эта старушка с косой не пугает. Мы старые знакомые. И потом какая вышка? Кто тебя здесь отыщет? А если отыщет - кто подумает на меня? Я старик. Дедушка. У меня руки трясутся и песок из всех щелей сыплется. Как бы я мог с таким бугаем, как ты, совладать? Мне, даже если я собственноручное признание принесу, не поверят! А я не принесу - не надейся. Я скажу, что ничего не знаю. Что на печке лежал, не в силах руки поднять. Так что ты меня не зли. Нервы у меня за эти годы поизносились. Ни к черту нервы стали. Я разволнуюсь, тюкну тебя по черепу лопаткой, потом вылезу наружу и забросаю эту земляночку под самый верх землицей. Чем тебе не могилка? В полный рост! Пленник огляделся, словно оценивая возможности шантажиста. Вообще-то все сходилось. И готовая могила в два метра глубиной есть, и лопаточка в руках у полубезумного старикана. Возьмет и тюкнет. Возьмет и закопает. Чего ему ответственности за убийство опасаться? Он до приговора не доживет. - Что ты хочешь узнать? - Местоположение похищенных снохи и внучки моего боевого товарища. - Не знаю я никакой внучки. - А ты припомни. Ты напрягись. - Я же сказал - не знаю! - У тебя выбора нет! Или вспомнишь, или... Все нити ведут за ваш забор. Ну! - Отстань! - Где женщина и ребенок? - Пошел ты знаешь куда. Козел старый! - Улыбнись, - попросил Сан Саныч. - Чего? - не понял "язык". - Я говорю улыбнись. Пошире. Чтобы я тебе лицо не попортил. - Ну ты даешь! - оскалился пленник. - Ты думаешь, я вот так сейчас с испугу все тебе и выложу? За кого ты меня принимаешь? - За того, кто ты есть, - сказал Сан Саныч и без дополнительного предупреждения и почти без замаха ударил его в приоткрытые зубы рукоятью пистолета. Пленник взвыл, выплюнул на земляной пол кровь и четыре выбитых зуба. - Ты так ничего и не понял, - сказал Сан Саныч. - Мне надо знать, где прячут заложников. Очень надо. И я узнаю. Выбора у тебя нет! На этот раз "язык" смотрел на Сан Саныча с ужасом. Полковник добился того, чего хотел. Его стали принимать всерьез. Кровь во рту и сквозняк от четырех свежих дыр в верхней челюсти лучше всяких слов подтверждали серьезность намерений неизвестного фронтового разведчика. Старик не пугал. Старик бил. И, значит, мог убить. И в землю закопать, и надпись написать. - Место? - Я знаю очень мало. Сан Саныч поднял пистолет, развернул его рукоятью к лицу противника. - Двадцать седьмой километр северного шоссе. Поворот влево. Метров восемьсот. Там забор. За ним заброшенный пионерский лагерь. - Рисуй план. - Ничего рисовать не буду! Ты что, не понимаешь? Одно дело, что я тебе с глазу на глаз сказал. Совсем другое - план. План - это улика. Вещественное доказательство. До-ка-за-тель-ство! Они же меня вычислят и голову снимут! - План! - Пойми. Если я его нарисую, я все равно подохну. Хоть так, хоть так. Но и ты тоже подохнешь. Они же и тебя по этой бумажке прихватят. - План! - Ну что за упрямый старикан. У тебя что, извилин в голове не хватает? Ну хочешь, я тебе все подробно опишу. Словами. По сантиметру. - Мне рисунок нужен, а не твои россказни. - Ну не могу я. Не могу! Хоть убей. - Это твое последнее слово? - Последнее. Сан Саныч взвел затвор пистолета и направил дуло в колено пленнику. - Ты что, стрелять будешь? - отшатнулся тот. - Буду! - Но это же нарушение процессуально-правовых норм. Это же самосуд! - Это война. И объявил ее не я. - Ты не посмеешь! - Посмею. Мне жизни близких моих друзей важнее десяти ваших. Сан Саныч прижал дуло пистолета к ноге. - План. Последний раз спрашиваю. - Козел вонючий... Сан Саныч нажал на курок. Выстрел хлопнул негромко. Как новогодняя хлопушка. Пленный взвыл в полную глотку. Полковник еле успел прикрыть ему ладонью рот. - Падла! Что ж ты делаешь! - Воюю. План! И Сан Саныч переместил пистолет с колена под живот упорствующего врага. - Через тридцать секунд я стреляю. Пленник на мгновение даже забыл о боли. Округлив глаза, он смотрел на вороненое дуло, прижатое к его мужскому достоинству. Теперь он знал - старик выстрелит. Старик держит свое слово. Сан Саныч внимательно наблюдал за секундной стрелкой, бегущей по циферблату часов. Она отсчитала уже двадцать пять секунд. - Твое решение? Рисуешь план или нет?.. - и еще сильнее вдавил дуло. - Бумагу давай! - отчаянно заорал пленник. Местоположение заложников было установлено. - Здесь ворота, здесь основной корпус, здесь бывший медпункт. Туалет. Кухня. Гараж. Здесь и здесь обычно находятся наблюдатели... Сан Саныч забинтовал пленнику рану. Влил ему в рот сто граммов водки. Закуску не предлагал. Тому кусать было нечем. - Ты парень ничего. Только немножко глупый. И запутавшийся. Но это пройдет. Со временем. - Что ты сделаешь со мной дальше? - Убивать не буду. Можешь не бояться. Мне твоя жизнь не нужна. Мне нужен был только план. - Ты оставишь меня здесь? - Нет, отправлю в Баден-Баден на курортное лечение. - Но я же истеку кровью. Я же умру! - Не истечешь. Это я тебе как специалист говорю. Я знаешь, сколько таких ран на своем веку видел? И никто не умирал. Ты, главное, меньше ходи. Чтобы инфекцию не занести. Тебе движение противопоказано. Больше лежи и сиди. А на досуге поразмысли о своем моральном облике и общественном долге. Очень это полезно. Раньше-то, поди, досуга не было? Одни заботы - стрельба, мордобой да водка. С утра до вечера. А теперь совсем другое дело. Так что считай, тебе представилась уникальная возможность. На случай, если удумаешь чего полезного, например, вдруг раскаешься, захочешь с прокурором или архиепископом в переписку вступить на предмет спасения души и тела - оставляю тебе бумагу и ручку. Пиши. Только не тяни, а то керосина в лампе только на шесть часов осталось. Через денек-другой я к тебе наведаюсь. Обещаю. Если, конечно, ты в плане случайно чего не напутал. По невнимательности. Если напутал - тогда не обессудь. Тогда не вернусь. Не смогу. Тогда мы в другом месте встретимся. И еще тебе обещаю похлопотать, чтобы тебе эти дни зачислили в срок предварительного заключения. Все меньше сидеть, хоть даже на денек. Так что ты можешь считать, что твоя отсидка уже началась. Ну, бывай, что ли? - Я там, кажется, одну дверь нарисовать позабыл. - Одну? - И еще дыру в заборе. Ты посмотри в плане. - Ну вот, видишь, а говорил, память плохая. Говорил, мало знаешь. Очень даже немало. Ровно столько, сколько нужно!

Глава 13

- Ну и что ты этим хочешь сказать? - спросили друзья-ветераны, собравшиеся на очередное оперативное совещание. - Только то, что я сказал. Что на двадцать седьмом километре северного шоссе находятся интересующие нас лица, - ответил Полковник. Он специально не сказал "заложники", чтобы не травмировать лишний раз Семена. - Ты уверен в этом? - Я уверен только в том, что в данную минуту сижу задницей на этом вот стуле. И даже не могу со стопроцентной уверенностью утверждать, что буду сидеть на нем через мгновение. - Хорошо. Что ты предлагаешь? - Ничего. Я только сообщил вновь установленные факты, которые могут помочь делу. - Откуда узнал про лагерь? - Из надежного источника. Один добрый малый подсказал. В виде безвозмездной помощи. Он в последнее время сильно раскаялся в своем прежнем образе жизни и теперь, наверстывая упущенное, творит добрые дела. - Откуда ты знаешь, что он не солгал? - Ну, это вряд ли. Он же раскаялся. В любом случае других источников у нас нет. - Что верно, то верно. - Похоже, надо идти в управление. - Чтобы бандиты по своим каналам узнали о нашем расследовании и переправили заложников в более надежное место? Или вовсе избавились от них? Если бы мы могли безбоязненно обратиться в органы, мы бы это сделали давно. - А что, у моря погоды ждать? - Да нет, не ждать. Действовать. Действовать! Мы что, первый раз замужем, что чурбанами застыли, лишнее движение боимся сделать? Зачем нам идти в органы, если мы те же самые органы?! - На пенсии, заметь. На пенсии! - Что из того? Старый конь борозды не портит. - Старый конь много уже чего не испортит. Просто не сможет по дряхлости. - Типун тебе на язык. - Ладно, допустим, мы решимся. А дальше что? Вооружимся до зубов отнятыми у внуков пластмассовыми револьверами и пойдем на приступ. Они, конечно, поумирают. Со смеху. Увидев толпу старперов, рассыпающих на подходах к крепости песок. А потом похватают и отправят на личные дачные участки благоустраивать прилежащие к бассейнам пляжи. - Да, ребята эти серьезные. Без оружия лезть с ними в драку нельзя. - Может, не будем раньше времени плакать? Может, прикинем, что у кого есть? - У меня ружье. Вертикалка. 38-й калибр, - сказал Борис. - Аналогично, - поднял руку Анатолий. - Револьвер. Наган. И штук сорок патронов, - признался Михась. - Откуда у тебя револьвер? - От верблюда. Я же не спрашиваю, откуда у тебя геморрой. Должны же у людей быть тайны. Оружие и болезни - дело сугубо интимное. - У меня пистолет, - показал Сан Саныч. - Четыре ствола на пятерых. Из них два гладкоствола и пистолет, из которого воробья не испугать, стреляя дальше чем за полметра. Не густо, если не сказать пусто. С таким арсеналом мы не одолеем даже банду двенадцатилетних подростков, промышляющих подделкой оценок в школьных дневниках. Грустно, ветераны. - Может, оружейный магазин грабанем? - для смеху предложил Петр. - Ага. И хлебный магазин с готовыми к употреблению сухарями. - Тогда в бою возьмем. Как в сорок первом. - Так боя не будет. Будет бойня. Они стрелки - мы малоподвижные мишени. - Ну, не знаю. Тогда остается только милиция. - Вот что, мужики, - вступил в разговор молчавший до того Семен, - есть у меня одно соображение. - Говори, не тяни кота за хвост. - Помните дело Конопатого? - В сорок девятом? Это когда они при захвате Сашку Трофимова положили? - В сорок восьмом. И не одного только Сашку. А еще трех человек из местной милиции. Крепкая была банда. Из бывших фронтовиков. Бились до последнего патрона. А когда выхода не осталось, подорвались гранатой. - Ну и что? Им теперь, в связи с изменившимся историческим подходом, ордена дают, памятники ставят, вдовам пенсии назначают. Что из того? - А то, что я тогда их дело вел и все подчистки делал. Основные, проходящие по делу лица погибли, но второстепенные-то остались. На них меня и бросили. Бояться свидетелям уже было нечего, вот они и разговорились. В том числе несколько логовищ Конопатого указали. Пришлось мне тогда по "малинам" да по лесам-буеракам помотаться. - Ты к делу переходи. Не на пионерском слете с воспоминаниями выступаешь. - А дело состоит в том, что на одном заброшенном хуторе мы раскопали склад оружия. Совершенно случайно раскопали. Больше там ничего не было - ни ценностей, ни документов. Ничего. Одни только стволы. Но в количествах даже по тем временам немалых. Небольшой партизанский отряд можно было вооружить. - Ну правильно. Только война кончилась. Тогда оружия на руках населения было, что сегодня в столовых вилок. Любой участковый стволы мешками сдавал. На вес. В те времена за конфискацию оружия орденок было не заработать. - Вот и мы так подумали. Дополнительным складом оружия начальство не удивишь, его и так изъяли сверх всяких норм. Главных подследственных, которые могут о том складе вспомнить, - нет. Дополнительных вещдоков не требуется. А таскать их, между прочим и в немалых количествах, предстояло на собственном горбу. И оформлять - сто листов испишешь, до полного истирания пальцев. В общем, решили мы это дело замять Ребята были свои, и никому не хотелось лишний раз спины на погрузочно-разгрузочных работах ломать. Засыпали мы тот склад и забыли о нем, словно его и не было. - И что, так и не всплыло это дело? - Так и не всплыло. - И ты хочешь сказать, что это оружие до сей поры в том месте лежит, нас дожидается? - Может, и лежит, а может, и нет. Времени-то сколько прошло. - А может, ты по старости лет что подзабыл или перепутал? Может, его после того изъяли? - Ничего я не забыл. Все я помню. Даже то, что ты мне деньги за билет на футбол в пятьдесят третьем году не отдал. А я его, между прочим, с рук, за двойную цену покупал. - Действительно память выдающаяся. Больше не сомневаюсь, пока ты что-нибудь еще не припомнил. - Значит, если ты поднапряжешься, то сможешь то место вспомнить? - Ну, если поднапрягусь. - И, значит, если мы вооружимся... - То пойдем выручать пленников. - Да вы что, ребята! Это же уголовка! Это же статья за вооруженный бандитизм! - Да ладно тебе, Толя, с твоим крючкотворством. Какой бандитизм? Так, мелкое хулиганство выживших из ума дедушек. Ну кто нас сажать будет за такую мразь? От силы в психушку свозят, чтобы удостоверить умственную невменяемость. Кому мы на нарах со своими ишиаса-ми нужны? Но даже если станут судить, мы ж до приговора не доживем. Пока следствие, пока то да се. Мы же в зале суда скончаемся. Или ты себе сто лет намерил? - Короче, где склад? - подвел итог бесплодным рассуждениям Сан Саныч. - Да не так уж и далеко. Километров шестьдесят-семьдесят от города. - Это тогда было семьдесят, а сейчас, пожалуй, меньше. Как говорится - новостройки шагают в поля! - Так что ж мы сидим? - А кто сидит? - Толя, открывай гараж, выгоняй свой "Студебекер". Баки под завязку. Форма одежды рабочая. Да, не забудьте шанцевый инструмент. На сборы сорок пять секунд плюс поправка на возраст. Через полтора часа потрепанного вида "уазик" выруливал со двора. - Командуй, штурман. - Юго-юго-восток. До поселка Гусиная слобода. А там скажу. Если вспомню. - Ты уж постарайся. А то под трибунал. - По какой дороге поедем? - спросил водитель. - А в чем разница? - Одна хорошая, но длинная. Другая короткая, но разбитая. - По короткой! Какие могут быть сомнения, - оживились ветераны. - Прямой путь ближе к цели. Ты же не таксист, чтобы кренделя выписывать. - Верти динаму, водила. Труба зовет! В машине трясло, как в "козле", прыгающем по разбитой фронтовой дороге. Пенсионеры-разведчики подскакивали, сталкивались, наваливались друг на друга. Их животы вздрагивали в такт каждой выбоине. Им было неудобно, но весело. Как тогда, когда не было ни животов, ни пенсионных книжек, ни колитов с радикулитами. Когда им было на всех столько же, сколько сейчас каждому. И когда никто из них не мечтал о том, чтобы жить долго. Хотя бы до завтрашнего дня. Остановка. - Куда дальше? - А я знаю? Сколько лет прошло. - Ты на года не вали. О билете на футбол помнишь, значит, и все остальное не мог забыть. - Дался тебе этот билет. - Кончайте препираться. Какие-нибудь приметы там были? - Кирпичный завод был. И карьеры. - Мамаша, - высунулся Сан Саныч из машины, - здесь кирпичного завода поблизости нет? - Есть. Три. Вам какой нужен? - Тебе какой нужен? - толкнул Полковник Семена в бок. - Наверное, тот, который старый. Который еще довоенный. - Тогда направо, - сказала бабушка. - Там еще карьер будет затопленный. - Точно, карьер. Я же говорил, карьер! После карьера дорога опять расходилась надвое. Прямо как в сказке про богатырей: направо пойдешь - пропадешь, налево пойдешь - костей не соберешь и прямо примерно тот же результат. От этой развилки и вправо и влево, насколько хватал глаз, тянулись дачные участки. - Все, плакали наши пушки. Их дачники давно раскопали и вместо стоек к помидорам приспособили. - Да ладно ты каркать. Там лес был. А перед ним болото. Какие там, к черту, помидоры. - А дальше? - А дальше три сросшихся дерева... - И корова на лугу, от которой сто шагов на север. Нашел тоже примету. - Ну-ка придержи. Здесь был холм. А под ним ручей. Скорее даже речка. Точно, речка. Мы тогда еще увязли и машину толкали. Ну вот же они. Речку пересекал добротный бетонный мост. - И мост был? - Моста не было. Врать не буду. Дорога была. В лес. Свернули. Дорога была ненаезженная, что внушало некоторые надежды. Слева показалась поляна, заросшая густой травой. - Все, встаем. Где-то здесь. - Уверен? - Уверен - не уверен. Все равно другого выхода как искать нет. - Ладно, разбредаемся по секторам. Я: север - северо-восток. Ты: восток - юго-восток. Ты... Сбор через час у машины. Что ищем? - Три дерева. И еще такой узкий овраг. - Ну, деревьев-то уже, наверное, нет. Скорее три пня. Значит, три пня и овраг. - И корову. - Да ладно вам. Мы же не прятали склад, мы его закапывали. Зачем нам было приметы запоминать? - А если нас лесник или еще кто-нибудь заметит? - Скажи, медаль "За оборону Шепетовки" потерял. В сорок четвертом. А теперь ищешь. Потому что пенсию не пересчитывают. Что ты идиотские вопросы задаешь? Через час пни нашлись. Даже в двойном комплекте. - Как перерывать лес будем? Вдоль или поперек? - съязвил Сан Саныч. - Копают дураки. Умные ищут, - сказал Борис, надевая на уши обыкновенные плеерные наушники. - А теперь не шумите, не мешайте работать. Он вытащил из кармана небольшой прибор и, удерживая его над землей, стал водить из стороны в сторону. - Это, конечно, не полевой миноискатель, но, если верить Семену, и железа здесь побольше будет, чем в простой мине. Ветераны уважительно замолчали. Борис и тогда, когда они умели только стрелять, бросать гранаты и противника через бедро, был способен с закрытыми глазами, под плащ-палаткой и под обстрелом, починить разбитую радиостанцию. Через полчаса наушники запищали. - Копайте, - сказал Борис, отходя в сторону. Ветераны разобрали лопаты. - А что мы скажем, если на нас какой-нибудь ротозей выскочит? Что нашли медаль и откапываем? - Тоже верно. Лопаты поставили в пирамиду. Как винтовки. - Борис, Михась - давайте в дозор. Мы тут как-нибудь сами справимся. Если кого заметите - шумните. А лучше отгоните его подальше. От греха. Семен, а ты ближний круг отсматривай. Через час смена. Яму не копали - вскрывали. Точно так же, как делали, когда отрывали землянки в тылу врага. Вначале острым ножом взрезали дерн, подняли, оттащили травяные квадраты в сторону. Затем сняли первый слой грунта, сложив его не на траву, где могли остаться земляные крошки, а на расстеленные плащ-палатки. И еще слой. И еще один. До тех пор, пока лопаты не стукнули о дерево. - Есть! Очистили лежащие вплотную друг к другу полусгнившие бревна. Подняли. Откатили. Под ними увидели другие. Второй накат. Вот почему землянка за столько лет не просела. Приподняли еще два бревна. Открылась черная щель провала. - Кто полезет? - Тот, кто складывал. В дыру спустился Семен. За ним Анатолий. Долго копались. - Ну, скоро вы там? - Скоро только мины обезвреживать, если не умеючи! Наконец на поверхность вынырнула голова. - Ну, я вам скажу, мужики, - это что-то, - удивленно сообщил Анатолий, демонстрируя на указательном пальце толстый слой оружейной смазки. - Все как на складе. Все в ящиках, ящики на чурбаках, чурбаки на каменных подложках. Все железо в сантиметровом слое масла. Если что и взялось ржавчиной, то только в нижних ящиках. Видно, знали мужики толк в таких делах. Видно, на многие годы оружейку закладывали. Про запас. Да Семен помешал. - Ты лучше скажи, в ящиках что? - Все, что надо. Ассортимент не богатый, но ходовой. Трехлинейки. "ППШ". Несколько револьверов. Противотанковые гранаты. - А противотанковые-то им зачем нужны были? - Так они, наверное, оружие тоже не в магазине брали Что нашлось. Да, забыл, еще ручной пулемет. "Дегтярь". Добротная вещица. У меня такой в сорок первом был. - Ты бы меньше восторгался, больше дело делал. Пока сюда какой-нибудь ненормальный грибник не заявился. - А что, там "маслят" навалом, целыми ящиками. На всех хватит. И на первое, и на второе. Как грузить будем? - Ну, конечно, не в ящиках. Вы там отберите что поновее и наверх подавайте. Не повезло Семену. Так-таки пришлось ему на себе оружие Конопатого таскать. Хоть через уйму лет, а пришлось. Нашла его недоделанная работа. Вытащив все необходимое, "оружейку" закрыли бревнами, на них насыпали ту же самую, что сняли, землю, на которую, в свою очередь, аккуратно, так, чтобы не было видно "швов", уложили квадраты дерна. Отошли, осмотрели со всех сторон. Поляна как поляна. Все на месте. Все как должно быть. Даже случайный мухомор торчит. В голову не придет, что вовсе это не поляна, а крыша, под которой рядком лежит боевое оружие. Возвращались по длинной, но хорошей дороге. Чтобы гранаты не растрясти. - Вот будет смеху, если нас ГАИ остановит. С таким-то багажом. - Ничего. Отобьемся. Дома оружие расконсервировали: сняли смазку, поставили на место затворы, проверили боевые пружины. - Надо бы отстрелять по пол-обоймы. Как положено. Все-таки столько лет хранения, - напомнил Михась. - Ты еще наставление по стрелковому делу процитируй. Здесь не фронт, чтобы без опасения быть услышанным под орудийно-минометный шумок в небо палить. В бою проверим. Если успеем. - Значит, все-таки будет бой? - Будет. Теперь нам от них зайцами бегать смысла нет. Теперь мы стали гордые, - твердо сказал Сан Саныч, клацая затвором автомата. - Если кто-то со мной не согласен - пусть сдает оружие. Оружие никто не сдал. Оружие плотно легло рукоятями в ладони старых разведчиков. Как тогда, во время войны. Как после войны, во время боевых, не описанных в газете командировок. Теперь его нельзя было бы вырвать даже силой. Даже из мертвых рук. Разведчики не отдают своего оружия. - Ладно, Полковник, все уже сказано. Пора действовать. Командуй.

Глава 14

Бой никогда не начинается со стрельбы: Это не драка, где можно позволить себе удовольствие вначале съездить соперника по физиономии, а потом думать, что делать дальше. Бой, если ты командир, а не лапоть, требует заблаговременной подготовки. Начинается она с тщательного изучения местности. Каждая второстепенная, на дилетантский взгляд, высотка, балочка, болотце, овраг в реальных боевых условиях способны самым решительным образом повлиять на исход битвы. Сан Саныч помнил стремительные танковые прорывы немцев через водные преграды, глубину которых никто не удосужился перепроверить. Недобросовестных командиров отдавали под трибунал, срывали погоны и расстреливали перед строем. Но жизни ребят, раздавленных танками, вернуть уже никто не мог. Сан Саныч был хорошим командиром. Он не хотел платить за собственные ошибки кровью своих товарищей. Он не желал ввязываться в бой, в исходе которого был не уверен. Он, уж коли заварил всю эту кашу, желал семь раз отмерить, прежде чем один раз ударить. - А что, мужики, не сходить ли нам по грибы-ягоды? - предложил он. - Например, завтра с утречка. Пораньше, пока другие грибники не проснулись. - Отчего же не сходить? Можно и сходить, - вразнобой согласились ветераны. - Можно и сходить. Только у меня от грибов изжога, - добавил Борис. - Как бы у нас всех от такого меню заворот кишок не случился... Выехали вечером, чтобы на месте быть до первых лучей солнца. Разведка - дело темное и оттого тяготеет к ночи. Не любит разведка дневного света. Как сказочная нечисть, которая после третьего петушиного крика норовит уйти в землю, забиться под корягу или занырнуть поглубже в омут. От того, наверное, мало кто эту нечисть видел. Точно так же, как и живого разведчика. Собирались ветераны-разведчики с полным соблюдением мер конспирации: по одному, в разных, заранее оговоренных точках города, объясняя близким свою ночную отлучку охотами, рыбалками и тому подобной, не внушающей подозрений, чушью. Перекресток улиц Советской и Красной. Анатолий: - Здорово, мужики! Куда спиннинг девать? - Да выбрось ты его к чертовой матери, пока кому-нибудь глаз не высадил. - Скажете тоже! Я его у соседа еле-еле под честное слово и бутылку водки выпросил. Я же теперь, мормыш меня задери, заядлый рыболов. Кстати, домой мне лучше вернуться без простуды, но с богатым уловом. Если вы, конечно, хотите, чтобы в следующий раз меня отпустили без сопровождения конвоя родственников. - Будет тебе рыба. Живая. Я в одном магазине договорился. - Дорого? - Дешево - в реке. Остановка "Школа" 23-го автобусного маршрута. Семен: - Вы что так долго? Я уже два автобуса пропустил! Торчу здесь как бельмо в глазу... Площадь Восстания. Михась: - Как настроение, бойцы? - Как в танке! Который без горючего и боекомплекта! - Ну теперь все, что ли? - Все. Ложись на курс. Дальше ехали молча. Кто-то один постоянно не отлипал от заднего стекла. - Ну что там? - Вроде чисто. - Мы не дворники. Нас "вроде" не устраивает. - Сопровождающих машин не видно. Повторяющихся тоже. Собственно говоря, никаких не видно. Дорога пуста до самого горизонта. Похоже, нет придурков ночами по мокрому асфальту носиться. Кроме нас. - Может, и нет. А только береженого бог бережет, - сказал Анатолий, сворачивая на первом же перекрестке. - Покрутимся еще с полчасика. Может, чего и заметим. Они тоже не лохи, чтобы на машину слежки дополнительные фонари навешивать. Смотрите там в оба. - Да смотрим мы, смотрим. На место прибыли далеко за полночь. Как и рассчитывали. Машину загнали в кусты, замаскировав с боков ветками. Словно танк в засаде. Здесь же переоделись, сменив цивильную одежду на маскхалаты. Переодевались долго, с пыхтениями, проклятьями и совместными поисками куда-то запропастившихся пряжек. - Ну и видок у вас, - усмехнулся Сан Саныч, оглядывая сменивших экипировку друзей. - Свинячьи туши в камуфляже. - На себя взгляни. По лесу шли как во фронтовом поиске: разреженной, след в след колонной. Не от того, что опасались неожиданной пулеметной очереди из засады, которая, передвигайся они вплотную, свалила бы сразу несколько человек - по старой армейской привычке. Просто потому, что иначе ходить не умели. Ноги быстро вошли в ритм и размер, задаваемый впереди идущим дозорным. Он шел не как было удобно ему - как было удобно всем. Там, где можно было ступить широко, он ступал узко, памятуя о длине ног самого низкого из следующих за ним бойцов. Этим отличается походка диверсантов и еще, наверное, альпинистов от прогулочного шага всех прочих людей. Каждый из идущих думал о каждом, а не только о себе. Последний повторял шаг, хотя был за несколько метров от него и почти его не видел. Ступня ступала в отпечаток чужой ступни, и если кто-нибудь обратил бы внимание днем на этот след, он решил бы, что прошла не группа людей, а один, тяжелый и неуклюжий человек. И еще такая техника передвижения позволяла соблюдать максимальную тишину и максимальную безопасность. Если под ногу попадала случайная ветка, она ломалась только один раз. Если коварная яма - ногой попадал туда только один человек, Прочие ее уже обходили стороной, в то же время не проваливаясь в другие, возможно, притаившиеся в промежутках между этими шагами ловушки. На минном поле подрывался тоже только один возглавлявший колонну человек. Остальные шли по его разорванным, проложившим им дорогу, останкам. Пока не погибал другой, разряжая ценой своей жизни следующую. И так до замыкающего колонну бойца. Подорваться в середине колонны, ступая шаг в шаг, было нельзя. Первым всегда погибал первый! Именно так шли ветераны. Как через линию фронта, как по минным полям. Надев маскхалаты и встав в колонну, они не могли передвигаться иначе, даже если бы их попросили об этом. Даже если бы это от них потребовали. Они шли так, как диктовали им их фронтовые рефлексы. Так, как учили их первые отделенные, взводные и ротные командиры. Как учили вражеские пулеметчики и снайперы. Как учили чужие мины под каблуками. Первым шел "смертник". Первым шел Сан Саныч. Это было справедливо. Больше всего должен рисковать тот, ради кого пошли на риск остальные. Иногда Полковник останавливался, приподнимал руку, и все идущие за ним повторяли его жест. "Внимание! Стой!" - обозначала задранная вверх рука. Все мгновенно замирали и стояли столько, сколько стоял он. "Вперед!" - указывала опущенная горизонтально ладонь, и колонна приходила в движение. Без единого лишнего слова или звука. Только жесты и плавное скольжение ног над землей. "Стоп!" Движение ладоней навстречу друг другу - сошлись в группу. Два пальца вверх - "два человека" - большой палец в сторону - "идут в данном направлении". Два пальца вверх - "следующие двое", большой палец в другую сторону - "в другом направлении". Один палец - "я сам", тычок в землю - "остаюсь на месте". Большой палец, растопыренная пятерня и еще раз пятерня - "сбор через один час десять минут". И мгновенно все расходятся. Никаких дополнительных разъяснений, протестов или вопросов. Каждый знает, что делает. Каждый делает свое дело. Встреча через час десять плюс-минус одна минута. Как ты умудришься отыскать в темноте место сбора, как сможешь рассчитать время, чтобы не опоздать, - твои проблемы. Справишься - уложился в нормативы. Нет - штрафбат. Сурово? Значит, справишься. По законам военного времени все ветераны попали бы в штрафбат. Все опоздали на пять, а кто и на пятнадцать минут. Ветераны подходили, печально разводя руки. Этот жест в практике разведки был новым, но тем не менее понятным - ну что поделать, мужики, возраст. Ноги не те, глаза не те, сердце и голова тоже не те. Поизносилось все, в былые нормативы не влезает. Сан Саныч демонстрировал облаченный в черную перчатку кулак, энергично шевеля губами, беззвучно ругался, но в целом был доволен своей ветеранской командой. После стольких лет простоя могли бы и вовсе заблудиться или, того хуже, скончаться от физических перегрузок и душевных волнений от инфаркта где-нибудь под ближайшим кустом. Снова ладони навстречу. Сошлись плотной кучей, встали на землю на колени, наклонились, сомкнувшись головами, накинули сверху одну за другой плащ-палатки, в кромешной темноте зажгли фонарик с заклеенным на две трети стеклом. Ни один лучик его не вышел за пределы импровизированного, из человеческих тел и защитной ткани, убежища. Ни один звук не просочился. - Ну, кто что видел? - Северная, северо-западная и западная стороны объекта соответствуют описанию. Освещение среднее: шесть уличных фонарей, прожектор вблизи ворот, двухсот - трехсотсвечовые лампы над входами в помещение. В удалении ста-четырехсот метров от забора две высотки, с которых возможен обзор внутренних территорий. Передвижений личного состава и транспорта не зафиксировано. - Юг, юго-восток, восток. Совпадение с планом. Дополнительное освещение в районе гаража. Одна подходящая для организации наблюдений высотка. Со стороны юго-юго-запада вблизи забора заболоченные участки грунта, в обход которых проложена слабо протоптанная тропинка. Сегодня и вчера по тропинке никто не проходил. Людей, транспорта не замечено. - Что будем делать? - Надо продолжать наблюдение. То, что мы увидели, слишком мало для того, чтобы делать какие-либо выводы. Предлагаю два НП поднять на высоту хотя бы десяти метров. Один - поставить вблизи дороги, возле ворот. Еще один на высотке с северной стороны. Анатолий в арьергарде, на случай непредвиденных обстоятельств. - Другие предложения? Тишина. Других предложений нет. - Тогда приступаем. Потушили фонарик, сбросили вниз плащ-палатки, походной колонной, словно лесные призраки, двинулись к намеченным точкам. Первое облюбованное для наблюдательного пункта место. Три близко расположенные друг к другу, почти сросшиеся березы. Тише, чем сама тишина, разговор жестами. - Кто? - Михась. Он самый легкий. - Давай! - Один не смогу. Подмогните. Сан Саныч и Анатолий подставили колена. Михась, опершись на плечи друзей, встал на эту шаткую ступеньку, приподнялся по стволу, ухватился за сук. И на этом все закончилось. Подтянуться, обвить ветку ногой, перебросить тело дальше он не смог. Сил не хватило. - Жрать надо меньше, чтобы задница не отвисала! - показал Сан Саныч. - На себя погляди! Тоже ж... не из самых маленьких, - ткнул в седалищное место Полковнику Михась. Решили изменить тактику. Сан Саныч и Борис опустились на колени, Михась взобрался им на плечи. Теперь нижнему ряду ветеранов надо было встать, чтобы поднять стоящего на них товарища на высоту роста. С тем, чтобы там он мог оседлать ветку. Но встать они не смогли. Они пыхтели, кряхтели, шатались, цеплялись руками за гладкий ствол и наконец уронили Михася на выступающие из земли корни. Упал он молча, не раскрыв рта, не издав ни звука, как и положено разведчику. На этом героические сходства и закончились. Раньше они подобные гимнастические упражнения проделывали легко и красиво без какой-либо помощи извне. Раз-два - и готово. Теперь, чтобы усесться на вершину дерева, в пору было его подпиливать и валить на землю. - Ну? - мотнул головой Сан Саныч. - А черт его знает, - пожал плечами Михась. - Может, попробовать его убедить? - показал свой пудовый кулак Анатолий. - Не поможет, - безнадежно махнул Сан Саныч. - Рожденный ползать взлететь не сможет. Даже с помощью мер физического убеждения. Старики сели на землю возле дерева. Нет, все-таки они не были разведчиками. Они только изображали их. В меру сил. - Может, пирамиду? - показал пальцами Борис. - Да ты что! Мы простую лесенку изобразить не смогли! - А если с помощью шеста? - Где его взять, шест? И как его поднять? С нашими-то силенками. Выход нашел Семен. Он расстегнул, снял с пояса ремень и завязал на его конце петлю. - То есть если он не захочет одолеть это деревце, то мы его... - показал на петлю и на шею Михася Борис. - Как не выполнившего боевой приказ? Михась красноречиво постучал костяшками пальцев по лбу. Семен подвязал к петле веревку и протянул ее Михасю. Борис оживленно закивал. Мол, конечно, должен избавить от греха друзей, должен сам, не вынеся позора переедания и связанного с тем избыточного, мешающего оседлать березу, веса. Михась перешагнул через петлю, поднял ее по ногам до туловища, затянул на бедрах. К другому концу веревки Семен подвязал небольшой камень и швырнул его в листву. Камень с шумом, который всем показался оглушительным, упал обратно на землю. Семен прицелился еще раз, но его схватил за руку Сан Саныч. - Тише! - прижал он палец к губам, потом снял плащ-палатку и растянул ее между руками. Остальные сделали то же самое. Теперь камень не мог упасть на землю, не мог шумом падения демаскировать разведчиков. - Бросай! - показал Сан Саныч большим пальцем вверх. Семен бросил один раз, второй, третий. Каждый раз камень падал в растянутую ткань. Практически без звука. На четвертый он перекинулся через ветку. Семен ослабил веревку, и камень пополз вниз. - Готов? - поднял подбородок Сан Саныч. - Готов! - кивнул Михась, закусывая между зубов свернутую в несколько слоев ткань плащ-палатки. Он не исключал возможность падения с высоты в несколько метров. Он готовился упасть. Он готовился упасть молча. - Вира? - Давайте. Ветераны дружно навалились на веревку. Вряд ли они смогли бы поднять своего товарища вдвоем или втроем, но вчетвером, с его отчаянной помощью кое-как справились. Михась дотянулся до ветки, потом до другой и словно по лесенке полез выше. Прежде чем окончательно исчезнуть в темноте, он показал большой палец. - У меня все нормально. Работайте дальше. Следующего, с противоположной стороны забора, на березу взгромождали Бориса. На этот раз операция прошла без сложностей. То ли опыт появился, то ли веток было гуще, то ли Борис был ловчее. Семен и Сан Саныч наблюдение вели с земли. Тяжелее всего пришлось Полковнику. Его засада должна была располагаться как можно ближе к воротам. Желательно в пределах слышимости тихого разговора. А это всего лишь в нескольких метрах. Подходящее место было только одно - небольшая, заполненная жидкой грязью и сухими ветками канава, с заросшими кустарником берегами. Сан Саныч углубил в одном месте дно канавы, перемешал грязь с более сухой землей, подождал, пока влага впитается, подсыпал еще земли, застелил ее сверху сырыми, чтобы они не ломались под весом тела, ветками, потом листвой. Расстелил плащ-палатку, накидал по всей поверхности ветки, листья и прочий лесной мусор, аккуратно заполз под нее сбоку. Наблюдение он вел через прорезь в ткани и через наваленные сверху в несколько слоев ветки. Заметить его, если не искать специально, было невозможно. Не менее надежно устроились и его боевые соратники. Что вы хотите - опыт! Когда чуть не полвойны проводишь в засадах и скрытых от глаз противника логовищах и гнездах, поневоле овладеешь этой наукой в совершенстве. Засевшие на березах облюбовали места разветвления толстых веток, которые по возможности закрывали бы их со всех четырех сторон. Недостаток естественной листвы они компенсировали искусственной. Для этого в направлении, куда следовало вести наблюдение, и сверху, откуда замечать их, кроме птиц, было некому, они срезали ветки с густой листвой, заострили с одной стороны и воткнули в отверстия, просверленные в стволе и толстых суках, со сторон, где крона была наименее густа. То есть они сделали то же самое, что делает любящий своих малолетних отпрысков отец, превращая перед Новым годом две чахлые елки в одну - пышную. Но сделали не для того, чтобы обвесить елочными шарами и гирляндами, а для того, чтобы укрыться от случайных посторонних взглядов. Наверное, они даже перестарались. Как правило, люди, гуляющие по лесу, голову вверх не задирают и верхушки деревьев не рассматривают. Хотя бы потому, что неудобно - шея затекает. Они все больше по сторонам глядят или под ноги, если грибники или сборщики стеклопосуды, брошенной после очередного уикенда влюбленными в природу горожанами. Кому придет в голову искать грибы и бутылки под небесами? Кстати, правило это общее, для всех времен и категорий населения, кроме орнитологов, разумеется. Солдаты противника в ту войну тоже нечасто поднимали глаза от земли. Не до того им было. Тут бы каску на башке удержать, из строя не выпасть да на мину не наступить. До верхушек деревьев, до неба ли им? Солдат - существо сугубо земное, если не сказать приземленное. Земля-матушка ему дает кров, защиту и надежду на жизнь. Не заметил вовремя овражек, воронку или, на худой конец, ямку из-под вывороченной сосны, не сориентировался - значит, остался во время неожиданного минометного обстрела на виду, как голый на площади. Даже хуже, чем голый, потому что над тобой не смеются, тебя - убивают. Очень быстро по этой простой причине привыкает солдат глаз от земли не отрывать. Без надобности ему небеса, кроме разве случаев авиационных налетов. Чем разведчики да диверсанты еще с дохристианских, еще с античных времен и до дня сегодняшнего пользуются. Хоть даже те, не к ночи будут помянуты, положившие не одну тысячу наших бойцов и командиров, финские снайперы-кукушки. И товарищи Сан Саныча, и сам он тоже не однажды сиживали чуть не над самыми головами марширующих немецких колонн. И день сидели, и два, и никто их не замечал. А однажды почти неделю, когда свернувшая с шоссе часть разбила лагерь не где-то, а именно под той сосной, где восседал рядовой тогда еще разведчик Дронов. Так и пришлось ему на дереве жить, как птичке Божьей - и есть, и спать, и естественные нужды справлять в пустой вещевой мешок да собственный снятый с ноги сапог. И теперь пришлось. И в еще более дискомфортных условиях. Потому что тогда года были за него, а теперь - против. Теперь каждая мышца болела и ныла, протестуя против творимого над ней насилия. Покоя им хотелось, а не многочасовых лежек в сырой канаве. Об остальных, до следующей ночи, часах даже говорить неохота. Проезжали машины. Проходили люди. Затекала шея. Сводило судорогой ноги. Ползали по шее вездесущие мураши. Самопроизвольно, из-за бессонно проведенной ночи, закрывались глаза. Один раз пришлось, а куда деваться, сходить под себя. Точнее, в заранее засунутые в штаны детские памперсы. Слава богу, что такие можно теперь купить в любой аптеке, прикрываясь заботой о малолетних внуках. Во время войны о подобной роскоши никто и мечтать не мог. Обходились подручными средствами: фляжками, пустыми консервными банками или заранее вырытыми под собой узкими вертикальными ямами. Лучше и одновременно хуже приходилось высотным наблюдателям. Лучше - потому что суше. Хуже - потому что приходилось сидеть как попугаям на жердочке, не имея возможности поменять положение тела. Такое испытание даже в молодости сравнимо с пыткой, а в старости - мука адова! Старому заду даже стул без мягкой обивки представляется острым шилом - не умостишься, а умостишься, больше минуты не просидишь, а тут всего-навсего две-три ветки. И, главное, стоит чуть неудачно повернуться, чуть задремать - и вот ты уже паришь в свободном полете. Недолго паришь и недалеко - метров десять. А потом лежишь - со сломанным позвоночником. Ладно бы только неудобства, их перетерпеть можно, но ведь еще и работать надо. Трудиться не покладая рук и не смежая век. Замечать, кто откуда вышел, куда ушел, сколько находился в отлучке, откуда появился, как выглядит, как ходит, во что одет... И все чуть не по секундам. Прибыл - убыл - отсутствовал. Глаза горькой слезой заплачут. Руки устанут бинокль держать. А еще нужно слушать, что вокруг происходит - не треснула ли ветка под чужой ногой, не закричали ли потревоженные птицы, не слышно ли шума моторов приближающейся колонны... шин, самолета-разведчика или далекой артиллерийской канонады. Хотя нет, вру, это уже сугубо фронтовые требования. Но уши их все равно вылавливают из окружающей какофонии звуков. Привыкли уши - очень давно и навсегда. Не обошлось и без происшествий. Завернула-таки одна машина под березку, на которой восседал Михась. Завернула и встала как вкопанная. Вылезла из нее милая молодая парочка, потянулась, размялась, осмотрелась по сторонам и влезла обратно. Что б им пусто было! Нашли где любовью заниматься. Пришлось вступать в дело Анатолию. Не оставлять же машину вблизи НП! А вдруг ухажер надумает веток с дерева нарвать или на коре, повыше, надпись вырезать - "Люблю Люсю". Начнет резать, голову задерет и увидит чью-то нависшую над ним задницу. А чью? А зачем? Опасные вопросы. В боевых условиях жить бы этому забредшему куда не следует франту не больше пяти минут. В мирное - приходится использовать более щадящие методы избавления от опасного свидетеля. Михась сверху прекрасно видел всю картинку происходящего. Видел, как Толя зашел за кусты, засунул в рот два пальца и, пошевелив ими, вызвал обильное очищение желудка. На собственный плащ. Потом, покачиваясь и хватаясь за кусты, он пошел к машине, пиная по дороге лесной мусор и что-то громко и недовольно выкрикивая. Он увидел машину, набычился и заорал: - А вот и хорошо, что такси! Мне как раз нужно такси! Тормози, шеф. Мне в город надо! - и стал лапать дверцу. Водитель и его дама забеспокоились, заторопились, застегивая одежду. - Тю, так ты еще и с бабой! - буйствовал Толя, расплющивая лицо по стеклу окон. - Ты еще и баб дерешь! Ну, молодец, мужик! Слышь, мужик. И баба твоя. Свезите меня домой. Что-то я раскис совсем. Водитель приоткрыл дверцу. - Чего шумишь? Чего тебе надо? - Домой, - удивленно сказал Толя. - Я же тебе уже говорил! Мне домой надо. В постельку. Водитель быстро оценил внешний облик Анатолия, его несфокусированные глаза, его дурно выглядевший и дурно пахнущий плащ, которым тот, допусти его в салон, будет ерзать по богатой обшивке сидений. - Шел бы ты, дедушка, своей дорогой. - А мне идти не надо, мне ехать надо, - попытался объяснить Анатолий. И потянул ручку дверцы на себя. - Ты что, человеческого языка не понимаешь? - перешел на тон угрозы водитель. - Понимаю! - примирительно сказал Толя. - Все понимаю. Сколько? - и, отворачивая пальцами воротник заляпанного плаща, полез за портмоне, одновременно пропихивая внутрь салона ногу. - Уйди, дед! - начал свирепеть водитель. - Сережа. Сережа! Успокойся! - закричала его спутница. - Поехали отсюда скорее. Ну, умная же женщина. По крайней мере, много умнее своего тугодума кавалера. - Без меня? - страшно обиделся Анатолий. - Без меня не дам! Без меня нельзя. Я такси... Я первым... заказывал. Водитель захлопнул дверцу. - Слышь-ка. Плачу за два конца. И за бензин. И за бабу. Слышь-ка, вернись! - продолжал гримасничать вслед удаляющейся машине Толя. Потом затих, быстро протрезвел и пошел оттирать плащ к ближайшей луже. Тоже служба не сахар, хоть и не приходится на дереве висеть. Хорошо еще, водитель миролюбивый попался. Другой мог бы и зашибить. И снова: мужчина, лет тридцати пяти - сорока, с залысинами на висках, прямым носом, в пиджаке коричневого цвета вышел в... из... прошел пятьдесят метров на северо-северо-восток до... находился там до... вышел в... И так до бесконечности. Вечером, в темноте, усталые разведчики собрались вместе. "Верховых" пришлось снимать общими усилиями. Они так засиделись на своих ветках, так затекли, что сами стали похожи на деревяшки. В пору обрубать вместе с суками. - Что б мы еще когда!.. Что б мы еще хоть раз!.. - недовольно ворчали они, сползая по стволам. - Да лучше помереть, чем так мучиться. Лучше сдохнуть на диване, чем жить на дереве... - А раньше-то как? Раньше? - подначивал их Сан Саныч. - Или раньше деревья были ниже? - Раньше не знаем. Раньше у нас камней в почках не было. И старческого слабоумия, - отвечали ветераны. В машине все с жадностью набросились на еду и питье. Вот ведь тоже парадокс - раньше были худы, что колы в плетне, а могли сутками без еды и отдыха шагать. Теперь чуть не в два обхвата - а кушать подай! - Успехи-то хоть есть? - пытался выяснить Толя. - Хоть какие-нибудь? - Успехи есть. Просто удивительные успехи. Мы живы и не рассыпались по дряхлости. Экспресс-итоги подводили в гараже, не вылезая из салона машины, подсвечивая переносной лампой. - Северный, северо-восточный, восточный сектор. Борис. - Забор ровный, без видимых разрушений, без сигнализации. Охранный пост в тридцати метрах от ворот. На крыше ближнего корпуса с западной стороны. Часовой сидит или лежит на чердаке, высунувшись в слуховое окно. Обзор не больше ста двадцати градусов. В дождь - меньше. - Почему в дождь меньше? - Потому что башку мочить не хочет. - Ясно. - Забирается наверх по приставной лестнице. Смена часовых - раз в три часа. Службу несут - так себе. Кто газетки читает, кто галок считает. Расслабуха. - Сколько всего человек? - Четыре. Или, может быть, пять. - Раньше ты был точнее. - Раньше много чего было. Да сплыло. - Вооружение? - Подмышки оттопыривались. У каждого. Это точно. Больше сказать ничего не могу. Может, есть что посущественней, может, нет. В любом случае, навряд ли они будут таскать пушки открыто. Все-таки бывший пионерский лагерь. Вдруг бабушки-дедушки бывших пионеров понаедут искать утерянные ими год назад домашние вещички. А тут вооруженные дяди... - Дополнения? - Видел две машины. Микроавтобус типа "РАФ" и "Жигули". Приезд-уезд отметил. Номера и внешность водителей зафиксировал. - Северо-запад, запад, юго-запад. - О заборе то же самое. Часовой - на крыше двухэтажного корпуса. Должен ходить, но сидит за вентиляционной трубой, с севера или с юга. В зависимости от направления ветра. Ночью вообще не сидит. Судя по всему, пост временный, используется в случае дополнительной тревоги. Часовой спускается по внешней лестнице, приходит и уходит из соседнего барака. Возможно, там караулка. - Подтверждаю. Днем видел дымок над трубой. Вполне вероятно, там они варят еду. Видел входящих-выходящих людей. Дверь всегда закрывают - экономят тепло. Значит, скорее всего там и отдыхают. - Еще? - Дежурят три человека. Есть подробные описания. Смена через три часа. Пистолеты в заплечных кобурах и, возможно, карманах. Дисциплина слабая. Службу не несут. Обычные бандюги. Из низшего звена. - Сигнализация? Засады? Ловушки? - Какие засады? Они совершенно уверены в своих силах. Они даже подходы не охраняют. Ограничиваются периметром лагеря. Вся сигнализация - вопль "Шухер, пацаны!". Мне кажется, мы переоцениваем противника. - Лучше переоценивать, чем в последний момент сесть в лужу. Кровавую. - Но и перестраховываться, как гимназистка-девственница... - Ладно. Поехали дальше. Юг, юго-восток, восток... В завершение, как и полагается, всю полученную информацию суммировали и нанесли на карту. Первый корпус, крыльцо, окна, пристройка-Второй корпус, крыльцо, запасная дверь, окна... ' Третий корпус... Гараж... Пищеблок... Административное здание... Караулка... Сто десять шагов, азимут 30 градусов - наблюдательный пост. Четыре человека. Через три часа. Пистолеты. Бинокль. Приставная лестница... Недавно еще мало что говорящая схема пионерлагеря запестрела десятками крестиков, пунктирными линиями пересекающихся и расходящихся маршрутов, цифрами расстояний, минут и часов. Дело было сделано. На одну треть. Осталось придумать план кампании и довести ее до победного конца. Желательно с минимальным количеством потерь в живой силе.

Глава 15

- Ну что, как будем наступать? - С севера. Нахрапом. Перемахиваем через забор. Забираем плацдарм. Закрепляемся. А потом решительным штурмом... - При поддержке бронетехники, артиллерии и авиации... Брось армейские штучки, Семен. Не те годы, чтобы с "ура" в атаку бегать. Они перешлепают нас по одному, как куропаток. В пропорции один к трем, как при наступательном бое на закрепившегося противника. И потом, как ты собираешься "перемахнуть" через забор? На метле? Или с помощью батальона приданных автокранов? Не смеши! Нет, силовые методы не пройдут. Их больше, они моложе, и, наконец, это их территория. - Может, попытаться выманить их в чистое поле? Например, предложить размен - дискета против заложников, где-нибудь в укромном месте? - Нет, это тоже утопия. У них больше возможностей отследить эту местность и нас. Вряд ли мы достигнем эффекта неожиданности. У нас даже машина и то одна. Да и через проходные дворы бегать, скрываясь от слежки, нам не по возрасту. Как только дойдет до дела - они перекроют все щели. - Он прав. Здесь нас хотя бы не ждут. И пока еще за противников не держат. Если мы этим не воспользуемся в ближайшее время - наш поезд уйдет. - Согласен. Продолжать тянуть время, не говоря ни да ни нет, значит, рисковать жизнями заложников. Не получив желаемое, они усилят на них давление. Боюсь, тогда внучка Семена уже не будет говорить по телефону, что с ней обращаются хорошо. - Значит, надо наступать. Сейчас! Немедленно! - вскипел Семен. - Сколько мы будем топтаться возле забора, за которым находятся мои... Он замолчал, резко отвернувшись в сторону. Наверное, с минуту никто не проронил ни слова. - В общем, следует признать, что на все про все у нас остались дни, если не часы, - подвел итог Сан Саныч. - Тем более что скоро они хватятся и начнут искать мой источник. Что приведет к повышению бдительности по всей преступной цепочке, к усилению охранных мероприятий, возможно, к передислокации заложников. Предлагаю проводить операцию сегодня ночью. - Да ты что, мы с ног валимся! - Сегодня ночью. Завтра может быть поздно. Завтра они тем или иным способом проверят мою квартиру и поймут, что их водят за нос. Тогда я не смогу отойти от собственного порога даже шага, не рискуя притащить за собой свору шпиков. Нас спасает только возраст, только наша кажущаяся дряхлость. Действовать надо, пока они считают, что мы ни на что не способны. Внезапность - наш единственный шанс на успех. В равном бою мы слабее по всем статьям. Сегодня ночью! - Твои предложения? - Многоходовые комбинации мы придумать, расписать, привязать к конкретной территории не успеем. И уж тем более не успеем обкатать эти комбинации на местности. Как бы этого ни требовали известные нам уставы и наставления. Нет у нас времени выстраивать где-нибудь на пустыре макет пионерского лагеря и бегать по нему с утра до вечера, фиксируя время, необходимое для преодоления конкретных расстояний. Для этого потребуется по меньшей мере несколько дней и помощь взвода саперов. Ни дней, ни саперов, ни командования, которое может откомандировать их в наше распоряжение, у нас нет. Все согласно кивнули. - Придется обходиться вот этим планом, сегодняшними нашими наблюдениями и памятью военных лет. Надеюсь, мы забыли не все навыки, преподанные нам войной. При необходимости будем импровизировать на ходу. Риск, конечно, большой, но иного выхода я не вижу. Теперь о тактике. Предлагаю взять за основу операцию в Белоруссии, под Гродно. Помните такую? - Сорок второй год? - Сорок второй. - Такое не забудешь, даже если очень захочешь. - Ну вот и прекрасно. Обстоятельства подобные, топография схожая. И даже планировка что-то такое напоминает. Только там вышки по углам забора стояли и на каждой вышке по пулемету. И часовые - чистопородные Гансы. А здесь полусонные бандиты на крышах. Так что мы даже в выигрыше. - Если не считать, что тогда мы были моложе и было нас вдвое больше. - Мы можем попытаться расширить нашу команду. У меня есть несколько человек на примете. Ребята надежные, хотя вы их не знаете. - Такие же старички? - А кто же из молодых бесплатно пойдет на такое дело? Им есть что терять. У них семьи, работа, свобода. Это когда одну ногу в могилу свесил, авантюры уже не пугают. Наш отряд комплектуется по домкультуровскому принципу - "Для тех, кому за семьдесят". - Я против, - возразил Борис. - Новый человек - это новый характер, новая система взаимоотношений. Для того чтобы притереться, чтобы почувствовать друг друга, наладить деловое взаимопонимание, нужно время. И хотя бы пара совместно проведенных операций. Ни того, ни другого у нас нет. В самый напряженный момент они могут не понять нас, мы - их. Отсюда шаг до провала. Я против. Лучше меньше, да лучше. - Верно говорит. Пока мы новичков нашим манерам обучим, спасать уже будет некого. - Значит, обходимся наличным составом. Все согласились. - Но это значит, что нам придется работать за десятерых. Придется, постоянно перемещаясь, успевать в два-три места чуть ли не одновременно. Придется бегать! - Понятно, что не прогулочным шагом ходить. Что ты нас пугаешь? Раз надо, значит, придется. - Дело не в готовности. Дело в возможностях. За сколько каждый из нас способен пробежать стометровку? - Минут или часов? Если часов, то очень немного. - Я же серьезно. От этого зависит ритм всей операции. - А если серьезно, то мы должны сегодня же отбегать или, если не способны, отходить, а если и это для нас трудно, отползать различные - от десяти до тысячи метров - расстояния. В дальнейших расчетах будем ориентироваться по самому неповоротливому. Таким образом мы высчитаем среднюю скорость перемещений во время боя. - Все согласны на физкультурные упражнения? Отказников, самострелов нет? - Я бы отказался, но вы же все равно бегать заставите. - Тогда переходим к диспозиции. Машиной выходим в известную нам исходную точку. Далее ночной марш-бросок до объекта. Делимся на две группы. Борис и Михась - берут на себя часового на крыше северного барака. Семен и Анатолий - на южном. Снимать часовых тихо и не ранее чем через сорок минут после пересменки, когда они уже утомятся играть в бдительность, а их начальники еще будут считать, что проверять их добросовестность рано. Работать на совесть! Если хотя бы один из них успеет шумнуть - живыми нам оттуда не уйти. Затем быстрые перемещения. Михась - на ворота с одновременным контролем здания гаража. Если кто-нибудь из бандитов и будет пытаться уйти, то непременно в этом направлении. Ворота у них одни. Борис и Семен - караулка. Анатолий - на крышу в снайперскую засаду. Стрелять-то еще не разучился? - Да вроде нет. На охоты хаживал. В тире из ста восемьдесят выбивал. - Раньше девяносто восемь. - Раньше практика частая была. И мишени хорошие. Крупные. Не такие, как в тире. - При освобождении заложников - Семен на их непосредственную охрану, Борис - в прикрытие, Толя - подгоняет любую трофейную машину, чтобы быстрее до своей добраться, Михась обеспечивает чистую дорогу. Открытого боя по возможности будем избегать. Действовать только из засад и только наверняка. В рукопашной мы нынче слабаки. Теперь уточняющие вопросы. - Экипировка? - Обычная. Камуфляжные комбинезоны, плащ-палатки, ботинки или сапоги. Узор на подошвах должен быть одинаков у всех. Думаю, лучше будет, чтобы избежать разномастности, купить всем новую, одинаковую обувь. Толя - займешься. - Оружие? - Фронтовой стандарт. Автомат с запасным диском, револьвер и штук двадцать патронов россыпью, нож на поясе и еще один на ноге, веревка-удавка... Из новомодного - баллончик со слезоточивым газом. - Тоже покупать? - Покупать. - Ты нас хочешь разорить. Это ж никаких заначек не хватит. - Когда идет дело о голове - по волосам не плачут. Вспомни войну. Когда это мы экономили на оружии! - Из общего? - Пара гранат. Трехлинейка. И хорошо бы ее хоть разок отстрелять. - Отстреляем. Прямо здесь, в гараже. Через буханку хлеба, чтобы не так громко. Кто услышит - подумает, выхлоп. - Еще вопросы? - Какой сигнал к началу атаки? - Может, ракета? - А может, десять ракет? Или лучше первомайский салют. Оставь пиротехнические эффекты для внуков. - У меня есть пара переносных милицейских радиостанций. Можно с их помощью. - А нас не услышат? У них могут быть такие же радиостанции. Тогда эффекта неожиданности не будет. - Я перенастрою частоту. - А если радиостанции выйдут из строя? Если ими нельзя будет пользоваться? Например, на подходах, где следует соблюдать максимальную тишину. - Тогда по часам. Предлагаю использовать по двое часов. Одни в режиме реального времени, другие контрольного. Отсчет начнем одновременным запуском в двенадцать ноль-ноль. Далее по заранее определенному графику. - Согласны. - Часы использовать "Командирские" или водолазные со светящимся циферблатом. - А если таких нет? - А если нет - то должны быть. Помнишь, как старшина говорил - роди и скажи, что украл. - Как мы умудримся бесшумно забраться на крышу? - Мы или ты? - Ну хорошо, я. - По приставной лестнице. Не бойся, она легкая. Ребенок поднимет. Я специально в магазине присмотрел. Для таких, как ты, великовозрастных рахитов. - Еще вопросы? Еще. Еще. И еще... Бесконечный ряд умных, глупых, наивных, неожиданных, абсурдных, но суммарно жизненно важных вопросов. Жизненно! В самом прямом смысле этого слова. Вопросов, которые лучше задать себе самим, чем дать возможность это сделать противнику. Тысяча вопросов. И тысяча ответов. - Теперь наконец все? - подвел итог затянувшейся на несколько часов "оперативке" Сан Саныч. - Все, кроме одного маленького пунктика. Последнего. Где в это время будешь находиться ты? - Я? - Да, ты. Что-то мы не разглядели твое участие в общем плане операции. Или ты берешь на себя общую координацию? - Нет, я не беру на себя общую координацию. Ноя действительно не буду находиться в общей свалке боя. Вы правильно заметили. Я не буду находиться рядом с вами. Я буду находиться рядом с заложниками. - ??? - Да. именно так - с заложниками. Если наша цель не бой сам по себе, а их спасение. Любой выстрел, прозвучавший на улице, может рикошетом ударить по пленникам. Быть не может, чтобы при них не находилось охраны. Когда на улице завяжется бой, они с перепугу могут попытаться избавиться от свидетелей. Или, что не менее рискованно, вырваться из кольца, прикрываясь их телами. Что мы тогда будем делать? В нашем возрасте мы не настолько хорошо управляемся с оружием, чтобы с расстояния в несколько десятков метров попасть в преступника, не рискуя задеть при этом жертву, которую он удерживает перед собой. Кто-то должен страховать их на этот случай. Кто-то должен быть рядом. Почему не я? - Другие возможности исключены? - Попробуйте придумать сами. Несколько десятков минут ветераны комбинировали варианты освобождения пленников. И во всех случаях получали единственно возможный ответ - заложники погибали или попадали в полную зависимость от преступников раньше, чем они успевали им помочь. Преступники знали, где они находятся, и были ближе к ним. Преимущество было на их стороне. - Как ты собираешься к ним попасть? Пробраться на территорию лагеря, потом в помещения, потом искать их в хитросплетении незнакомых коридоров и комнат, рискуя каждое мгновение нарваться на вооруженного бандита? Тебя обнаружат раньше, чем ты приблизишься к ним ближе чем на сто метров. Ты добьешься только того, что вместо двух у них станет три пленника. - Я не собираюсь перебираться через забор и лазить по незнакомым коридорам. - А что же тогда? - Я собираюсь сдаться. Все ошарашенно замолчали. - А как я еще могу попасть туда, куда никого постороннего не допускают? Как я могу без стрельбы и прочих небезопасных в первую очередь для заложников силовых методов найти место их заточения? Это единственный способ. Кто может придумать другой, пусть его изложит. - Но где гарантии, что они допустят тебя к ним? - А куда им еще меня поместить? Я так понимаю, что надежное место здесь одно. Или у них в каждом бараке по камере? Кроме того, я буду требовать собрать нас вместе. Я буду настаивать, чтобы мне показали заложников. Решение будут принимать все равно не они. Они - мелкая, не имеющая своего мнения сошка. Уверен, как только я объявлюсь, охранники свяжутся с начальством. А уж с начальством я столкуюсь. Скажу, что готов на размен, причем немедленно, сразу после того, как смогу убедиться, что пленники живы. - Значит, по собственной воле волку в пасть? - Есть другие, менее рискованные способы? - Может быть, и есть. Но мы их не знаем. Наверное, ты прав. - Получается, на исходные позиции мы будем выходить без тебя? - Без меня. Более того, вам даже подъехать надо будет не раньше чем через час после того, как меня возьмут под белы рученьки. - Почему? - Потому что после моего прихода они непременно решат проверить окрестности. Сильно рыскать не будут, но с часок - точно. - А если на подъездах мы задержимся, опоздаем? - А вы не задерживайтесь. И не опаздывайте. Очень вас прошу. - Рискованно. Лично для тебя рискованно, - вздохнул Борис. - Я бы предпочел штурм. Там хоть скопом умирать. - Вместе с пленниками? Нет, отдавать им ни в чем не повинные жизни я не согласен. Мне не сегодня-завтра со Всевышним беседы вести. Мне лишний грех на душу брать не резон. Это мой риск. Моя плата. В конце концов я втравил вас в эту прескверную историю - мне первому и отдуваться. Ваш номер второй. Настаиваю на своем плане. В том числе еще и потому, что говорить с ними со всеми лучше разом. И именно здесь. Другой такой возможности не представится. Не смогу я, не сможем мы их потом по щелям выискивать и из тех щелей по одному выковыривать, чтобы счеты свести. Они это быстрее сделают. И квалифицированней. И сделают неизбежно! Или всех их, и разом, или, считайте, никого. - Но это значит?! - Вы совершенно правильно подумали. Это значит, что пленных мы брать не будем! Здесь не война. Здесь нет ближних и дальних тылов и нет лагерей для военнопленных. Всякий выживший враг остается врагом. Он не передается Красному Кресту, не обменивается и не содержится до окончания войны. Он уничтожается. Или уничтожает нас. А если все-таки война, то это гражданская война, где все находятся на своей территории. Где уходить некуда. Но и вместе, под одним небом жить невозможно. Или - или. Побеждает выживший. Проигрывает - мертвый. На гражданскую войну не распространяются международные пакты. Гражданская война идет до полного уничтожения. Или они нас, или мы... Другого исхода быть не может. - Если бы ты поставил вопрос так раньше, я бы, возможно, отказался. - Поэтому я его так и не ставил. Раньше. Теперь отступать поздно. Тот, кто откажется, подставит оставшихся. У нас каждый боец на счету. Выбывшего заменить некем. У нас нет второго и третьего эшелона обороны. Только первый. Надеюсь, кто-то останется. Если не останется никого, я пойду один! Это мое твердое слово! Сан Саныч сказал то, что боялся говорить, но то, что не мог не сказать. Все точки над "и" должны быть расставлены до того, как прозвучат первые выстрелы. До того, как изменить что-либо будет уже невозможно. Тот, кто боится убивать и умирать, - проигрывает бой. Любые сомнения, любую неуверенность противник истолковывает в свою пользу. Если ты опасаешься выстрелить первым, то это сделает он. На мгновение раньше. Если его друзья будут сомневаться в праве на убийство - они умрут. Все. И умрут без всякой пользы. Тогда, во время рейдов за линии фронта, они не сомневались. И потому остались живы. И побеждали! Он требовал от них, чтобы они осознали свое право - право на первый выстрел. Право на убийство. Он требовал того, что не мог потребовать ни в каком другом случае. Только в случае войны. Только в том случае, с которым имел дело. Это неважно, что официально войну никто не объявлял. Ее объявил он! Своим личным решением. Войну тех, кто хотел жить так, как считает нужным жить, с теми, кто не хотел им этого позволить. Он не желал ничьей крови, но его не спросили. На него напали первыми. Теперь он может и должен защищать своих близких, своих друзей, свои идеалы. С оружием в руках. Как тогда, в сорок первом. Кровь за кровь! Зуб за зуб! Это надо понять. И принять. Без нюансов и истолкований. Гибкость можно и должно проявлять до того, как расчехлено оружие. После надо драться! Если его друзья проявят слабину, если его друзья откажутся, ему не останется ничего другого, как пойти в бой одному. И погибнуть. Не потому, что он хочет этого, потому что нет другого выхода. Потому что он должен держать данное слово. Чего бы это ни стоило. Командир только тогда может и имеет право приказывать и только тогда его приказы имеют действие, когда он сам готов им следовать. Если он желает поднять роту в атаку, он должен первым прыгнуть на бруствер. Даже если это последний прыжок в его жизни. Даже если за ним никто не последует. Действие вторично, первична его уверенность в незыблемости собственного распоряжения, в готовности исполнить его любой ценой. Только так он может заставить людей вылезти из безопасного окопа навстречу осколкам и пулям. Навстречу смерти. Если его товарищи хоть на мгновение усомнятся в его готовности рискнуть головой, решат, что он способен ради сохранения жизни нарушить свое слово, - они останутся дома. Подтвердить свое слово и свою решимость Сан Саныч мог только действием. Но для этого он должен был быть абсолютно уверен, что это действие совершит. Во что бы то ни стало. Логический круг замкнулся, не оставляя место компромиссу. Если ты хочешь, чтобы тебе верили, ты должен делать то, во что веришь! Сан Саныч был готов подняться на бруствер вне зависимости от последующих действий своего взвода. Сан Саныч хотел победить вместе, но был готов умереть в одиночку. Это поняли все. - Полковник прав! - сказал Семен. - У нас нет выбора. Если мы будем бояться убивать, мы будем умирать. У нас нет возможностей решить дело без кровопролития. Для этого надо обладать десятикратным перевесом сил. С тем, кто слабее, не торгуются. Мы не должны брать пленных, потому что пленные завтра снова встанут в строй. Их много, нас мало. Я не хочу брать пленных. И я не буду брать пленных, чтобы завтра они снова не пришли за моей внучкой. Жизнь моих близких мне важнее жизни моих врагов. Мы можем победить, только уничтожив врага. Я согласен с Полковником. И я пойду с ним. Даже если нас будет двое. Игры в "казаки-разбойники" закончились. Началась война. - Значит, не на жизнь, а на смерть? - Значит, не на жизнь, а на смерть! - Самоотводов нет? Долгая пауза. Пауза, как пограничный столб, за которым уже нет возврата назад. - Тогда к бою! Как раньше. Первым начинаю я. Вы идете вослед. Погибших заменяют живые. Тот, кто выживет, сообщит родным. Все!

Глава 16

Сан Саныч шел по территории бывшего пионерского лагеря. Шел не скрываясь. Теперь ему уже незачем было прятаться. Теперь борьба шла в открытую. Он шел, засунув руки в карманы, насвистывая какую-то невнятную мелодию и пиная случайную, бренчащую об асфальт консервную банку. Он шел так не потому, что изображал героя, которому море по колено, взвод противников - по плечу. Потому что боялся. Боялся, что в него выстрелят прежде, чем о чем-нибудь спросят. За его позой скрывался страх. К краю крыши подошел часовой. Он внимательно и удивленно смотрел на идущего по двору старика. Он его не боялся, он даже не вытащил из кобуры оружия. - Ты чего уставился? - крикнул ему Сан Саныч. - Я не красна девица, чтобы на меня пялиться. - А кто ж ты? - единственно что нашелся спросить охранник. - Прохожий! Часовой поднял к губам переносную радиостанцию. Что-то в нее зашептал. Со стороны караулки хлопнула дверь. Появилось еще несколько человек. - Ты за чем, дедушка? - вежливо спросил самый старший. - За справедливостью. - Тогда ты адресом ошибся. Тогда тебе не сюда, - хихикнул один из бандитов. Очень знакомый на вид бандит. Не из тех ли, что делал в квартире Полковника ремонт? - Как ты сюда попал? - Пришел. Ножками. - Так все-таки кто ты? - уже менее вежливо спросил старший. - Полковник в отставке Дронов Александр Александрович, - представился Сан Саныч. - Вот он знает, - упер палец в смешливого бандита. - Полковник... - присвистнул кто-то. Смешливый бандит внимательно посмотрел в лицо старика. - Так это ж тот, который... Ну, у которого мы шмон наводили, - вспомнил он. - Ну точно, он. Ай да встреча! - Верно. Тот самый. У которого шмон наводили. У которого ордена боевые изуродовали. У которого в долг взяли, а отдать не поспешили, - согласился Сан Саныч. - Какой долг? Че ты гонишь! Ничего мы у тебя не брали! - Брали. И расписку оставили. Хочешь покажу? - Ну покажи. - А ты поближе подойди. Бандит приблизился. Остальные с интересом наблюдали за происходящим. - Ссадину видишь? - показал Сан Саныч пальцем на свою скулу. - Ну вижу. - Вот это и есть долг. И расписка. А это - оплата! - и от собственного лица, без замаха, ударил рассматривавшего творение своих рук бандита в переносье. Тот сел на землю и, качнувшись, упал навзничь. Не удержался Сан Саныч от возвращения долга. Давно он об этом мечтал. - Ах! - сказали все. Теперь должна была последовать ответная серия по корпусу. Непременно должна была. Но не последовала. - Всем стоять! - громко скомандовал Сан Саныч, и привыкшие повиноваться приказному тону бандиты замерли, так и не опустив своих поднятых кулаков. - Прежде чем начинать свалку, подумайте о последствиях. Подумайте о том, как к подобному самоуправству отнесется ваше начальство. Я же не просто так сюда пришел. - А зачем? - спросил старший, придерживая разведенными руками возмущенно гудящую толпу. - За заложниками. Бандиты быстро переглянулись. - За какими заложниками? - За женщиной и ее ребенком. Которых вы похитили, чтобы получить с меня то, что не смогли найти в моей квартире. Старший кивнул в сторону ворот. Двое ближе всех стоящих к нему боевиков двинулись в указанную сторону поглядеть, не притаился ли там, за забором, еще кто-нибудь. - Тогда пошли. Бандиты обступили Полковника, повели в сторону караулки. Все шло в соответствии с намеченным планом. И даже лучше. Сан Саныч привлек к своей персоне необходимое внимание, добился уважения и даже не получил взамен ни единого тумака. Повезло ему с шутником-бандитом. Повезло, что тот узнал его до того, как потерял сознание. В караулке было тесно. Вместо мебели - старые, коротковатые для взрослых пионерские кровати. Две тумбочки. Печка-"буржуйка" с выведенной в вентиляцию трубой. Похоже, база была не новая. Оборудованная еще под зиму. - Присаживайся, - предложил старший. Сан Саныч упал на сразу же провалившуюся кроватную сетку. - Я так понимаю, вы сейчас по инстанции докладывать будете, - сказал он, - так передайте, что я согласен на обмен. Но не раньше чем мне покажут живых заложников. Если мне не покажут их в течение часа, я расторгну договор. В одностороннем порядке. Старший молча кивнул. Он был достаточно сообразительным для своей должности. Он не задавал лишних вопросов о том, как старик сюда попал, как узнал и прочее. Он ждал начальство, помня, что излишняя инициатива наказуема. Не следует пытаться узнать больше, чем тебе положено узнать. - Постереги! - приказал он долговязому бандиту, кивнув на Сан Саныча. Долговязый отошел к окну, вытащил из кармана пистолет, загнал патрон в ствол. После публично продемонстрированного нокаута Сан Саныча приняли всерьез. Ждали довольно долго. Долговязый зевал, посматривал в окно, играл в руках пистолетом. - Поднимайся, - скомандовал вернувшийся в караулку старший. Раз поднимайся, значит, добро получено. В противном случае его оставили бы в караулке. Значит, поведут к заложникам. Больше некуда. Но привели не к заложникам. Привели в небольшой, с заколоченными окнами туалет. - Садись и жди, - указал старший на полуразбитый унитаз. - Когда надо будет - позовем. Дверь он не закрыл. Возле двери встали два охранника. Изменился тон, изменились условия содержания. Изменились какие-то обстоятельства, о которых Сан Саныч ничего не знал. Полковник сел на унитаз и задумался. События стали развиваться не совсем так, как он предполагал раньше. Вмешалась чья-то чужая, не желающая следовать навязываемому сценарию воля. Его не оставили в караулке, как, наверное, сделали бы при отсутствии в лагере пленников, и не отвели к ним, как он того требовал. Это могло означать, что его не хотят допускать к заложникам или, пока он коротает время тут в полутьме на унитазе, их в срочном порядке перебазируют в другое место. Его угроз не испугались. Его ультиматум не приняли. А это, в свою очередь, может объясняться тем, что они обнаружили его выходящих на исходные позиции товарищей. Это могло обозначать, что их игра раскрыта. После того, как планы врага становятся известны противной стороне, следует разгром. Значит, надо готовиться к худшему. В том числе к появлению здесь его плененных, дай бог чтобы живых, друзей.

Глава 17

Сан Саныч ошибался. Его друзей никто не выследил и не пленил на подходах к объекту. По очень банальной причине. По причине того, что в назначенное время они к этому объекту не подошли. И даже не прибыли в условленное место! Произошло самое страшное, что может случиться во время военных действий. После того как передовые части ввязались в бой, выяснилось, что резерв не может подойти к назначенному сроку. Что на силы, на которые были сделаны все ставки, рассчитывать не приходится. Помощи не будет, и передовой отряд весь, до последнего бойца, погибнет в неравной и бессмысленной с точки зрения стратегии схватке с превосходящим его числом и вооружением противником. "Бойцы второго эшелона" не вышли на рубежи сосредоточения, потому что у них... сломалась машина. Как это всегда бывает - в самый неподходящий момент. Она встала на самом выходе из города, где невозможно было переменить ее на другую и даже невозможно было вызвать такси. - Куда ты раньше глядел! Хрен от карбюратора!.. - матерно ругались ветераны, со злобой глядя на часы и на копошащегося в моторе нерадивого водителя. - Да за такие штучки тебя надо прямо здесь, перед бампером! Без суда и следствия! - Руганью делу не поможешь, - вяло огрызался чувствующий свою вину Анатолий. - Руганью - точно. Лучше мордобоем! - Что же ты перед боем машину не проверил?! Раззява! Ты что, сосунок-новобранец, что за тобой проверять надо? Или сознательный вредитель? Анатолий молчал, сосредоточенно стуча во внутренностях мотора гаечными ключами. - Теперь все. Теперь не успеем! - чуть не хватались за головы ветераны. - Сожрут они Сан Саныча. С потрохами сожрут! С дерьмом! - Надо что-то делать! Нельзя же вот так сидеть и ждать у моря погоды. - Может, марш-бросок? - Ну да. В полной выкладке. Отсюда до ближайшей реанимационной палаты. Ты вспомни, сколько нам лет! У нас ноги по дороге поотвязываются. А если и добежим, то не раньше чем к будущей весне. Вместе с перелетными птицами. - Но все равно делать что-то надо. Не можем мы здесь, посредине дороги, как бельмо в глазу торчать. У нас машина под крышу оружием забита. Рано или поздно к нам какой-нибудь гаишник подойдет, поинтересуется, отчего рессоры так просели. - Уходить надо. Хоть вперед, хоть назад. Только отсюда. - Транспорт нужен. Без колес нам не успеть. - А нам и с транспортом уже не успеть. Вышли наши сроки. До последнего. Полковник уже час как в деле. Заглотили Полковника. И теперь переваривают. И помочь ему мы не в состоянии. - Продали мы Саныча. Не за понюшку табака!

Глава 18

Неудобно сидеть на унитазе. Если ничего не делать. Не стул он. Извертелся Сан Саныч на гладком санфаянсе, как жук на острие иглы. Что происходит там, за стенами барака? Живы ли еще ветераны или положены рядком на травку, на подстеленную плащ-палатку и теперь их раздевают донага, разбивают кувалдами лица, срезают мясо и кожу с мертвых пальцев, чтобы никто никогда не мог установить личность обнаруженных мертвых тел. Или они еще ведут свой последний бой? И где заложники? И боевики? Кроме этих, неподвижно стоящих в проеме двери. Вопросы, ответы на которые можно так никогда и не узнать. Потому что в любую следующую минуту тебя могут прихлопнуть как докучливую муху. Вот эти и прихлопнут, которые сейчас охраняют. С удовольствием прихлопнут, потому что устали истуканами стоять. Лечь им охота, или сесть, или потрепаться о том, как сыграл "Спартак". А приходится стоять. Еще четверть часа. Еще. - Слышь, мужики, покурить бы мне, - попробовал вступить в разговор Сан Саныч. - Сидеть! - прикрикнул охранник, поведя стволом пистолета в сторону привставшего Полковника. - Устал я сидеть. Задница устала. Покурить бы. - Сидя кури. - Так спичек нет. Охранник молча вытащил, бросил коробок. И ни единого слова не добавил. Держат службу ребята. Наверное, из бывших срочников, которые зеков охраняют. Натренировались за два года. Еще четверть часа. Шаги по коридору. Голос. - Этого в караулку. Очень знакомый голос. Просто чертовски знакомый! - Вставай, дед. Пора. Или у тебя запор? Потянули за руки, вытолкнули в коридор. - Давай быстрее! Торопят. Тоже, видно, устали. Надоело с ноги на ногу переступать. Хочется их на кроватке во всю длину вытянуть. Тоже люди, хоть и бандиты. - Сворачивай, - болезненный удар кулаком в левую скулу. То есть сворачивать следует вправо. Управляются как кучер с кобылой: слева дали по морде - вправо заворачивать, справа - левый поворот, прямо в лоб - стой на месте и не дергайся. Очень доходчиво. Не церемонятся ребятки. Наверное, такое указание было - сантименты не разводить. Иначе бы не решились. Они ж как собаки. Как псы цепные. На команду "фас" - кусают. На команду "фу" - сидят. А эти бьют. Значит, разрешили. Значит, и в дальнейшем жалеть не будут. Вот такой печальный расклад получается, Полковник. - Стой! Караулка. Вначале зашел один. Робко зашел. Как в кабинет начальника. Вернулся. - Заводи! - Здравствуйте, Александр Александрович! Мать честная. Сам депутат! Семушкин Григорий Аркадьевич! В интересные места заносит представителей высшего законодательного органа страны. Просто в самую гущу народных масс. - Что ж вы нас, Александр Александрович, за нос водите, вместо того чтобы набирать вес и положительные эмоции на честно заработанном заслуженном отдыхе? По пионерским лагерям бегаете. Вы бы раньше поведали о своей нужде, мы бы вам как заслуженному работнику правоохранительной системы бесплатную путевку выписали. К самому Черному морю. - Так и вам в кабинетах, как я погляжу, не сидится. И у вас, похоже, нужда. Большая и неотложная. - Все смеетесь, Александр Александрович. - Да это я не смеюсь. Это гримаса. Это мне при входе в помещение скулу на сторону своротили кулаком. Случайно. - Сами виноваты. Загоняли ребяток наших. То ремонтом заставляете заниматься. То охраной. То рысканьем по всему городу. Им бы на дискотеки ходить да девчонок щупать, а они за вами взапуски бегают. Не утомительно такой образ жизни на старости лет вести? - Я бы не бегал, кабы не Догоняли. - А вы отдайте, что имеете, вас в покое и оставят. С собой у вас дискетка? - Дискета против заложников! - Опять торгуетесь. Опять условия ставите. Не надоело? - Надоело. До чертиков надоело. Вот думаю, может, больше не торговаться, может, ее кому следует отдать? И дело с концом. Смеется депутат. Не боится угроз. Что-то знает он такое, что не знает Полковник. - Смешно? - Смешно! А здорово вы нас, Полковник, с перебежками через крышу провели. Вот что значит старая школа! Кто бы мог подозревать в древнем старце такую прыть. Я по вашему пути ради интереса прошел - так одышку получил. Честное слово. А вы раза три туда-сюда бегали - и ничего! Такой форме позавидовать можно. - А я с детства по крышам гулять люблю. Голубятник я. - Ха-ха-ха. Как же они про несколько ходок прознали? - Значит, вы голубятник. Друзья ваши грибники. А все вместе вы - городошники. Единая спортивная команда. - О чем это вы? И вдруг уже без шуток-прибауток. Без всякого юмора. Жестко и в лоб. - О друзьях ваших. О маскхалатах. О "ППШ" через плечо. О ползаньях на брюхе по сильно пересеченной местности. Вы что думаете, мы ничего не знаем? Сан Саныч почувствовал, как кровь отливает от его лица. Как начинают мелко и стыдно трястись руки. Депутат говорил о том, что могли знать только он и его друзья. - Ох, и насмешили вы нас своим маскарадом! Пузатые деды в диверсантской униформе. Вы что, всерьез думали захватить вот этот наш лагерь? Думали помериться силами с молодыми, натасканными на драку ребятами? Так я заранее мог вам сказать, кто победит. Нет, не дружба, как в футбольном мачте между действующими и ушедшими на пенсию футболистами. Молодость. И сила. Куда вы лезете? Посмотрите на себя. У вас глаза слезятся, пальцы трясутся. Вы старик. Вам скоро на кровать самостоятельно вскарабкаться будет невозможно. А вы за оружие хватаетесь. Надо же реально оценивать свои возможности. Свой возраст. Вы штанишки еще по немощи не пачкаете? Боевая молодежь радостно заржала. Похоже, именно для нее разыгрывался этот позорный спектакль. - Надумали тягаться с заведомо более сильным противником. А подкладную утку не захватили! - Ха-ха-ха! - В шантаж ударились. Пожилой человек. Ветеран. Угрожать стали. Так теперь не жалуйтесь, что с вами негуманно обходятся. Вы ведь нам войну объявили. А на войне, случается, бьют. И даже убивают. Или вы об этом не знали? Или вы Великую Отечественную, в которой наш народ двадцать миллионов жизней положил, в вещевом складе пересидели? - Ты бы войну не трогал, депутат! - А это не твоя война. Ты к ней никакого отношения не имеешь. Ты всю жизнь в красных погонах проходил. Это народ с немцами бился. А ты со своим народом! Ты же вертухай. Ты всю жизнь хороших людей за проволоку штыками гнал да за той проволокой их сторожил. Я как депутат замаялся ваши кровавые делишки разбирать да убитых вами невиновных людей реабилитировать. Ты же бериевец. Про тебя сейчас каждая газета пишет... Этого Сан Саныч уже стерпеть не мог. Уже не подбирая слов, уже не разбирая, что делает, он рванулся к обидчику с единственной целью: вцепиться ему в глотку и сжать на ней пальцы. А там будь что будет. Разжать он их уже не разожмет. Даже после смерти. Но ни сжать, ни дотянуться до вражьего горла Сан Саныч не сумел. Короткой зуботычиной его свалили на землю и еще на всякий случай пару раз пнули по корпусу. - Я же тебе говорил, старик, молодость побеждает. С сухим счетом. - Чего ты добиваешься? - сглатывая кровь, прохрипел Полковник. - Возвращения принадлежащей мне вещи. - Против заложников. - А может, против твоих дружков-приятелей? Их больше. И цена им получается выше. Сан Саныч напрягся. Случилось, кажется, то худшее, что он и предполагал. Все они, и заложники, и спасители, оказались в руках преступников. Доигрались. Как малые дети с неразорвавшимся снарядом. - Ты мне их вначале покажи. А потом потолкуем. - Это пожалуйста. Депутат поднял к голове радиостанцию. Щелкнул тумблером. - Четвертый. Четвертый! Слышите меня? Как там поживают наши старички? Повернул радиостанцию к Сан Санычу. - Пока нормально. Пока поживают. Возле машины суетятся, бегают. Никак завести не могут. Транспортировать их к вам? - Пока нет. Пусть еще помучаются. Пусть машину починят, чтобы нам с ней не ковыряться. - А если не отремонтируют? Может, их на месте положить? Чтобы с перевозкой не возиться? - Может, действительно положить? - ехидно спросил депутат, глядя в глаза Полковнику. - Или пока погодить? Развернул к лицу радиостанцию. - Пока не надо. Мы тут еще решаем. Как решим - сообщим. До связи. А ты думал, они в бою пали? Смертью храбрых. Причинив значительный урон живой силе противника? Нет, как видишь. Живы твои деды. Благоденствуют. Под нашим неусыпным надзором. - Где они? - Тут, недалеко. На выезде из города. У них машина заглохла. Наверное, потому, что старая машина. И водитель такой же. Да к тому же плохой. А вы думали, мы вас в лагерь допустим? Позволим нас из автоматов поливать? Нет, увольте. Вы хоть и слепенькие, и дальше собственного носа не видите, можете сдуру и пальнуть. И попасть в кого-нибудь. Вот мы вас и решили на дороге тормознуть. - Вы знали все заранее? - Мы знали все заранее. Скажу больше, хотя тебе это будет неприятно. Мы были соавторами вашего плана нападения на лагерь. И в чем-то даже инициаторами. Да, да. А что нам было делать? Ты оказался редкостным упрямцем - заставлял ремонтировать квартиры и дачи, выдвигал абсурдные требования, грозил. Ты знаешь, во сколько обошлись нам твои строительные прихоти? Раз в двести больше, чем твои будущие похороны. Но мы не крохоборы, мы не стали считаться. Мы даже не стали разрушать того, что успели построить, даже не стали вывозить заранее припасенные строительные материалы. Можешь считать их материальной помощью неизвестных благотворителей впавшим в маразм ветеранам минувших войн. Мы оставили тебе все. Но тыне оценил жест доброй воли. Ты проявил редкостную неблагодарность. За десятки тонн дефицитных стройматериалов ты пожалел отдать пустышную десятиграммовую вещицу. Чужую вещицу. Нам ничего не оставалось, как перейти к силовым методам убеждения. Заметь, это не мы, это ты сделал выбор. Ты подставил под удар своих друзей! Не принадлежащие тебе тайны ты оценил выше здоровья и жизни близких тебе людей! Мы были уверены, что после подобного испытания ты станешь сговорчивей. Как всякий нормальный человек. Но мы недооценили твоего возраста, твоего свойственного старости упрямства. Ослиного упрямства! Ты не захотел менять случайно попавшую к тебе информацию на жизнь и душевное спокойствие своих товарищей! Ты выказал редкое бессердечие и эгоизм. Федор Михайлович не желал платить за победу революции единственной слезой ребенка! Ты за всего-то одну дерьмовую дискету запросто пожертвовал не слезой - жизнью ребенка и его матери! И после этого вы рассуждаете о гуманизме? Вместо размена во имя человеколюбия вы затеяли милитаристскую возню с поголовным вооружением и подготовкой штурма укрепрайона предполагаемого противника. Наволокли откуда-то ружейного металлолома, которому место даже не в музее - на свалке. Напялили на себя пятнистые балахоны. Кстати, не в обиду будет сказано, выглядите вы в них как коровы в бальных пачках. Ох и повеселились мы, наблюдая за вашей мышиной возней в бинокли. По деревьям словно белки лазили, по кустам прятались, на брюхе по лужам ползали. Мордой по грязной земле! Такие заслуженные люди. В таком почтенном возрасте. Иногда даже жалко вас было. Такие страдания, и совершенно не понятно, во имя чего. Лагерек, видите ли, наш пионерский приспичило рассмотреть. С архитектурой его познакомиться. Ползали, лазили, силенки свои старческие надрывали, и никому в слабоумную голову не пришло, что лагерь этот мы специально для вас арендовали. Только для вас. И исключительно ради вас. А иначе как бы мы умудрились в одном месте, подальше от правоохранительных служб, без стрельбы и выкручивания рук, всех вас разом собрать? Только на сладкую приманку выманив. Как крыс. Вот вы и повыползали. Да не пустые - с оружием! Теперь вам даже у своих дружков-сослуживцев, что в органах продолжают служить, помощи не попросить. Нельзя! Как вы объясните присутствие в ваших карманах гранат-револьверов? А за плечами автоматов? Скажете, на охоту пошли? Так не сезон. А за хранение и незаконное ношение огнестрельного оружия, между прочим, срок полагается. Небольшой. Но для вас-то пожизненный! Видишь, как неудачно все повернулось. Были два заложника - стало семь. Были защищавшие свои честь и достоинство потерпевшие - стали вооруженные, опасные для общества преступники. С персональными отпечатками пальцев на всех металлических поверхностях револьверов и автоматов. Теперь вам прямой ход отсюда - и под следствие, а потом в тюрьму. А я, как представитель высшей законодательной власти, осуществлю за этим делом надзор. Непременно осуществлю. Самым тщательным образом. От предварительного заключения до образцово-показательного суда включительно. С привлечением прессы и телевидения на каждом этапе. Ах, позор-то какой. И срок тоже! Это если суд. А можно и без суда. И без следствия. Как на войне. "Пропал без вести". И ребенок пропал. И женщина. И все прочие. Ну ты-то, допустим, один как перст. По тебе убиваться некому. А как воспримут безвременное исчезновение своих отцов и дедушек родственники твоих товарищей? Не расстроятся? Не заплачут горькими слезами? А сами твои товарищи как отнесутся к тому, что их по твоей вине, из-за твоего упрямства остатка жизни лишают? Того, что так сладок? И всего этого можно избежать, если добровольно отдать то, что отдать все равно рано или поздно придется. Ну что? Внемлет старость здравому рассудку? Или только упрямству? Сан Саныч чувствовал себя альпинистом, по собственной глупости сорвавшимся с вершины горы в пропасть. Да еще сдернувшим за собой всех шедших с ним в одной связке. Он думал, что небезуспешно борется против преступников, посягнувших на жизнь дорогих ему людей, а оказывается, эти преступники и его самого, и его друзей использовали в качестве статистов в написанной ими же трагикомической пьесе. Для них поставили мизансцены, написали слова и заставили поверить в вымысел. Их заставили двигаться, говорить, переживать так, как и следовало двигаться, говорить и переживать людям, оказавшимся в подобной ситуации. Вот только ситуации этой не было! Была пустышка! Фальшивка, подсунутая опытным шулером случайному дураку-картежнику. Их сделали по всем правилам сценического искусства. Их сделали по Станиславскому. Сан Саныч представил, как они, пригибаясь, подавая друг другу условные знаки, периодически залегая в грязь, ползали по окулярам и экранам приборов ночного видения, через которые наблюдали все их действия, как покатывались со смеху, как комментировали их комические ужимки невидимые ими наблюдатели, и ему стало нестерпимо стыдно. - Итак, твое решение? В свете вновь открывшихся обстоятельств. Сан Саныч был раздавлен и уничтожен. Он понимал, что драка проиграна. Что шансов на выигрыш или хотя бы на ничью нет. Что противник оказался на голову сильнее. Но он понимал также, что не может не продолжить борьбу. Не ради победы. О ней разговор уже не идет. Ради спасения. Хотя бы кого-нибудь. Хотя бы женщины и ребенка, которые ничего не знают и ничего никому рассказать не смогут. Он должен был продолжать борьбу, сколь бы безнадежной она ни казалась. В его случае борьбой была торговля. Торговля за каждую голову. За каждое мгновение жизни! Торговля до последнего. - Я слушаю! - Условия старые. Дискета против заложников. Против всех заложников. - Ты ничего не понял, старик, - раздосадовано вздохнул депутат. - Я думал, ты умнее. И, уже не обращая на Полковника внимания, распорядился: - Можете отвести его к бабе. И остальных туда же! Через полтора часа. Пора кончать этот балаган!

Глава 19

Старики уже не толпились возле открытого мотора, уже не ругались и не грозили земными и небесными карами, не погоняли нерадивого водителя. Они молча, подавленно, обхватив головы руками, сидели в салоне автомобиля, потом бродили подле него, присматриваясь к проезжающим мимо машинам. Они искали автомобиль, желательно микроавтобус, в котором находился бы один только водитель. Они готовы были пойти на преступление. Они готовы были "брать колеса" силой. Ради спасения жизни Полковника. Ради призрачной надежды. Потому что вряд ли они его смогут спасти и вряд ли в той борьбе останутся живы сами. Операции нахрапом, с ходу редко заканчиваются победой. И еще реже без большого количества жертв. И все же они готовились идти на выручку и готовились умереть. Они не могли поступить иначе. Разведчики не бросают своих товарищей в беде. И даже безжизненные тела их, если есть хоть малая возможность, несут на себе обратно через линию фронта, чтобы предать, как полагается, земле. И гибнут, неся это тело. Но все равно несут! "Рафик". Поднять руку. Тормознуть. В салоне на сиденьях спят не замеченные с улицы люди. Проезжай! "Скорая помощь". Водитель останавливается, но даже дверцу не приоткрывает. Мимо. "Волга". - Увы, дедушка. У меня бензин на нуле. Сам буду голосовать. Опять неудача. Неожиданно и очень громко застучал движок их до того безнадежно молчавшего "УАЗа". Ветераны встрепенулись, повернули головы. С надеждой сгрудились подле мотора. - Ну?! Что там? Ну что ты молчишь, Толя? Едем? Мотор взревел еще раз, чихнул и затих. - Сволочь! - раздосадовано выругались старики, и было непонятно, кого они имеют в виду: бездушный мотор или живого и уже ненавистного им водителя. Толя оторвал глаза от вскрытого капота и как-то странно взглянул на своих товарищей. Без чувства вины. - А вы знаете, что я вам скажу, мужики. Это не я виноват. И не мотор. - А кто, черти тебя задери! Папа римский? Или задница зловредной старухи Фортуны? Не имей привычки валить свои грехи на других. Мы не верим в роковые стечения обстоятельств. Но верим в безалаберность и разгильдяйское отношение к делу конкретных людей! - Нет, вы меня не так поняли. В моторе кто-то копался. Все насторожились. - Как это копался? Слесарь, что ли? - Слесаря чинят. А эти ломали. Причем так, чтобы мы могли его завести и проехать несколько километров. Но не более того. Мы и проехали не более. - Ты хочешь сказать, что кто-то так хитро сломал мотор, что он остановился именно там, где угодно было злоумышленнику? - Именно это я и хочу сказать. - А это возможно? Хотя бы теоретически. - И даже практически. Если в пределах плюс-минус полкилометра. Старики переглянулись. - Ты понимаешь, что говоришь? Это означает, что... Это означает!.. - Перестань жевать сопли. Говори то, что есть. Это означает, что наш план был известен противнику. Причем заранее известен! И ничего другого. Умная кошка играла с безмозглыми мышами в "кошки-мышки". Высказанная вслух мысль была так страшна и так безнадежна, что старые разведчики отключились от происходящего на несколько минут. Каждый думал о своем. И об одном и том же. О том, что они зря ввязались в эту безнадежную игру. Что старость, видно, еще чем-то, кроме физической немощи, отличается от молодости. Что все их маскарадные переодевания и слежки-пряталки были смешны и наивны, как детская игра в войну. Что они глубокие старики, а не разведчики и место им на теплой печи, под тулупом, а не в чистом поле с боевым оружием. - Нас подставили, а мы как последние идиоты подыграли. И даже ничего не заметили до последней минуты. Грустно, деды. И противно! - Да. Верно говорят, каждому возрасту свои развлечения. Нашему - внуки и домино во дворе. - Что теперь делать будем? - Искать автобусную остановку и ехать домой! - Но Сан Саныч? И заложники? - На Полковника я, может, и плюнул бы. Он знал, на что шел. И нам не сказал. А вот заложники... - Похоже, надо вызывать милицию. - Вряд ли мы этим чего-нибудь добьемся. Если они так хорошо все просчитали, то наверняка предусмотрели и этот наш ход. Милиция, может быть, и приедет, но что найдет? Заложников в лагере нет, случайно оказавшиеся там бандиты безоружны и обаятельны, и у каждого на руках документ, что он пионервожатый или из персонала. А вот мы не пионервожатые, не пионеры и даже не безоружные прохожие. Мы банда вооруженных до зубов пенсионеров-маньяков, замысливших массовый захват заложников и угон в Тель-Авив трех вагонов пригородной электрички. Как вам такая версия? - Хорошо они нас подловили! Не дернешься. Куда теперь эти стволы девать? В канаву ссыпать? Так найдут. И пальчики на них найдут! И сличат. От мать твою, влипли! - Может, капитулировать? Может, сдаться на милость победителя? Вдруг удастся поторговаться? - Я бы, может, и сдался, только кому? К нам никто не подходил и руки поднимать не просил. - Погодите, погодите. А вон та иномарка с затемненными стеклами? Что все это время никуда не отъезжала. Чего ей тут стоять? - В принципе верно. Без присмотра они нас оставить не могли. Кто-то должен был нас пасти. Всю дорогу. В том числе и здесь. Надо же им отслеживать ответные наши ходы. Вполне возможно, что в этом задействована и та иномарка. В принципе очень удобно. - Может, вступим в переговоры? - В переговоры? С этим дерьмом? А не запачкаемся? - А если родная милиция нас со всеми этими пушками-пистолетами повяжет, мы чистоту соблюдем? Не запятнаем ружейной смазкой белизну полковничьих мундиров? О чем ты говоришь? Сидя по уши в г..., о чистоте не рассуждают. Раньше надо было думать. До того, как в яму заныривать. Надо идти. И торговаться. - А если не торговаться? Если попробовать силовыми методами? - Для силовых у нас сил нет. Мы уже пробовали силовыми... - Все, осточертели вы мне все! Игры эти ваши подростковые в войнушку! Три дня как куклы на ниточках болтались и снова туда же. Не могу больше, - неожиданно вскричал Семен и, размахивая руками и что-то выкрикивая, направился прямо к иномарке. - У меня внучка там... Полковник... Сыт по горло... Хватит.. Сколько еще можно... - Надо его остановить, - заволновался Михась. - Не надо его останавливать. Пусть идет. Он больше всех завязан в этой истории. Мы ради него во все это влезли. Это его внучка. Ему и решение принимать. - Надоело... Надоело... - бормотал Семен, приближаясь к машине. - Хватит экспериментов. Остановился возле шикарной иномарки. Стукнул в стекло. - Эй вы там! Откройте! В машине молчали. - Откройте! Открывайте, я сказал! - стучал и бил в дверь ногой Семен, и по щекам его поползли слезы. - Я знаю, что вы там! Ну, откройте. Пожалуйста. Я прошу вас! Ветераны потупили глаза. Первый раз в своей жизни они видели плачущего и просящего разведчика. Того, который раньше даже пулям не кланялся. Дверца машины раскрылась. - Мне надо попасть к вашему начальству! - К какому начальству? О чем вы? - К тому, которое в лагере. Передайте - я согласен на все. Мы все согласны. На все! Ветераны стояли понурой кучкой подле мертвого "уазика". И не протестовали. Водитель мгновение посомневался, о чем-то спросил сидящего рядом напарника, потом распахнул заднюю дверцу. Семен присел, нагнул голову, протиснулся внутрь. Его лицо и глаза мелькнули в щели захлопывающейся дверцы. - На что вы согласны? - спросил бандит, сидящий рядом с водителем, поднося к губам микрофон радиостанции. - На все. На все, что вы скажете. Так и передайте! Только внучку... Внучку пусть не трогают. Бандит усмехнулся. - База. Прием. Слышите меня? База? Шефа позови. Тут дело такое. Обстоятельства немного изменились. Старички дозрели. Да. Сами пришли. Просят почетной капитуляции. Что делать? В лагерь везти? О'кей. Скоро будем. Приготовьте там что-нибудь пожрать. А то у нас кишки свело от этой сухомятки. Ну все. До встречи. - Едем? - спросил водитель. - Да, сейчас остальных загрузим и двинемся, - и, повернувшись к Семену, весело добавил: - Все, старый, считай, отмаялся. Скоро с внучкой встретишься... на небесах... И больше ничего не добавил. Потому что не успел. Потому что в горло ему, в сонную артерию, мгновенно блеснув в луче света, вонзилось лезвие десантного тесака. - А-хр-хра-ссс! - запузырилась, запенилась кровь на сведенных гримасой боли губах. - Сво-лочь! Выхватить пистолет он не сумел. Семен придержал заплечную кобуру освободившейся от ножа рукой. Несколько раз пальцы бандита царапнули сиденье, и руки упали вниз. Впавший в ступор водитель, выпучив глаза, смотрел на корчи своего напарника, на бьющую в ветровое стекло толстую струю ярко-алой крови. Он даже не думал сопротивляться. Он и не мог сопротивляться. В затылок ему больно уперся вороненый ствол револьвера системы "наган". - Не глупи! Мне уже терять нечего! - предупредил Семен. Водитель, судорожно кривя губы, хотел согласно кивнуть головой, но побоялся. Побоялся оторвать затылок от револьверного ствола. - Нажми на клаксон. А то мне тут с вами одному валандаться затруднительно. Водитель нащупал сигнал, нажал его и не отпускал, пока к машине не подошли ветераны. - В общем, так, - сказал Семен, вытирая о чужое плечо выдернутый из мертвого тела тесак, - внучка моя, решение принимать следовало мне. Я его принял. Мосты сожжены. Идти на уступки бандитам, торговаться за жизнь пленников - считаю делом безнадежным. Они все равно избавятся от них. И от нас. Они все равно убьют всех. Я готов умереть, но не как баран на бойне. Я готов умереть, но только в бою. Это достойная смерть. Свое дело я сделал. Я начал драку. Дальше действовать всем. Я сказал все, что мог сказать. - Ты действительно успел многое, - показал Михась на залитый кровью салон. - Но вообще-то мог и посоветоваться, прежде чем бросаться на приступ. Вместе мы это могли сделать элегантней. - Мы и так слишком много говорим последнее время. Надо действовать. Долгие дискуссии - это потерянные минуты. На фронте мы не говорили. На фронте мы сражались. - Да уж теперь что говорить. Теперь не о чем говорить. И не с кем. Теперь только вперед!

Глава 20

Сан Саныча волокли по коридору. Волокли, потому что сам он идти уже не мог. По всей видимости, с него сняли статус неприкосновенности. Видно, начальство сильно обиделось на его несговорчивость, раз разрешило бить его без опасения попортить шкуру. Мордастые бандиты не преминули воспользоваться своей привилегией. Били недолго, но в охотку. Особенно усердствовал тот, веселый, который вначале шмонал квартиру, потом ее же ремонтировал, а потом без сознания лежал на грязном асфальте. - Вот тебе, дедок. Вот тебе еще. И еще. И еще разок, - прыгал он вокруг, доставая ненавистное тело то рукой, то ногой. - Вот так. Вот так вот! - Ребята, я же старый, из меня дух может выскочить, - пытался остановить распоясавшихся молодчиков Полковник. - Вы силу-то соизмеряйте. С вас же спросят, если я концы отдам. Я ведь еще нужен. Удары стали слабее. Но чаще. - Все. Шабаш! - приказал старший. - Отвели душу и будя. - Дай еще один разик. Всего один! - попросил, словно конфетку, веселый. - Ну очень хочется. Ну удержу нет. - Черт с тобой. Но только раз. - Что, дед, боишься? Бойся-бойся, - приговаривал обиженный мститель, закатывая рукав на правой руке. - Счас я тебе за все... - Только ты не перестарайся, - предупредил Сан Саныч, - а то снова споткнешься. - На! - ахнул молодец, впечатывая в ухо старика кулак. Сан Саныч упал навзничь и замер. - Давай вставай, - пошевелил его кто-то ногой. Но Сан Саныч лежал. Потому что команды не услышал. Потому что ничего, кроме гула в ушах, не слышал. И потому что очень обиделся. - Теперь если он сдохнет, шеф нам головы поотвернет, - предупредил старший. - Ты чего, дед? - забеспокоился веселый. - Ты чего молчишь? Сан Саныч шевельнулся. - Ну вот, я же говорю, живой, - обрадовался бандит. - Давай поднимайся. Полковник попытался приподняться, но снова рухнул навзничь, ударившись головой о бетон. - Помоги, - попросил он. - Сам не встану. Веселый подошел, протянул руку. - Ниже, - показал пальцем Сан Саныч. Веселый наклонился ниже. - Вот так в самый раз, - сказал Сан Саныч и с огромным удовольствием и всей возможной силой врезал обидчику все в ту же, уже разбитую и замазанную зеленкой, переносицу. Тот как стоял, так и упал лицом вперед, на жесткий пол. Лицом и носом. И будь что будет! Бандиты придвинулись со всех сторон. - Стоять! - крикнул старший. - С него на сегодня хватит. Я за его жизнь башкой отвечаю. Кому приспичит, после сквитаетесь. Когда разрешат. Недовольные бандиты, ворча, разошлись в стороны. Кроме одного. Который не хотел подниматься с пола. - И обязательно обыщите его! - приказал старший. - Да мы уже обыскивали. Еще тогда, во дворе. - Еще раз обыщите. И на совесть. Я проверю. Интересно только, как могут обыскивать на совесть люди, у которых этой совести нет? Сан Саныча заставили снять обувь, приставили к стенке, пинком растащили в две стороны ноги и тщательно, по сантиметру, прощупали пиджак, рукава и штанины. Зря все-таки он поддался эмоциям. Зря ответил ударом на удар. Так, может, шмонать не стали бы. Или все равно стали? - Ты часом не петух? - поинтересовался он у работающего в районе бедер бандита. - А то как-то уж очень заинтересованно пальцами шевелишь в том месте, где у меня штанины соединяются. Может, ты любитель этого дела? Слегка пассивный. Бандит дернулся, но руку не убрал. Попытка Сан Саныча сыграть на самолюбии помнящего воровские законы бандита не удалась. Не побрезговал он рук замарать. - Есть! - бандит разорвал штанину и вытащил небольшой, в кожаных ножнах со специальной круговой обвязкой нож. - У, сволочь старая! Заначка была раскрыта. Сан Саныч остался безоружным. - Теперь шагай. Диверсант сраный! Тумаками и пинками Полковника прогнали по коридору и еще одним ударом, пришедшимся чуть ниже спины, втолкнули в темную, без окон, комнату. Скорее всего бывшую кладовку. - Все, юморист. Теперь жди, когда вызовут. Теперь бойся. Дверь с грохотом захлопнулась. Темнота. Запах затхлости и какие-то невнятные звуки в глубине. Кажется, даже всхлипы. - Кто здесь? Откликнись. Настороженная тишина. И даже всхлипы прекратились. - Марина? Это я, Александр Александрович. Не бойся. - Сан Саныч! Вы! Откуда?! И тут же поток уже не сдерживаемых, в два голоса, рыданий. И руки из темноты. И теплые слезы. - Ну ладно, ладно, успокойтесь. Живы, и хорошо. Но успокоились пленники только через полчаса. - Как вы попали-то сюда? - По-глупому. Я Светку из музыкальной школы забирала, а тут машина подошла, сказали, что отец в аварию попал. Надо срочно в больницу ехать. Мы сели. А там нам рты пластырем заклеили и сюда привезли. Вначале на втором этаже в отдельной комнате держали, кормили хорошо, а потом сюда перетащили. Что они с нами сделают? - Отпустят. Что они еще могут сделать? Не в рабство же продать. Рабство давно уже отменили. Точно, Светка? Что в школе по этому поводу говорят? - Отменили. А что это у вас с руками, дядя Саша? - Что с руками? Что, шесть пальцев, что ли? Или ногти не стрижены? - Мокрые они. И липкие. Это кровь? - Варенье это. Банку с вареньем я вам нес. С клубничным. Да разбил второпях. - Шутите? Варенье таким не бывает. - Ну, тогда кровь. На лестнице я оступился и нос разбил. Весь запачкался. У стариков со сворачиваемостью крови плохо. Течет и течет. Всю одежду залил. Ну, это ничего. Лестнице это тоже даром не прошло. И почти без паузы, чтобы уйти от опасной темы: - У вас, Марина, косметичку, конечно, отобрали? - Отобрали. - А заколки, невидимки? - Те, что в волосах, оставили. - А можно на них взглянуть? Секундное шуршание волос в темноте. - Держите. Дрянь невидимки. Из мягкой, легко гнущейся проволоки. Не умеют наши женщины бижутерию выбирать. Красоту предпочитают практичности. Ни на что путное такие невидимки не годятся. - А что здесь в комнате есть? - Ничего. Хлам всякий. Старые матрасы и мебель. - Какая мебель? - Стулья, шкафы, тумбочки. - Шкафы, говорите? Старые? Латаные-перелатаные? А где они? Вы меня не проводите? А то я еще эту местную топографию не освоил. В полной темноте Сан Саныч сантиметр за сантиметром ощупал пальцами сваленные в кучу шкафы. Очень старые шкафы. На что и была надежда. Старую, крупногабаритную, которую уже не жалко, мебель нередко ремонтируют с помощью одного только молотка и гвоздей. Новую, чтобы внешний вид не попортить, - клеят. Новая мебель в деле самозащиты бесполезна. - Ой! - вскрикнул Сан Саныч, неожиданно напоровшись пальцем на выступающий гвоздь. - Вот ведь халтурщики. Наколотили гвоздей и даже спрятать острие не удосужились. А если бы пионеры надумали в том шкафу прятаться? Да на тот гвоздь глазиком... Упершись ногой в противоположную стенку, Сан Саныч что было сил потянул на себя боковую доску. Сил осталось мало даже для одного гвоздя. - Марина, помогите, пожалуйста. Вы давите здесь. Я - здесь. - А что вы хотите, Сан Саныч? - Да вот хочу комнату меблировать. Все-таки жить нам здесь. Гостей принимать. Неудобно как-то в бардаке. Ну что, начали. Гвоздь заскрипел и медленно-медленно потянулся из древесины. Боковая стенка отпала от шкафа. Еще с полчаса Сан Саныч раскачивал гвоздь из стороны в сторону в отверстии, прежде чем он вылез наружу. Отличный гвоздь. Сантиметров пятнадцать. Хорошо, что плотник в лагере был лентяй и колотил мебель тем, что находилось под рукой. Слава лентяям и нерадивым снабженцам, поставляющим вместо мебельных шурупов гробовые гвозди. Пока в стране есть такие люди, никаким наемным бандитам с ее жителями не совладать. Полезный гвоздь. Если его правильно использовать.

Глава 21

Старики держали большой совет. Как в Филях. Только в отличие от Кутузова у них не было армии. Одни военачальники. - Как действовать будем? - Силой. Больше никак. - Лобовой штурм? - На обходные маневры времени не осталось. - Интересно, сколько их там, в лагере? - Сколько бы ни было - все наши. - Может, "языка" допросим? - Этот "язык", по-моему, со злости язык проглотил. - Эй, парень, ты слышишь меня? Сколько людей в лагере? Водитель только мычал и с ненавистью зыркал глазами во все стороны. - Ты ему кляп-то вытащи. Когда спрашиваешь. Семен выдернул изо рта "языка" втиснутую ему туда случайную, взятую из ремонтного набора, грязно-масленую тряпку. - Ну, что скажешь? - Козлы вонючие! Гниды старые! Все равно вас там всех положат! До одного... - Я же говорил... - Это потому, что вы его спрашиваете не правильно, - зло сказал Семен. - С соблюдением социалистической законности. А с ними уже по-другому надо. Сколько людей в лагере? - Да пошел ты! Семен схватил бандита за волосы и силой развернул в сторону его мертвого напарника. - Смотри. Он пять минут назад был жив. Дышал, говорил, баб хотел. А сейчас его нет. И тебя не будет. Через минуту. В прокуратуру я тебя не сдам - не надейся. Я грань переступил. Мне что один труп, что два. Срок мне по старости скостят. А перед Богом я за такую погань как-нибудь отговорюсь. Будешь говорить? Бандит отрицательно замотал головой. - Ты никак мести своих дружков боишься? - спросил Семен. - Тогда дурак. Некому тебе будет мстить. Не будет мстителей, если ты нам поможешь. Но даже если у нас ничего не выйдет, ты будешь иметь несколько часов, чтобы слинять куда подальше от своих приятелей. Или ты предпочитаешь вместе с ними в яму лечь? Молчишь? Тогда так: времени воспитательные беседы с тобой вести у меня нет. Я не Макаренко! Даю тебе две минуты. Через две минуты я тебя убью! Но не сразу. Постепенно. По секундам. Клянусь всем дорогим, что у меня есть и чего вы меня захотели лишить. Семен задрал рукав и поднес к глазам бандита часы. Рядом с часами он вертикально поставил тесак. - Отсчет пошел! Десять раз прыгнула секундная стрелка. - Десять секунд! Первый раунд ты проиграл, - сказал Семен и неожиданно ударил бандита рукоятью ножа в губы. Чтобы он запах крови почувствовал. Тот дернулся, еще сильнее стиснул зубы. - Будешь говорить? - Сука! Гад! Падла! - хрипел упорствующий пленник. Семен не обращал никакого внимания на матерную ругань. Он внимательно смотрел на часы. И в этом своем безмолвном упорстве он был страшен. - Еще десять секунд, - сообщил он и, ухватив бандита за ухо, оттянул в сторону мочку, - раз, два, три... - Ты что творишь, сволочь! Ты что удумал! - Десять секунд, - бесстрастно сказал Семен и с маху резанул лезвием тесака по мочке. Он знал, что делал. Ранения ушной раковины жизни не угрожают, но болезненны и очень кровавы. - А-а-а! - вскричал, заерзал на месте покалеченный бандит. Ему еще не было больно. Но уже было очень страшно. Он не видел раны, но чувствовал густо стекающую по его шее, и по спине, и по груди кровь. Водопад крови! На что и был расчет. - Раз, - начал новый отсчет Семен. Рывком задрал, уложил на руль руку бандита, ухватил и отжал в сторону один палец. - Два. - Ты что? Ты что? - невнятно бубнил упорствующий пленник, глядя то на Семена, то на тесак, то на палец. - Три. Каждые десять секунд я буду отрубать тебе по пальцу. По одному. Потом убью. Но не раньше чем через сто секунд. Пять. Шесть. - Сема, прекрати! - попробовали остановить его друзья. - Сидеть! - страшно оскалился Семен. - Они не жалели меня. Я не буду жалеть их. И вас, если вы мне помешаете. Семь. Восемь. Он с силой оттянул один палец и занес для удара нож. - Сколько людей в лагере? - Много! - заорал бандит. - Девятнадцать! - Подробнее. - Двенадцать охраны. Еще шеф с телохранителями. И еще... - Где заложники? - В главном корпусе, на втором этаже, в кладовке. - Живы? - Два часа назад были живы. Слаб в коленках оказался бандит. Не было у него по-настоящему серьезных стимулов для молчания. Своя боль ему была важнее жизни подельников. Своя боль болела сильнее. Не за кого и не за что ему, по большому счету, было страдать и умирать. Погибшие на фронте друзья Семена не раскрывали рта, даже когда им, плененным, жилы на шомпол наворачивали Даже когда умирали на нейтральной полосе с выпавшими наружу внутренностями, с оторванными руками и ногами. И тогда они молчали, зная, что любой шум может вызвать обвал минометно-артиллерийского огня. Но уже прицельного огня. Молчали, потому что беспокоились о товарищах больше, чем о себе. Потому что приняли как одиннадцатую заповедь - честь выше жизни. И выше страданий! - Оружие в машину! На сборы - три минуты! Не через три - через две с половиной минуты иномарка вырулила на дорогу. Ветераны сидели друг на друге и на свертках с оружием. Но сидели все. Труп в обнимку с пленником уместили в багажнике. Трупу было все равно, а пленнику подобное тесное соседство даже полезно. Дальние поездки в подобном обществе хорошо прочищают голову. Если она засорена. - Вначале работаем парами. Михась и Борис - в лагере. Я и Толя - на дороге. Далее рассыпаемся поодиночке и закрываем пути отходов, - уточнял боевую задачу Семен. - В случае, если не справимся своими силами, выходим на связь с милицией, с боем прорываемся к заложникам, захватываем и удерживаем их и плацдарм до подхода основных сил. Держимся до последнего. Отступать нам некуда! На последнем повороте, не доезжая метров двести до ворот лагеря, Анатолий притормозил. Притормозил неловко - машину занесло. Не был он знаком с иномарками, но все же справился. Машина не остановилась, но, когда скорость была наименьшей, из ее на мгновение приоткрывшихся дверей на дорогу выскочили Михась и Борис. Не очень красиво выскочили. Не как в кино. Скорее даже не выскочили, а выпали. Но машину не задержали. И даже на ногах устояли. - Десант сошел! - сообщил Семен, закрывая двери. - Теперь газуй, пока нас не заметили. "Десант", согнувшись в три погибели, словно под минометным обстрелом, сделал пять шагов по асфальту к обочине, упал, скатился в кювет, на четвереньках продрался сквозь густые кусты. - Черт возьми! - выругалась одна из половин личного состава десанта. - Что случилось? - То самое! Радикулит. Что б его! - И что теперь делать? - Теперь отлеживаться. Неделю! - Разогнуться-то можешь? - Не могу! - Что ж ты, теперь на четвереньках воевать будешь? - Не буду. Я вовек в атаку на коленях не ползал! Иди сюда. - И что дальше? - Врежь мне по пояснице. Вот сюда. - Чем врезать-то? - Кулаком. Чем еще. А если не поможет - чем ни попадя! А если и это не поможет - то прикладом, да не по пояснице, а по башке. Может, этого мой дурной организм испугается. Ну давай. Колоти! - В полную силу? - В полную! Она у тебя все равно меньше, чем половинная. Удар! - Ну что, полегчало? - Нет, но второй раз получать не хочется. Пошли. По дороге дораспрямлюсь. А если нет... го пусть пеняет на себя. - Кто пеняет? - Позвоночник... На первой же поляне "десантники" переоделись. Цивильную одежду снимали не жалея, так что с треском отлетали пуговицы и крючки. Где "молнии" или застежки заедали - резали ткань ножами. Проявлять бережливость к барахлу было некогда. Время было важнее вещей. Ветераны очень спешили. Но не торопились. Торопливость в экипировке в бою может стоить жизни. Помнили они, как однажды на фронте только что прибывший в роту новобранец сам себя подстрелил, зацепившись за курок автомата не там где надо пришитым крючком. На случайный выстрел противник ответил получасовым минометным обстрелом. Раненый самострел выжил. А двое его товарищей погибли. И операция была сорвана. Вот вам и крючок. Не бывает в разведпоиске мелочей. И безопасной одежды, если она на ротозея надета. Ботинки. Зашнуровать накрепко. Да не на бантики - на мертвые узлы. Чтоб не слетели в самый напряженный момент. Потом их можно будет попросту оборвать. Штаны. Пристегнуть на подтяжки. Это уже дань старческой моде. В правую штанину, под колено, ручкой вниз - нож. Перехватить, застегнуть страховочной лямкой, чтобы не выпал на ходу. Гимнастерку - в штаны. Поверх портупею. Сбоку на ремень - кобуру. В кобуру - револьвер. Револьвер проверить. Взвести курок. Отпустить, придерживая пальцем. Прокатать барабан по руке. Осмотреть, все ли патроны на месте. Пристегнуть к рукояти, через карабин, шнур, другим концом прикрепленный к кобуре. С другого боку на ремень десантный нож в ножнах. Сзади саперную лопатку в матерчатом чехле. В застегивающийся карман - запасные патроны россыпью. В "ППШ" - диск. До щелчка. Затвор на предохранитель. И чтобы патроны не полным числом. А по-фронтовому - на две трети. Не любит "ППШ" полного боекомплекта. Пережим пружины при полной набивке часто ведет к перекосу патрона. Пусть их будет на десяток меньше, но не будет осечек. Все? Еще обязательная маскировка. Тоже не пустяк, когда идешь по чужой территории. Насовать в специальные кармашки на маскхалате ветки, замазать лицо грязью. Светлое на зеленом заметнее, чем темное. Лучше грязь, чем кровь. И, кстати, комары меньше достают. Не прокусить им грязевую корку. Теперь все? Теперь все! Походили. Попрыгали. Ничего не гремит, не болтается? Ничего не мешает, не впивается в кожу? Нет? Тогда вперед! - Как там время? - Еще успеваем. Еще в графике. Только бы Семен с Толей не подкачали. Только бы у них машина не заглохла...

Глава 22

К Сан Санычу пришли гости. Депутат Семушкин. Не в кладовку. В кладовку высоким парламентариям входить зазорно. По случаю высочайшей аудиенции пленников перевели в более уютное, с зарешеченными окнами помещение. - Ну что, Александр Александрович, поговорим? - предложил депутат. - Ваши друзья скоро будут здесь. Они уже в пути. Еще пара десятков минут - и вы их встретите. И мы встретим. Самым подобающим образом. А вот каким - зависит исключительно от вас. Не хочу ходить вокруг да около. Мы слишком долго ходили вокруг да около. А вы так даже и ползали. Ха-ха-ха. Пора переходить к торгам. Как вы относитесь к аукционам? Я очень хорошо. Азартное, знаете ли, дело. И выиграть можно. Например, приобрести вещь, о которой давно мечтал. Сыграем? Мой лот - жизни ваших друзей. Вы как предпочитаете - оптом или в розницу? Так сказать, по одной голове. По мне бы лучше разом. Чтобы не затягивать. Все - против всего. Оплата в известной вам валюте. Идет? Сан Саныч отвернулся. - Я так понимаю, условия оптовой торговли вас не устраивают? Странно, вы покупатель не бедный. Могли бы и не мелочиться. Но если вы настаиваете на розничной распродаже, то я возражать не стану. Готов пойти навстречу. Правда, не уверен, что на это готовы вы. Разобьем один большой лот на части. На семь частей. И поведем торги по каждому в отдельности. Первый - девочка. Хороший лот. Красивый. И самый дорогой. Готовьтесь назначить цену. Иди сюда, Светочка. Затравленно глядя по сторонам, вздрагивая, девочка пятилась к стене, пряталась за маму. - Нет, нет, нет. Я не пойду. Я не хочу. - Подойди. Не упрямься. Это же только игра. Мы играем в аукцион. Это очень интересная игра. Для взрослых. Для того, у кого есть товар. И для того, у кого есть деньги. Ну же. Но девочка только трясла головой и сильнее цеплялась за маму. - Помогите ей! - приказал Семушкин. Два бандита подошли и оторвали дочь от матери. Вместе с куском платья, за который она держалась. - Итак, лот первый. Мать и дочка. В одном комплекте. - Оставь девочку в покое, - срывающимся голосом потребовал Сан Саныч. - Я бы оставил девочку в покое, но этого не позволяешь сделать ты. У меня есть товар. Но у меня нет цены. Мне не нужен товар, но мне нужно то, что за него заплатят. А ты упрямишься. Мне не остается ничего другого, как поднимать ставки. Депутат еле заметно кивнул головой. Один из бандитов схватил девочку за волосы и резко поднял над полом. Девочка задрыгала ногами и завизжала. - Отдайте им то, что они требуют! - закричала мать. Депутат поморщился. Ему тоже была неприятна эта сцена. У него тоже были дети, которых он любил. И которые тоже иногда плакали, трогая слезами его сердце. Он не терпел, когда страдают дети. Но более всего не терпел, когда страдают его дети. Он не хотел, чтобы они мучились от отсутствия в доме денег, вкусной еды, интеллигентных гувернеров. Он не хотел, чтобы они лишились престижного образования, квартир и будущих, из самого высшего общества, невест и женихов. Счастье его детей впрямую зависело от того, останется ли он у власти или нет. А это целиком и полностью определялось тем, добудет ли он то, без чего его карьера и успех и карьера и успех его детей будут невозможны. Ради заботы о своих детях он готов был перетерпеть страдания чужих. Но не только о нем и его детях шла здесь речь. Благополучие еще множества пап, мам, дедушек, бабушек и их детей и внуков зависело от того, сумеет ли он сегодня сторговаться. Сможет ли наконец довершить дело, которое без намека на успех тянется вот уже несколько недель. Если сможет, то только теперь. Если не сможет - то не сможет никогда. Теперь надо дожимать. Более удобного случая не будет. Девочка кричала, но депутат уже не смотрел на нее. Депутат смотрел в глаза Полковнику. Он пытался увидеть там слабину, зацепившись за которую смог бы сокрушить все еще не выбрасывающую белый флаг крепость. Депутат смотрел в глаза Сан Санычу, а сзади, захлебываясь слезами, кричала девочка. А позади девочки билась в истерике, удерживаемая бандитами, ее мать. - Пусть они отпустят мою дочь! Отдайте им все! Ну как такое выдержать! Как объяснить страдающей от боли девочке и еще более страдающей от ее боли матери, что выдача требуемой вещи никак не скажется на их дальнейшей судьбе. По крайней мере в лучшую сторону. Их не выпустят из этого лагеря. Сейчас они стали опасны депутату ничуть не меньше, чем дискета. Капитулировать, сказать "да" значит лишь убыстрить их гибель. От них избавятся ровно в тот момент, когда они станут не нужны. А они станут не нужны, когда преступники заполучат желаемое. - Отдайте-е-е-еее! - Оставь девочку, - еще раз, но уже демонстративно-спокойно, без надрыва, без угроз в голосе сказал Сан Саныч. В комнате, где царит крик, лучше, чем крик, слышен спокойный голос. - Оставь! Его изменившийся в сторону спокойствия тон возымел действие. - Брось ее, - распорядился депутат. Девочка упала на пол и отползла к матери. - Если ты хочешь кого-то мучить - мучь меня, - предложил Сан Саныч. - Я источник твоих бед. Не Марина. И не Света. Не опускайся до мести невиновным. - Я думал, ты решил начать торговаться, - разочарованно вздохнул депутат. - К сожалению, я опять ошибся. Но я услышал тебя. И снова готов пойти тебе навстречу. Я не буду трогать их. Я сделаю так, как просишь ты. Я ограничусь одним тобой. Но боюсь, это не принесет тебе облегчения. Им тоже. Позовите этого, как его? - Седого, что ли? - Седого? Ладно, Седого. Один из бандитов выбежал в дверь. - Я пока вас оставлю. Для беседы. Попозже, когда друзья ваши подъедут, - зайду. Надеюсь, вы не успеете соскучиться. Уверен, что не успеете! Седой был действительно седым. Хотя и не очень старым. - Тяжелая юность? - поинтересовался Сан Саныч. - Пьющий отчим. Хулиганы братья. Переживания по поводу колов в дневнике. Очень сильные переживания. И очень частые... Седой не прореагировал. Словно не услышал. И даже не взглянул на Сан Саныча. Отсутствие диалога ничего доброго не предвещало. - Я так полагаю, что у нас буд„т приватная беседа? Тогда, может, мы удалим из помещения посторонних? Например, женщину с ребенком, - предложил Полковник. - Это будет способствовать взаимопониманию и... Седой, так и не проронив ни слова, не повернувшись, без всякого предупреждения и замаха ударил Сан Саныча в скулу. Ногой. Полковник упал, хватаясь руками за разбитое лицо. Рот быстро заполнился кровью. "Против этого я долго не продержусь, - подумал Сан Саныч. - От силы полраунда". Седой ударил еще раз. И снова в лицо. - Не бейте его, дяденька! - услышал он детский крик. - Не надо! Вот что имел в виду ушедший депутат. Что для детской психики нет большой разницы, бьют тебя или на твоих глазах бьют другого. И то и другое одинаково страшно. Второе, может быть, даже страшнее, потому что ты не теряешь сознание от причиненной боли, от полученных травм. Ты все видишь, все слышишь, все понимаешь. Ты открыт для восприятия. Дети сильнее взрослых мучаются чужой болью. Он правильно все рассчитал, депутат, принимая предложение Сан Саныча. Когда дело дойдет до заложниц, они, насмотревшись и наслушавшись чужих страданий, будут бояться и мучиться на порядок сильнее. Нет, Сан Саныч не вывел из-под удара слабых. Он лишь предоставил им возможность узнать, что их ожидает впереди. Он лишил их иллюзий и надежд на спасение. Он хотел сделать лучше, а сделал хуже. Принимать удары бывает легче, чем видеть, КАК их получают другие. Седой приблизился, ткнул Сан Саныча носком ботинка. Проверил, жив или нет. Жив. Наклонился. Прижал шею к полу ногой. Чиркнул зажигалкой. Высокое синее пламя обожгло Полковнику грудь. Затрещала кожа. Запахло палеными волосами и мясом. Снова на ребенка работает. Демонстрирует пытку. Как в кино. Как в третьесортном боевике. С цветом. С видом огня и обугливающейся плоти. И еще с запахом. Правда, пока без звука. Как в немом боевике. Без звука не так страшно. Сан Саныч терпел сколько мог. Не хотел он кричать. Не хотел доставлять удовольствия палачу. Не хотел пугать тех, для чьих глаз и ушей предназначалась эта экзекуция. Но не вынес. Не стерпел. Вначале замычал, в кровь закусывая губу. Потом застонал. А потом закричал в голос. Громко. Очень громко. Так, что сам себя со стороны услышал. Отраженным от стен эхом. Он кричал очень громко. Но еще громче кричала девочка. Она не могла видеть то, что видела. Но и не могла отвести глаз от горящей зажигалки. Но даже если бы она закрыла глаза, у нее бы остались открыты уши. Но даже если бы она заткнула уши, оставался запах. Все остальное представило бы воображение. Одной пыткой палач пытал трех человек! - Оставьте его-о-о-о!!! Потом наступила тишина. Сан Саныч потерял сознание.

Глава 23

Семен с Толей отъехали недалеко. Не более полукилометра. По малоприметному грунтовому съезду они согнали машину с дороги и поставили в густолесье, забросав с боков свежесрезанными ветками. Точно так же, как и их товарищи, они переоделись в десантную форму. Только, кроме автомата, они достали из машины пулемет. Неуклюжий и простой, как чугунный утюг, но такой же безотказный, как и он, - "деггярь". Навешали ветки. Намазали лица. Попрыгали. Готовы? Готовы! Экипированные по полной форме, ветераны-разведчики извлекли из багажника оставшегося в живых бандита. - Ты не залежался там со своим другом? Тот с суеверным ужасом смотрел на двух неизвестно откуда взявшихся партизан времен второй мировой войны в полном боевом облачении. Маскхалаты, "ППШ" наперевес, раскрашенные грязью физиономии. И старинный, с блинообразным диском, пулемет, упиравшийся раздвинутыми сошками в землю. - Ну, ты чего, дар речи потерял, что ли? - А? - сказал бандит, ошарашенно перемещая взгляд с одного диверсанта на другого, с "ППШ" - на "дегтярь", с "дегтяря" - на иномарку и одновременно зыркая по сторонам. Похоже, он ожидал увидеть на поляне полный состав партизанского соединения Ковпака. Во главе с командиром. - Ну, ты чего тормозной такой? Тебе, видно, лобызанья с трупом на пользу не пошли. Бери рацию. - Зачем? - Немцев на выручку вызывать. Придурок! Бери рацию и не спрашивай. Бандит взял рацию. - Вызови своих и скажи, что застрял на дороге. И еще скажи, что старики бузят. Пусть они помощь подошлют. А то, мол, сами не управитесь. Понял? Бандит кивнул. - Ну тогда действуй. Бандит взял рацию. - База? У меня поломка. Откуда я знаю какая. Стоим мы. Да, тут еще старики бузят. Пытаются из машины выбраться. Приезжайте. Приедете? Конец связи. - Приедут? - Приедут. Скоро. - Ну, тогда давай полезай в багажник. Не тяни время. - Вы что это, мужики, - серьезно? - спросил пленник, показывая глазами на маскхалаты, на пулемет. - Что серьезно? - Ну, в смысле воевать? - Воевать-то? Серьезно. Серьезней некуда. Давай лезь! Бандит пожал плечами и, не сопротивляясь, полез в багажник. Кажется, он начал понимать, что в багажнике, в обнимку с трупом, сейчас безопасней, чем в лагере. - Эй, погоди. - А что такое? - Ты кляп заглотить забыл. Бандит послушно раскрыл рот. Фраза о кляпе была последней произнесенной разведчиками. Больше они не говорили. Потому что действовали. - Ты с правой стороны. Я с левой, - показал Семен. - Действуем по моему сигналу. По обе стороны дороги, почти одновременно, разведчики подошли к двум березам и, подкопавшись под корни со стороны леса, заложили в ямки по одной противотанковой гранате. Подвязав к предохранительной чеке длинные шнуры и протянув их через ветки, они залегли подальше от деревьев, но поближе к дороге. - Ку-ку. Ку-ку... - близко прокричала кукушка. - Ку-ку. Ку-ку... - ответила ей другая. Засада была подготовлена. Дело оставалось за дичью. Ворота лагеря со скрежетом открылись, выпуская "рафик". - Они что, сухорукие, что не могли со стариками справиться! - возмущались бандиты, в спешном порядке мобилизованные на помощь своим неудачливым коллегам. - Два бугая с пистолетами просят защиты от выживших из ума пенсионеров! Когда это было? - Да ладно ты, сейчас по-быстрому управимся и домой. - Тебе хорошо говорить, а я сегодня часа не спал. А вечером снова на крышу! На хрена мне это надо, за других их работу делать. "Рафик", мягко покачиваясь, несся по узкой дороге. С минуты на минуту должна была показаться заглохшая машина. Но так и не показалась. "Рафик" заметил Анатолий и, отсчитав нужное количество секунд, дернул за шнур. В двадцати метрах от него предохранительная чека выскочила из своего гнезда, боек ударил в капсюль. В течение нескольких секунд ничего не произошло. В течение нескольких секунд горел запал. Потом раздался взрыв. Даже не очень громкий, потому что основная сила и основной звук ушли под корни и в землю. Дерево вздрогнуло, качнулось и, медленно наклоняясь и все увеличивая скорость, стало падать. Дерево обрушилось поперек дороги перед самым бампером резко затормозившего "рафика". Несколько секунд машина была неподвижна. Видно, водитель никак не мог прийти в себя. Но потом мотор взвыл, и "рафию" стал разворачиваться, тыкаясь то задом, то носом в близкие кюветы. Когда он почти выправился, когда путь назад был свободен, раздался еще один глухой взрыв и еще одно дерево, оседая, устремилось вершиной к дороге. Путь был заблокирован с двух сторон. Ни вперед. Ни назад. Именно так разведчики во времена своей молодости останавливали вражеские колонны или отсекали часть ее. "Рафию" замер в ловушке. Не было слышно даже шума мотора. Прошла секунда, другая, третья. Пауза затягивалась. Немцы, надо отдать им должное, действовали пошустрей. Либо сразу и без раздумья врубались в завал, пытаясь пусть даже ценой разбитой машины перескочить его с ходу или сдвинуть в какую-либо сторону. Либо разом выскакивали в двери и выбитые окна, забрасывая обочины гранатами. Многие погибали, но кто-то прорывался. Немцы были вояки. Эти - просто бандиты. Эти не хотели рисковать шкурами и не хотели портить машину. У них не было фронтового опыта. Они не привыкли быть в роли загнанной в ловушку дичи, они всегда играли роль волков. Которых было больше, и которые были лучше вооружены, и жертвы которых всегда были заведомо слабее. Отсутствие отрицательного опыта сослужило плохую службу бандитам. Они ждали, уступая невидимому врагу инициативу. Наконец дверца открылась. Осторожно оглядываясь, высунулась одна голова и рука с зажатым в ней пистолетом. Тихо. Человек встал на асфальт. Потом лег. Заполз под днище машины. Полежал. Потом что-то сказал. Вслед за ним из салона выполз еще один боевик. И еще один. Один подполз к завалу. Потом вернулся обратно к машине. Тихо. Ни выстрела. Ни шороха. Только птички поют. Один бандит вылез из-под машины, другой. Немец не вылез бы никогда. Немец лежал бы до ночи. Пусть даже по уши в грязи. Наконец появился водитель и сидевший с ним рядом боевик. Кажется, старший. Машина осталась пустой. Анатолий прижался щекой к ложе пулемета. То же самое, был он уверен, сделал и Семен по ту сторону дороги. Осталось лишь дождаться еще одного бандита, замешкавшегося под машиной. Анатолий понимал, что действует не по правилам, что стрелять надо было сразу. Но эти тоже действовали против правил. Они вставали, ходили, ничего не опасаясь. Наверное, они решили, что деревья повалил ветер. Оба, одновременно и одинаково, но с двух сторон. Или подумали, что это кто-то балуется. Или ничего не подумали. Просто не хотели подумать. Просто отвыкли тем местом, которое думает, трудиться. Они не были готовы к войне и представить не могли, что на их территории может случиться что-то более серьезное, чем скоротечная мафиозная перестрелка. Раз она не возникла до сих пор, значит, ее не будет вовсе и все это происшествие исчерпывается этими двумя рухнувшими деревьями. Их нужно было убить раньше. Но удобнее было теперь. Выковыривать их по одному из-под машины было долго и рискованно. Теперь осталось дождаться только одного. Но не пришлось. Из-за кустов, мыча и жестикулируя связанными руками, вывалился заточенный в багажнике иномарки пленник. Черт его знает, как он выбрался. Но выбрался. И даже дошел до дороги. Бандиты вскинулись и тут же захохотали, наблюдая его прыжки и ужимки. Они хохотали, еще не видя деталей. Не видя связанных рук и торчащего изо рта кляпа. Они еще ничего не понимали. Когда они увидели кляп, увидели ремни, перетягивающие запястья, когда здраво оценили обстановку - было уже поздно. - Шухер! Братва! - крикнул один. И тут же от кустов дробно, бесконечной очередью застучал "Дегтярев". И чуть ниже тоном, с другой стороны - "ППШ". Деваться бандитам было некуда. Они попали под перекрестный огонь и падали под пулями, летящими с двух сторон. Если кто-то пытался укрыться за машиной с одной стороны - его доставал пулемет, если перебегал на другую - автомат. Итог был один - пуля в грудь или голову. Побоище длилось секунды. Только один бандит сумел избежать расправы, тот, что не успел до конца выбраться из-под "рафика". Он выполз наполовину и, заслышав выстрелы, тут же занырнул обратно. - Ушел, гад! - досадливо выругался Анатолий, передергивая затвор "Дегтярева". В магазине оставалось еще по меньшей мере треть патронов. - Успел-таки. Теперь выцарапывай его оттуда. Заразу. Теряй время. Башкой рискуй. Теперь пулемет был бесполезен. С такой дурой много не набегаешь. В ближнем бою проще было управляться с автоматом. Анатолий еще раз посмотрел на машину через прорезь прицела и, завалив ствол пулемета книзу, дал длинную, до полного истощения магазина, очередь. "Дегтярь" застучал, подпрыгивая сошками над землей. Пули просвистывали над самым асфальтом, впивались в колеса. Зашипели пробитые шины. "Рафик" осел на все четыре колеса. Тишина. Теперь нужно было выбираться из окопа. Нужно было выходить в открытое всем ветрам и пулям поле. Анатолий тяжело вздохнул и пополз к обочине. Полз долго, потому что живот мешал, коленки и локти до земли не доставали. - Отожрался, паразит, на персонально-пенсионных харчах! Раздобрел, как квашня в кастрюле. Того и гляди, из штанов через край закапаешь! - костерил сам себя Анатолий. - Сколько раз хотел на диету сесть, спортом заняться. Все откладывал. Все с понедельника хотел начать. А теперь понедельника можно и не дождаться. Прострелят задницу к чертовой бабушке! Остановился возле последних кустов. Затих. И под "рафиком" бандит затих. Если, конечно, жив. Может, его задело последней очередью? Может, он уже того? Анатолий бесшумно отстегнул от пояса саперную лопатку и, замахнувшись над самой землей, забросил ее в траву. В сторону зашуршавшей, сдвинувшейся листвы от "рафика" ударил одиночный выстрел. Жив, подлюка! Лежит за колесом и бдит. Обзор у него хороший, ничего не мешает, вокруг чистый, если не считать тел погибших бандитов, асфальт. И стреляет, кстати, прилично. Куда надо. Пулю почти в лопатку влепил, хотя бил на звук. И экономно. Патроны бережет. Хочет до вечера отсидеться. До темноты. А по темноте слинять по-тихому. Из леса прокуковала кукушка. "Сколько же мне лет осталось жить?" - автоматически подумал Анатолий. - Ку, - сказала кукушка. "Значит, до первой атаки. Значит, минут десять. Тьфу! Это же Семен!" И снова: - Ку-ку. Ку. "Значит, через полторы минуты". Анатолий засек время. Вытянул из кобуры револьвер. Минута. Еще половинка. С противоположной обочины длинными очередями застрочил автомат. Семен пошел в атаку. Или имитирует ее. Что в принципе почти одинаково. Важно, чтобы укрывшийся под микроавтобусом бандит занервничал. Наблюдать два направления одновременно ему затруднительно. Какое-то в каждый конкретный момент должно быть главным. Здесь важно уловить этот момент. Или создать искусственно. Что и сделал Семен. Не может бандюга не прореагировать на длинную, с одной из сторон, очередь. Испугается он, что именно оттуда сейчас начнется наступление. Очередь оборвалась так же неожиданно, как и раздалась. Пауза. И тут же хлопок выстрела. Анатолий быстро оторвался от земли, выполз на асфальт и, удерживая револьвер в вытянутых руках, перекатился в сторону. Вон он. За задним колесом. Лицом к Семену, спиной к Анатолию. Занервничал. Решил занять более выгодную по линии предполагаемой атаки позицию. Повернулся на мгновение. Затылком. В этот затылок Анатолий и вогнал две пули. Одну за одной. Для верности. Бандит обмяк и застыл на асфальте. И точно так же обмяк и Толя. На прыжок, на перекатывания и на выстрел он использовал последние силы. Теперь он не мог даже встать. Он чувствовал себя глубоко старым и больным человеком, а не удачно отстрелявшимся диверсантом. У него ныла спина, болел живот, которым он ударился об асфальт. И еще его тошнило и очень хотелось в туалет. "Медвежья болезнь у меня, что ли, от перенапряжения случилась?" - думал он. - Вставай, - сказал появившийся из-за машины Семен, забрасывая за спину дымящийся автомат. - Буде лежать-то. Простудишься. - Сейчас, отдышусь только. - Ну, дыши, дыши. Только недолго. У нас еще только полдела сделано. Мы и так из-за этого ковбоя припозднились. Как бы наверстывать не пришлось. - Наверстаем. У тебя случаем но-шпы нет? - Чего? - Но-шпы. Таблетки такие. От спазмов. - Чего нет - того нет. Я как-то не привык на задание лекарства от живота таскать. Разве только перевязочные бинты. Отчего скрутило-то? С перепугу, что ли? - Да ладно тебе прикалываться. Прихватило и прихватило. Сейчас отпустит. Через минуту. Все равно я сейчас не боец. Передышка нужна. - Ладно, страдай. Одна минута в запасе у нас есть, - согласился Семен, присаживаясь на труп лежащего рядом бандита. - Здорово все-таки мы их... - Ничего здорового. Я себе чуть пузо до кишок не истер, пока по лесу ползал. - Зато другое место не зацепил. Потому как оно в глубине оказалось... - Ладно, хватит зубоскалить. Засекай время. И закурить дай. Если есть. - Ты же курить бросил. - Я думал, и стрелять бросил. А видишь, как вышло. Давай не жмись. Не пайковые. Потом прикупишь. Если живым останешься. Так они и курили. Один лежа навзничь на асфальте. Другой сидя на теле поверженного им врага. Курили и смотрели, как дым поднимается с кончиков сигарет вверх. Бой еще не был закончен. Бой еще был впереди.

Глава 24

Сан Саныч долго не возвращался из небытия. А когда вернулся, увидел все то же самое: комнату, своего безразлично стоящего в ожидании дальнейших событий палача, свою кровь на полу и испуганно жмущихся к стене и друг к другу ребенка и женщину. - Три минуты, - сказал палач, посмотрев на часы. - Ты крепкий старик. Другие, моложе, после такого удара по пять минут пластом лежали. Это были первые слова бандита после начала знакомства. Полковник уж, грешным делом, думал, что он немой. Кажется, палач зауважал свою жертву. Как очень крепкую боксерскую грушу. - Будем продолжать? Снова удар по разбитой, растерзанной плоти. Не по коже уже - по кровавому мясу. Снова детский крик. Но более слабый. Но более безнадежный. - Убери их! - простонал Сан Саныч. - Не было указаний. Удар. Еще удар. Еще. - Сан Саныч, скажите им. Скажите, - тихо начала подвывать женщина. - Они же вас убьют. Все равно убьют. А потом нас. И все громче. Громче. Громче... - Скажите, Сан Саныч. Скажите-е-е! Удар. Удар. Падение на пол. Хоть бы женщина замолчала. Или палач сдох. Трудно так-то, и по корпусу, и по нервам одновременно. Удар. Вдруг далекие, один за другим, глухие взрывы. И еле слышная стрекотня автоматов. Звуки боя. Откуда они? Голоса, топот во дворе. В дверь заскочили боевики. - Что там? - спросил Седой. - Сами ни черта понять не можем. Похоже, что-то с нашими приключилось. Шеф велел готовить еще одну машину. А остальным быть начеку. В общем, общий сбор. - Всех? - Всех, кроме тебя. - А мне что делать? - Шеф сказал, то же, что и делал. Один-то справишься? - Справлюсь. Не впервой. - Ну, тогда мы пошли. - Валяйте. - Да, он еще просил передать, - посыльный придвинулся к Седому, зашептал ему что-то на ухо, косясь в сторону заложников. - Всех? - переспросил Седой. Посыльный снова что-то зашептал. - А как я пойму? - Поймешь, - ответил уже на ходу бандит. Дверь захлопнулась. Седой еще с минуту постоял у зарешеченного окна, затем подошел к Сан Санычу. - Передохнул, что ли? Ну тогда поехали. Удар. Падение. Удар. Бить стал более жестко. Без боязни что-нибудь сломать. Значит, получил добро на ликвидацию. В случае чего. А что это в "случае чего"? И что это за стрельба? Милиция прорывается? Или ветераны умудрились вырваться, когда их сюда везли? Но кто им тогда дал оружие? Удар. Удар. Помутнение сознания.

Глава 25

Михась с Борисом подбирались к лагерю с юга. С противоположной от ворот и от места боя стороны. Они бежали трусцой. Потому что на большее были не способны. Они старались успеть к контрольному сроку в намеченную для атаки точку. Но не успевали. Им бы лет по сорок да килограммов по десять скинуть - они бы три раза туда-сюда успели обернуться. А так и одного много. - Стой! - просил Михась. - Стой, сил больше, нет. Сейчас задохнусь! - Пельмешки, поди, по воскресеньям есть любишь? И пивко после баньки? - И пивко. Чтоб ему прокиснуть, - соглашался Михась. - И курево? - И курево. - И бабы? - И бабы... Тьфу на тебя. Какие бабы? Какие, к ляху, бабы при моих-то болячках? Для меня теперь самая интимная процедура, связанная с женщиной, - очистительная клизма в задний проход. Уф. Загнал ты меня совсем. Ноги не поднять. - Не прикидывайся паралитиком. Нам еще метров восемьсот бежать. - Убийца! И притом садист! - Давай, давай отдирай задницу от пенька. Пока она корни не пустила. Шевелись помаленьку! - Сколько мы от графика отстаем? - Три минуты. - Так что ж мы сидим? - Это не мы сидим. Это ты сидишь. - Я уже не сижу. Я уже бегу, - сказал Михась, с трудом поднимаясь на ноги. - Какой там мировой рекорд в беге на длинные дистанции для спортсменов в категории свыше семидесяти пяти лет? - Час. Если от постели до сортира и обратно. И если без утяжеления - без полной "утки" в руках. - Тогда я чемпион. Причем с утяжелением, - сказал Михась, показывая на болтающийся на шее автомат. - Ходу! До забора добрались быстро. Раза в два быстрее, чем это бы смог сделать садовый слизняк, а улитки - так и впятеро. Забор был высок. Забор поднимался к небу, как высочайшая вершина мира Эверест. Его вершина терялась где-то там, в далеких облаках. - Ну что, через верх? - предложил Борис. - Через верх? Здесь где-то есть лифт? Грузовой, - в свою очередь спросил Михась. - Предпочитаю пресмыкаться. Я не горный баран. И вообще не баран. Борис со вздохом отстегнул от ремня саперную лопатку. - Рожденный ползать... Подрывались в две лопатки с возможно большей скоростью. Хорошо, что почва была мягкая, без камней и глины. - Ну, мы прямо стахановцы в забое! - восхитился Михась вырытым лазом и скоростью, с которой он был сделан. - Это еще не забой. Забой нас ждет впереди. По ту сторону забора, - усмехнулся Борис, натягивая на лезвие лопаты брезентовый чехол. - Давай заныривай, Стаханов. По территории лагеря передвигались где ползком, где короткими перебежками. - По-пластунски! - шипел сзади Борис. - Не отсвечивай кормой! Тебя за километр видно. Как башню тяжелого танка. - Что? - переспрашивал Михась. - Задницу, говорю, опусти. Ниже! Еще ниже! - Не могу ниже. У меня живот. - Так отрежь его! Понажрали животы и туда же - в разведку. - Ладно тебе ворчать. Ты себя не видишь. - Тогда давай в рост. Один черт, размеры те же. Что вдоль, что поперек. Дальше шли молча. С приготовленными к бою автоматами. Один проскакивал вперед, занимал оборону за каким-нибудь случайным укрытием. Другой преодолевал опасный участок под его прикрытием. Палец вперед - бросок метров десять. Палец вверх - "внимание". Осмотр прилегающей местности. И новый бросок. Ветераны спешили. И все же они не успели. Раздались два, один за другим далеких взрыва и стук автоматных очередей. Потом недолгая пауза и голоса и топот выбегающих на улицу бандитов. - Что это? Что случилось? - недоуменно спрашивали они друг у друга. - Может, с нашими что? Все-таки они были дилетантами - обыкновенными гражданскими людьми, случайно получившими в свое распоряжение оружие. И реакции их были сугубо гражданскими. Они вначале подозревали опасность, потом дискутировали о том, что следует предпринять, и лишь потом это предпринимали. Долго и неповоротливо. На что и был, при разработке операции, расчет. Именно эти бестолковые дискуссии, сомнения и импульсивные и, значит, хаотичные сборы давали столь необходимую ветеранам временную передышку. Профессионалы в подобной обстановке действовали бы по-другому. Любое происшествие в зоне нахождения своих товарищей они истолковали бы как опасность и вначале загрузились бы в транспортное средство, а потом на ходу стали обсуждать план дальнейших действий. Таким образом они выиграли бы не одну минуту. Но для подобных реакций на опасность надо быть разведчиком. Надо уметь думать вначале о спасении жизни своих друзей, а потом о собственной. Надо быть готовыми к самопожертвованию. Быть готовыми к мгновенному, в любую секунду, бою. Бандиты не были разведчиками. Они не были готовы к бою. И уж тем более к самопожертвованию. Они кричали, вместо того чтобы действовать. - Надо поехать посмотреть! - Куда ехать? А если там засада? - А если засада - их перебьют. - А если ехать, ничего не выяснив, - перебьют нас. - А как выяснить, если не поехать? - Ну, не знаю... Подождать, пока они приедут. - Кто приедет?! Покойники? - Что вы все орете? Идиоты! Включите рацию на прием! - Алле! Алле! Серый! Ответь. Серый! Мать твою! Что у вас случилось? Ответь. Серый! - Ну что? Отвечает? - Да заткнитесь вы наконец! Ничего ж не слышно! Алле. Серый! Отвечай! Серый! Молчит! - Может, их перестреляли всех? - Шутишь? Их пятеро! Как их всех перестрелять? - Надо ехать. Надо. - Надо разобраться, прежде чем ехать... Гомон, как в женском отделении бани при отключении воды. И лишь один, покрывший прочие, хладнокровный голос. Голос шефа. Голос депутата. - Хватит трепаться! Хватит предполагать! Трое в машину - и туда. Ты, ты и ты! Подъезжать аккуратно. В драку не лезть. В случае опасности немедленно возвращаться. При вооруженном нападении - дать нам знать по рации и принять бой. - А если это милиция? - Если бы это была милиция - мне бы сообщили. Скорее всего это старички бузят. Сбежал, наверное, кто-нибудь. Вы там с ними поосторожней. Они мне мертвыми не нужны. Они мне живыми требуются. - А взрывы? - Вот вы на месте и разберетесь. Все ясно? - Что тут неясного? Все ясно, - не очень радостно ответили бандиты и пошли, на ходу вытягивая из карманов пистолеты. - Куда ж вы сразу в машину? Со своими хлопушками. Автоматы возьмите. Мало ли что там. Всем прочим разобрать оружие и быть готовыми к срочной эвакуации. Сбор в гараже. По двору лишний раз не шнырять. Один - на крышу в охранение! Все! Базар кончился. Каждый получил четко сформулированную задачу. Не вовремя вылез шеф. Ох, не вовремя. Все карты ветеранам спутал. Весь расчетный резерв времени сожрал. А так все хорошо начиналось... До рубежа атаки Михасю и Борису оставалось еще сто метров. - Опоздали! - показал пальцами Борис. - Теперь ничего не получится. На крыше часовой. Теперь незамеченными не пробраться. - Согласен, - кивнул Михась. - Надо часового, - палец вверх, - убирать, - ладонью поперек горла. - Иначе, - качанье головой, - не прорваться. И такой же, жестами, ответ. - Как? С нашими животами на крышу не взобраться. А наружная лестница одна! - Может, из автомата? - Нет, все услышат, сбегутся. Надо по-тихому - ножом. - Тогда внаглую. Я шумну с задней стороны, а ты по-быстрому наверх. - Опасно! - Один черт, хоть так, хоть так рисковать. - Ладно. Попробуем. Начало через двенадцать минут. По моему сигналу. Согласно кивнули. И тихо и молча разошлись.

Глава 26

- Все, больше тянуть невозможно! - сказал Семен. - Все резервы вышли. У нас девять минут до контрольного срока. К тому же, не дай Бог, гости нагрянуть могут. - Нет, гостям рано, - возразил Анатолий, поднимаясь и собирая оружие. - Так быстро они сориентироваться не смогут. Пока стрельбу услышат, пока лясы поточат, пока радиостанцию потерзают, пройдет добрых пятнадцать минут. А надо еще оружие разобрать - не таскают же они постоянно при себе автоматы, решить, кто поедет, кто останется, кто в охранение пойдет. И еще машину из гаража выгнать. А в ней, как всегда, бензина не окажется... Это еще минимум полчаса. Немцы на что дисциплинированные и легкие на подъем были, и то меньше двадцати минут не собирались. А здесь наши совковые бандиты. Они вообще могут никуда не тронуться - передерутся, кому первому под пули лезть. - Тебя послушать, так нам вообще можно никуда не двигаться - спать лечь. - А что, хорошая идея. Я бы лег. - Ты бы где угодно лег. Дай возможность. Я бы, может, тоже лег, кабы меня внучка не торопила. - Да ладно тебе злиться. Дополнительных пять минут у нас при любом раскладе есть. Должны успеть. Еще, помяни мое слово, перед воротами ждать придется. Анатолий ошибался. Дополнительных пяти минут у них не было. Потому что в их расклад вмешался еще один игрок. Очень сильный игрок. Шеф. - Давай выгоняй машину. А я этих поближе подтащу. - Ты там выбери кого полегче. И почище. - Чистоплюй ты, Толя. И еще сачок первостатейный. - Не сачок, а практик. Много мне радости на коленях какого-нибудь бугая под сто килограммов весом держать. Я женщин-то за всю жизнь туда свыше пятидесяти килограммов не усаживал. - Ты их вообще давно никуда не усаживал. Кроме как рядом на скамейке. Иномарка выскочила на шоссе. Остановилась подле груды трупов. - Давай первого. Только кого-нибудь пощуплее. У меня руль перед брюхом, - сказал Анатолий. Семен подтащил тело под руки к машине, приподнял, прислонил к кабине, а потом перевалил на переднее сиденье, на колени Анатолию. - Это тот, что полегче? Ну спасибо. - Они все одинаковые. Все качки. Этот самый щупленький. Рулить-то не мешает? - Что за идиотские вопросы? Конечно, мешает. Ни вздохнуть, ни повернуться. Не мешала бы семнадцатилетняя девочка. Живая. - Ладно, не ворчи, пять минут как-нибудь потерпишь. - Как же - потерпишь! С него еще и кровь капает! Не мог подобрать что-нибудь почище. - Ну тогда иди и сам выбирай! Не в магазине, чтобы каждый труп примерять. - Ладно, не бухти. Давай поторапливайся! Совсем старыми стали бойцы. Совсем ворчунами. И то не устраивает. И это. Семен взял еще одно тело, подтащил и завалил на переднее, рядом с водителем, сиденье. - Готово! - Наклони его к дверце и ремнем пристегни. И глаза открыть не забудь. А то он совсем как неживой. Разведчики играли в маскарад. Рассаживая перед ветровыми стеклами мертвецов, они предполагали усыпить бдительность оставшихся в лагере бандитов. Они хотели выиграть несколько секунд, которые потребуются тем на то, чтобы понять, что сидящие на переднем сиденье иномарки люди - мертвы. Бандиты увидят въезжающую в ворота машину, различат знакомые лица и не поднимут оружие. И наверняка выйдут, чтобы узнать у приехавших, что с ними такое приключилось. Машина подъедет к гаражу. Бандиты придвинутся ближе. И в это мгновение ударят автоматы. Ударят с двух сторон. Из иномарки и с тыла, где должны будут находиться Михась и Боря. И случится это ровно через шесть минут. В заранее условленное время. Главное, чтобы вторая десантная пара успела выйти на исходный рубеж. - Поехали? Машина медленно двинулась вперед. Набрала скорость. Вильнула в сторону. - Черт, ничего не вижу из-за его башки, - пожаловался Анатолий. - Езжай помедленней. Лучше позже приехать, чем приехать в кювет, - посоветовал Семен. Он сидел сзади и набивал патронами пустой пулеметный диск. - На хрена тебе "Дегтярев" сдался? Мы одними автоматами обойдемся, - удивился наблюдающий за его действиями в зеркало Анатолий. - Лучше бы моего балбеса придержал, чтобы он не елозил. - У каждого своя работа. А оружие должно быть в порядке! Всегда. - Тебе бы не подполковником в отставке, тебе бы в действующей старшиной быть. Солдафон! - Ты не отвлекайся. Сиди - и рули. На пару с помощником. С минуту ехали молча. Пока не показалось идущая навстречу машина. - Машина, - сказал Анатолий. - Какая машина? - Встречная. - Какая может быть встречная машина? Здесь больше никаких дорог нет! - Ну, значит, их машина! - Мать твою! Как же они успели?! - Успели, нас не спросили. - Может, проскочим мимо? - Как же, проскочим, если они за нами едут! Не разминуться нам. Как в песне! Я торможу! Иномарка встала. На заднем сиденье клацнул затвор автомата. - Что дальше будем делать? - Ничего. Приветствовать. Как положено после долгой разлуки. Помаши им рукой. - Какой рукой? Ты что, сдвинулся? - Да не своей. Его рукой! Анатолий, закрутив ручку, опустил стекло. Схватил труп за рукав и, приподняв руку, слегка высунул ее в окно. - Кажется, Витек, - сказал водитель встречной машины. - Где? - На водительском сиденье. - А что он за баранкой делает? Он же рулит как сапожник. И почему не на "рафике"? Где "рафик" - то? - Это ты его спроси. - А рядом кто? - Кажется, Серый. Точно - Серый! Видишь, он вперед подался. Что-то они вялые какие-то. - Ну-ка, подъезжай поближе. Мы с ними потолкуем. - Сейчас подъеду. Да убери ты автомат. Семен отпустил безжизненное тело Серого, и он отпал от ветрового стекла обратно на сиденье. - Что ж они, сволочи, не могли по рации с нами связаться. Заставляют машину гонять! Ну, задаст им шеф... Машины поравнялись. Борт в борт. - Эй, Сема, вы где пропадали? - закричал водитель. И тут же: - Это не Сема... Мужики, они убиты! И сразу же длинная дробь автоматной очереди. И брызги разлетающегося стекла. И встречная дробь. И смачные шлепки пуль в тело. Крепкие оказались бандиты. По крайней мере один. Успел в последний момент сориентироваться, взвести и пустить в ход автомат. Секунды длилась автоматная дуэль. "АКМ" замолчал первым. "ППШ" стучал еще секунд десять, пока не лязгнул пустой затвор. Тишина. И сизый пороховой дым. Абсолютная тишина. Мертвая тишина. - Как ты? - напряженно спросил, боясь не услышать ответа, Анатолий. - Живой? - Вроде живой. Хотя, кажется, немного зацепило. А тебя? - Вроде нет. Меня "напарник" спас. Прикрыл своим телом. В него раза два точно попало. - Ну вот видишь, а ты его на коленки сажать не хотел. Девку требовал. - Да, девка была бы похуже. Потому что поменьше. Кажется, я пересмотрю свое отношение к стокилограммовым мужчинам. Чем-то они мне стали симпатичны. Ну что, вылазим? - Вылазим. Ой, нет, не могу. - Ранен? - Да. В ногу и еще, кажется, в плечо. Я же говорю - зацепило. - Не двигайся. Я помогу, - приказал Анатолий, скинул с колен мертвеца и, освободившись, встал с сиденья. Вначале он подошел к встречной машине. Аккуратно подошел, со взведенным в боевое положение револьвером. В салоне, в лужах еще парящей крови лежали бандиты. Мертвые. Все. Анатолий сильно ткнул каждого стволом револьвера. Он не любил случайностей, не любил подлые выстрелы в спину. Нет, все в порядке - мертвее не бывает. За тылы можно было не беспокоиться. Среди мертвецов, залитая кровью, валялась рация. Мигающий индикатор показывал, что она работает. Анатолий поднял ее и переключил на прием. - Эй, что там у вас случилось? Какая машина? Что за стрельба? Отзовитесь! Вы слышите нас? Это было плохо. Это было очень плохо, что рация была включена. До последнего мгновения она транслировала все, что происходило в машине. Теперь там, в лагере, наверняка догадались, что случилось худшее. Что посланные в помощь бандиты попали в засаду. Теперь они будут настороже, и вряд ли удастся проскочить за ворота безнаказанно. Эффект неожиданности утрачен. Анатолий выключил радиостанцию и вернулся к иномарке. Семен, лежа на заднем сиденье, скрипел зубами. Шок начинал проходить. Взамен него приходила боль. - На что жалуется больной? - попробовал пошутить Толя, но, увидев густо сочащуюся по плечу и ноге товарища кровь, замолк. - Ладно, закатывай штанину, будем смотреть. - Погоди штанину. Скажи, как там в машине? - Хреново в машине. Эти все трупы. Но рация работала на передачу. - Вот так-так. Получается, они обо всем узнали, что называется, из первых уст? - Получается так. Если не еще хуже, - ответил Анатолий, осторожно ощупывая раны. - Ох! - не сдержавшись, вскрикнул Семен. - Больно? - Приятно. Ты лучше скажи, кость задета или нет? - Нет, кажется, повезло. Только мышцы. Если потерпишь, скажу точнее. - Давай злодействуй, - кивнул Семен, стискивая челюсти. И Анатолий, и Семен много на своем веку видели ран. Огнестрельных в том числе. Опытом наблюдения растерзанной плоти они обладали ничуть не меньшим, чем квалифицированные хирурги. И диагнозы ставили не хуже. - Ну? - Нормально. Считай, в кальсонах родился. - Почему в кальсонах? - Потому что в ногу попало. А плечо так - царапина. Через пару деньков заживет. Теперь еще немного потерпи. Бинтовать буду. - Погоди бинтовать. Не до медицины сейчас. В лагерь тебе надо. Немедленно. Там наши наверняка на исходные вытянулись, если мы... - Семен осекся. - Если ты не прибудешь к назначенному сроку, их могут прищучить. Тогда им никакие бинты не помогут. Время на секунды пошло. - Ты же кровью истечешь. - Не истеку. Сам перебинтуюсь как-нибудь. Мужиков спасать надо. Ты, если хочешь мне помочь, дело быстрее доделай. Если они по моей вине погибнут, моя жизнь спасенная мне же поперек горла встанет. Действуй. - Как же я тебя оставлю? Одного. Здесь. - Как раньше оставляли. Когда на задание шли. Дело важнее. Ты же меня не насовсем оставляешь. Управишься - на обратном пути подберешь. Не первый раз. - Ладно. Тогда я по-быстрому отстреляюсь и обратно. Где-нибудь через часик. Дотерпишь? - Дотерплю. Делов-то - две сквозных дырки. - Ну, тогда держись! Анатолий осторожно вытянул раненого товарища из машины и волоком оттащил до ближайших деревьев. Прислонил головой к стволу. - Все. Не тяни время. Оставляй меня здесь. Мне здесь нравится. Пейзаж здесь хороший. - Вот бинты. Вот вата. Если не хватит - рви исподнее. Ну я пошел? - Погоди. Оружие притащи. Автомат мой. И гранату. - Зачем тебе оружие? Ты на бюлютне. - Без оружия я не могу. Без оружия я оставаться не согласен. Мало ли как у вас там сложится... Анатолий сбегал к машине, принес все лишнее оружие. - Вот теперь хорошо, - сказал удовлетворенно Семен, поглаживая свой автомат. - Теперь иди. Анатолий развернулся и резко шагнул прочь. Словно какую-то черту переступил. - Толя! - крикнул вдогонку Семен. - Что? - Вы поосторожней там. С внучкой. И сами тоже. - Ладна. Не дрейфь, не впервой! Прорвемся! - ответил Анатолий, отворачиваясь. Прошел шагов десять и снова обернулся. Семен, чуть приподняв корпус и стараясь не застонать от боли, запихивал под себя гранату. Как на фронте. Не желает живым в руки врага попадать. А граната-то - противотанковая. Как раз по его нынешним габаритам. Смешно. И страшно. В машине за баранкой Анатолий успокоился. И постарался забыть о Семене. Теперь, когда решение было принято, оглядываться назад было нельзя. Семен сам взял на себя заботу о себе. Анатолию надо было думать о будущем. Об очень скором будущем. Он остался один. Старый план - лихого подъезда к гаражам - теперь исключался. Доехать до них ему не дадут. Расстреляют на дальних подступах. Единственно, что он мог реально сделать, - это заблокировать ворота. Закрыть единственный путь преступникам к отступлению. И держать его до тех пор, пока зашедшие с тыла товарищи не довершат дело. Или пока не довершат дело бандиты. Без альтернатив. Держаться сколько возможно. Держаться до конца! Ворота Анатолий проскочил с ходу. Но проезжать далеко не стал. Свернул на обочину и задним ходом сдал к воротам, поставив машину поперек дороги. Быстро выскочив в открытую в сторону леса дверцу, он вытащил оружие и, пригибаясь и прячась за машиной, неуклюже прыгнул к забору. Дальше он продвигался ползком, скрываясь за кочками и нагромождениями мусора, стараясь выбирать маршрут через ямы и другие понижения рельефа. Было очень важно, чтобы противник раньше времени не распознал его огневой рубеж. От гаражей доносились чужие крики. Потом ударил первый выстрел. Нервничают. Наугад лупят. Это хорошо, что наугад. И что нервничают. Нервный противник безопасней выдержанного. Эмоции упреждать легче, чем трезвый расчет. До начала по-настоящему активных действий Анатолий успел оборудовать три примерно равноценных позиции. Одна - за густо поросшим травой и кустарником бугорком. Другая - в глубокой, напоминающей воронку ложбинке. Третья - за навалом бетонных плит. Если их использовать попеременно, то возможно создать иллюзию присутствия нескольких бойцов. Что может на некоторое время остудить пыл наступающих. Главное, быстро и незаметно перемещаться из одного убежища в другое. Насчет незаметно Анатолий не сомневался - предполагаемый путь он на скорую руку замаскировал с помощью случайных веток, мусора и травы. А вот что касается быстро - это вряд ли. На каждой позиции вспомнивший уроки фронта разведчик оставил какое-нибудь оружие и запасные патроны. Справа - винтовку, слева трофейный "АКМ". В центре, до упора расставив сошки, поставил пулемет. Не зря Семен набивал патронами диск. Как в воду смотрел! С собой Анатолий таскал только "ППШ" и револьвер. Личное оружие должно быть лично с ним! От гаража постреливали все более часто. "Ничего. Четверть часа продержусь точно. А там наши подоспеют, - подумал Анатолий. - А если не подоспеют?" Тогда его обойдут с флангов и тыла и пристрелят, несмотря на три стрелковые ячейки. Следить за всеми четырьмя направлениями он не в состоянии. Нет у него соседей справа, соседей слева и стратегического резерва в ближнем тылу. Один он. Как тот воин в поле. Но об этом лучше не думать. И вообще лучше не думать о том, "что если вдруг". Бой покажет. Есть доверенная тебе позиция - за нее и держись. Хоть руками, хоть ногами, хоть еще чем. Назад - ни шагу! Вцепись - и не отпускай. Пока не последует другой команды. А что там делают соседи справа и слева - не твоего рядового ума дело. Ты отвечаешь за то - за что отвечаешь! Только так можно удержать свою стрелковую ячейку, свой окоп, свой фронт. Только так можно выиграть войну! Когда первая пуля ткнулась позади позиций в бетонную стену забора и спустя мгновение, в метре от нее, еще одна, разведчик понял, что хаотичная, с целью успокоить собственные расшалившиеся нервы, стрельба закончилась. Началась разведка боем. Теперь они, нащупывая не видимое им пока укрытие, будут равномерно обстреливать площади. Будут провоцировать его на ответный выстрел. Примитивная, действующая только на сопливых новобранцев тактика. Его такой не взять. Пуганые! От отдельных, просвистывающих мимо головы пулек в обморок не падаем. Но осадная тактика длилась недолго. Видно, кому-то она не понравилась. Стрельба стихла и тут же, минуты не прошло, набрала обороты. Похоже, готовилась атака. Разведчик, слегка высунувшись из укрытия, осмотрелся. Две группы по два человека, пригибаясь к земле, перебегали от укрытия к укрытию. Еще двое, не жалея патронов, поливали местность в направлении их наступления. На этот раз бандиты действовали довольно умело. Поди, в армии научились. Вспомнили с перепугу преподанные им на срочной службе науки. Теперь молчать было бессмысленно. Помолчишь так пяток-другой минут, позволишь им дойти до забора и уже навек замолкнешь. С пулей в сердце. Разведчик передернул затвор "Дегтярева" и, выцелив идущего дальше всех, нажал на курок, отсекая короткую очередь. Пулемет вздрогнул, выплюнув три патрона. Бандит упал. Остальные ответили истерически длинными очередями. Первая жертва далась легко. Другие такого подарка уже не преподнесут. Другие будут бояться. Враг выказал свой характер и свое логово. Теперь можно было не стесняться. Разведчик передвинул пулемет и тремя короткими очередями пробил колеса у застрявшей в воротах машины. Для лучшего сцепления с грунтом. И еще одним выстрелом - бензобак. На всякий случай. На случай, если кто-то захочет прорваться через ворота. Машина загорелась черным чадящим пламенем. Потом дал длинную очередь в сторону наступавших и переполз на другую позицию. Контрольное время давно минуло. А подмоги все не было. Подмога запаздывала. Пока силы наступающего противника молотили грунт вблизи первого укрытия, разведчик выцеливал их из другого. Выцеливал с помощью винтовки. Старого образца. Он любил эту безотказную, хотя и неуклюжую винтовку. Она позволяла попадать туда, куда хотелось. И попадать издалека. "ППШ" - лупил по площадям. Наудачу. Вдруг из десятка выпущенных пуль одна попадет в цель. Он был годен только для ближнего боя. Где важно в единицу времени выпустить как можно больше зарядов. Бандиты все более увлекались стрельбой. Все чаще высовывались из укрытий. То одна, то другая макушка показывалась из-за камней и кочек. Но быстро скрывалась назад. Разведчик не спешил. Он хотел бить наверняка. Пустой выстрел только напугал бы наступавших, загнал бы их обратно за препятствия. Вытащить их оттуда повторно было бы затруднительно. Может, тот, что слева? Нет, слишком быстро заныривает обратно. Справа? Очень неудобно лежит. Центральный? Пожалуй, он. Самый беспокойный. Самый невнимательный. А может быть, самый отчаянный. Отчаянные всегда первыми попадают на мушку. Снова приподнялся. Завис на секунду. Опустился. Опять поднялся. Закрутил во все стороны головой, разыскивая соседей. Кажется, даже что-то закричал. Командует? То есть он командир? Пусть даже неформальный. Тогда все как надо. В командира первый выстрел. Старый закон войны. Командир идет за трех рядовых бойцов. Смерть командира дезорганизует вверенное ему подразделение. Тогда только он. Центральный. Разведчик перевел планку прицела на двести метров, тщательно прицелился в кочку, за которой скрывалась облюбованная голова, и задержал дыхание. Когда голова поднялась над поверхностью земли, оставалось только нажать на курок. Выстрел! И голова вначале сильно дернулась назад, а потом безвольно ткнулась в землю. На мгновение стрельба прекратилась. Единственный винтовочный выстрел перекрыл стрекотню автоматов. Перекрыл результативностью. Не тратя ни мгновения, разведчик переполз на третью, пока еще не раскрытую позицию. С нее он стрелял наугад. Для пущей острастки. Попасть в спрятавшегося в укрытии противника из малознакомого, не пристрелянного автомата с такого расстояния можно было только сдуру. За десять минут боя он положил двух противников. Отличный, учитывая его возраст, результат. Сможет ли он подстрелить других, было сомнительно. Если вообще возможно. Только разве при их наглом, в полный рост наступлении. Или уже возле самых позиций, где они неизбежно достанут и его. Первые мгновения боя, когда противники еще не знают друг друга, не знают, кто на что способен, он использовал на сто процентов. Теперь его тактика, его возможности им известны. Теперь их голыми руками не возьмешь. Убив двух врагов, он научил остальных методам борьбы против себя. Тем уменьшив свои шансы на спасение. Он обучил тех, кто хотел его убить. Такова диалектика боя. Тот, кто побеждает, исподволь, своей победой, готовит себе поражение. Еще пять, еще десять минут - и поражение и его смерть станут неизбежны. Единственное, что он может, что постарается сделать, это прихватить с собой на тот свет еще хотя бы одного врага. Спасти бой, спасти его может только помощь со стороны. Но если ее до сих пор нет, значит, ее скорее всего и не будет. Значит, придется биться и умирать в одиночку.

Глава 27

До истечения назначенного времени оставалось лишь несколько секунд. Эти последние секунды были самыми трудными. Потому что возле ворот завязался бой. Самый настоящий, с автоматными и пулеметными очередями. Ветераны не были новичками и умели отличать на слух "ППШ" и "Дегтярева". Что-то у их товарищей не связалось. Вместо того, чтобы прорываться к гаражам, они поставили машину поперек ворот, заткнув единственный выезд из лагеря, как бутылку пробкой. Не выбив ее, из "бутылки" выбраться было невозможно. О том, что заставило их поступить таким образом, догадаться было невозможно. Можно было только принять изменившуюся обстановку как данность. И уже исходя из нее намечать дальнейший план действий. Но какие бы изменения ни претерпели дальнейшие действия, начинать было надо все с того же часового на крыше. Он единственным своим автоматом мог свести на нет любой самый хитроумный план. Его позиция была идеальна во всех отношениях. Секундная стрелка добежала до нужной цифры. Время! Пространство перед зданием пустынно. Все отвлечены боем. Есть шанс проскочить. По крайней мере очень хочется надеяться. Борис сложил ладони лодочкой перед лицом и, напрягая голосовые связки, промяукал котом. Очень натурально промяукал. Так, что если бы здесь поблизости находился настоящий кот, он непременно откликнулся бы. Он и откликнулся. С другой стороны здания. И в то же мгновение часовой на крыше напрягся. Он что-то услышал. Нет, не мяуканье, что-то другое. Скорее всего стук камешка, упавшего на кровлю. Его бросил Михась. Один. Потом другой. Часовой передернул затвор автомата и тихо, прячась за редкими вентиляционными трубами, пошел на звук. Теперь все решали секунды. Борис выскочил из укрытия и в полный рост, не скрываясь, побежал через открытое пространство асфальтовой площадки к лестнице. Он бежал медленно и трудно. Но все же гораздо быстрее, чем думал. Он должен был успеть подняться на крышу до того, как его заметят со стороны. И успеть добраться до часового до того, как он повернется. А это только секунды. И доли секунд. Лестница. И нестерпимая тошнота в горле. Не хватало еще, чтобы его вырвало на подходах к объекту. Первая ступенька. Вторая. Третья. Колет под лопаткой. Отдает куда-то в руку. Сердце? Если сердце, то дело дрянь. Так можно и концы отдать на этой бесконечной лесенке. Десятая ступенька. Одиннадцатая. Нет, надо остановиться и принять валидол. Дурацкая картинка. Более дурацкой придумать нельзя: диверсант в портупее, маскхалате, с автоматом наперевес жрет таблетки валидола! Где и кто мог такое представить? Глубоко вздохнуть. Еще раз. Шаг. Пятнадцатая ступень. Двадцатая. Сороковая. Вот она, крыша. Не высовываться. Не вставать на последних ступеньках в рост, чтобы не нарваться на встречный выстрел в лицо. Посмотреть в предусмотрительно захваченное, приподнятое над головой зеркальце. Где часовой? Как стоит? Все нормально. Далеко стоит. И спиной. Теперь снять ботинки, чтобы случайно ими не громыхнуть. Аккуратно выглянуть. Осмотреться. Вползти на плоскую поверхность крыши. И быстро-быстро, но тихо-тихо, босиком, на цыпочках, пробежать к первому замеченному укрытию. И снова из-за него оглядеться. И снова бесшумно, как порхающий мотылек, переместиться к следующему укрытию. Внимание! Опасность! Так и не нашедший источника шума часовой заскучал, перестал шарить глазами по крыше и окрестностям и, похоже, решил вернуться на свое место. Если он повернется, он обязательно увидит спрятавшегося за случайным выступом, крадущегося к нему диверсанта. Увидит - и выстрелит. Может, выстрелить первому? Но тогда подход с тыла окажется бессмысленной во всех отношениях операцией. Будет утрачено главное преимущество - эффект неожиданности. А дальше все по армейской арифметике. Тройной перевес сил при прочих равных условиях. Никаких шансов. Даже на ничью. Все-таки возраст сделал свое грязное дело. В молодости и даже в недавней зрелости это расстояние можно было бы преодолеть втрое быстрее. И довершить дело. А так - кончено. Сколько можно удерживать внимание часового бросанием камешков. Дело проиграно. Еще пол-оборота - и придется стрелять. Или получать пулю. Даже спуститься за срез крыши уже не удастся. Наихудшие условия для подходов - полпути. Не успеть добежать назад и не успеть дотянуться до врага двумя-тремя прыжками. Безнадега. Борис поднял ствол автомата... Но случилось что-то непредвиденное. Часовой встрепенулся и направил взгляд в землю. Одновременно он потянул вперед автомат. Случилось действительно непредвиденное - часовой увидел фигуру крадущегося вдоль бордюра человека. Человека с автоматом времен второй мировой войны наперевес. Михась подставился. Михась в доли секунды нашел единственно возможное в подобной безвыходной ситуации решение, предложил единственную беспроигрышную приманку, на которую часовой не мог не клюнуть. Предложил - себя! Он понял, что бросание камешков исчерпало свои возможности, что часовой с минуты на минуту обернется и, что скорее всего, увидит на крыше Бориса. Отвлечь его внимание мог только реально опасный объект. Например, крадущийся при полном вооружении диверсант. Михась рисковал. Михась рисковал смертельно. Часовой мог выстрелить. Но мог и попытаться захватить противника живым. Он должен был хотеть захватить его живым. Если учитывал пожелания шефа. Старики им были зачем-то нужны. Зачем? Трудно сказать. Возможно, в качестве новых заложников. Михась шел, с напряжением ожидая спиной выстрел. Хотя хотел услышать окрик. Хотел - окрик. Но был готов и к выстрелу! Он был готов пожертвовать одной своей жизнью ради спасения всех. Часовой не выстрелил. Часовой предпочел живого "языка" бездыханному трупу. Он не видел в старике противника. Тем более на любое шевеление, в любой момент, мог разрядить автомат в наиболее удобном направлении: сверху - вниз. Часовой думал, что ничем не рискует. - Стой! - крикнул он. - Стой! А то стрельну! Михась вздрогнул как от испуга. Но на самом деле вздрогнул от облегчения. Раз окликнул, значит, не застрелит. - Брось пушку! Михась медленно, чтобы случайно не напугать бандита, снял и положил на асфальт автомат. - Отойди на пять шагов! Отошел. А Борис те же пять шагов, стараясь совпадать с шагом Михася, чтобы сдвоить случайные звуки, прошел. - Руки за голову! Поднял. А Борис шагнул еще три шага, мягко проплывая над поверхностью крыши ступней. - Шевельнешься, сразу к праотцам отправлю. Усек? Михась кивнул. - Дурак ты, дедушка! - хохотнул чуть расслабившийся и очень довольный собой бандит. - Куда ты полез, дряхлый? Ты что, думал с нами, с молодыми, совладать? Еще шаг. - Думал перестрелять нас? С помощью своей ржавой железки? Еще шаг. - Ну, насмешил. Не предполагал, что старые люди все, как один, тронутые умом. Последний шаг. Борис встал за спиной разболтавшегося часового. Плавно, словно змея, обвивающая ствол, потянул вокруг его головы левую руку. Михась, стоя внизу, видел, как нависал над жертвой, как готовился к смертельному удару Борис. Видел. И делал вид, что ничего не видит. Кроме направленного ему в лицо автомата. - Ты хоть понимаешь, дед, что ты наивный придурок? Что нельзя тягаться силами с теми, кто... Часовой не успел сказать, с кем не стоило тягаться силами. Потому что умер. Левая рука старого фронтового разведчика жестко зажала ему рот и нос. Другая без замаха, как в подтаявшее масло, воткнула в спину нож. Точно в сердце. Часовой без вскрика и без выстрела осел на крышу. Он был настолько поражен собственной мгновенной смертью, что не догадался даже нажать на курок. Да он бы и не смог этого сделать. Потому что забыл снять автомат с предохранителя. Люди, редко использующие боевое оружие, очень часто забывают о предохранителе. - Все нормально! - показал Борис. Михась внизу отер мокрое от пота лицо рукавом маскхалата. Старое никчемное сердце трепыхалось как овечий хвост. - А ведь мог и застрелить! Мог. Да не застрелил! Дело было сделано. Путь к рубежу атаки был открыт. Дело оставалось за малым - пойти и победить. Или умереть.

Глава 28

Седой нервничал. Он то подбегал к окну, высовывался, пытаясь разглядеть, что происходит за углом здания, то замирал, прислушиваясь к шуму боя. Наверное, он пытался понять, чья сторона берет верх. Наверное, ему очень важно это было понять, чтобы успеть вовремя смыться. Пока, судя по звукам, верх был за бандитами. Их автоматы, боевые возгласы и проклятья звучали гуще. Седой успокаивался и отходил от окна. Чтобы через минуту вернуться туда снова. Седой был профессиональный палач и потому трус. Он готов был не моргнув глазом отправить на тот свет десяток врагов. Но желательно так, чтобы они при этом не оказывали никакого сопротивления. Он не был согласен платить по фронтовому раскладу - смертью за смерть. И даже своей смертью - за тысячу смертей своих недругов. Такая арифметика его не устраивала. Седой боялся за свою, горячо им любимую жизнь. Это не мешало ему бить Сан Саныча. Тот все так же получал свои тумаки и пинки в наиболее уязвимые части тела. Только теперь сериями. Перед подходом к окну. И при возвращении. Удар - шаг к раме - пятнадцатисекундное напряженное замирание - облегченный вздох - возвращение - удар. И еще десяток ударов. И жалобное подскуливание женщины и ребенка в углу. - Ты так и будешь молчать, старик? - А о чем говорить? Седой пожимал плечами. Он и сам не знал, о чем таком должна говорить его жертва. Он был только палач. Его дело было терзать плоть врученного ему человека, убеждая его сделать добровольное признание. В чем - не суть важно. Об этом голова должна болеть у вышестоящего начальства. С него спрашивали не за содержание исповеди, а за готовность клиента к ее началу. Что-что, а убеждать Седой умел. Изощренно. Обычно жертва развязывала язычок не позже чем через полчаса после начала беседы по душам. Этот молчал уже сорок минут. Удар. Удар. - Ну что? - Что? - Признаваться будешь? - Буду. А в чем? Удар. Удар. Прижигание горящей сигаретой разбитой в кровь кожи. Отчаянный крик упорствующего молчуна. Еще более отчаянный крик заложниц. - Ну? Вспомнил? - О чем? - О том, о чем знаешь! - А о чем я знаю? - О том, о чем не говоришь. - Ты скажи, о чем говорить, - я сразу скажу. - О том, о чем сам знаешь... Совершенно идиотский разговор. Даже на взгляд не отягощенного высшим гуманитарным образованием Седого. Скажи о том - не скажу о чем... Словесная эквилибристика, из которой нормальному человеку, начни он в нее играть, не выпутаться. Проще бить. До выскакивания нужного слова. Удар. Удар. Прижигание. Уход к окну. Сан Саныч все чаще терял сознание. Так было проще - дать волю боли и страху и уйти в неподвластную чужим кулакам темноту. И не возвращаться как можно дольше. Наверное, постепенно Сан Саныч, не без активной помощи палача, смог бы довести продолжительность блаженного беспамятства до ста процентов. Если бы не выстрелы. Выстрелы лишили Полковника удовольствия отвечать на боль уходом. Теперь ему надлежало находиться в сознании. С какими бы болевыми ощущениями это ни было связано. Он должен был разобраться в происходящем на улице. И обязательно раньше палача. Хотя бы на минуту. Серия выстрелов. Звук тяжелый, как у пулемета. Но не станкового - ручного. Причем недостаточно скорострельного. Типа "Дегтярева". Может быть, нашего "Дегтярева"? Значит, мужики каким-то образом вырвались из лап бандитов? Стоп! Не спешить с выводами. Слушать. И анализировать услышанные звуки. Пулеметные очереди экономные, короткие. Вслед за ними, почти без паузы - длинные, автоматные, можно даже сказать, истеричные очереди. Лупят все разом. Без разбору. Без прицела. Скорее всего наугад. Это, конечно, местная шайка-лейка. Торопятся ответить на одну пулю, пущенную в их сторону, сотней своих. Одним словом - бандиты. Не бойцы. Ни экономить боеприпасы, ни бить наверняка не умеют. Нет у них опыта затяжных боев. Только мгновенных - где выстрелил и смылся - междоусобных разборок. Отчего же такая нервная реакция? Отчего шквал огня против коротких - в три-четыре патрона - очередей? Скорее всего оттого, что приходятся эти очереди в цель. Что досталось кому-то в грудь или голову свинца. А так результативно из допотопного "дегтяря" могут палить только люди, хорошо его знающие, отстрелявшие в боевых условиях не один магазин. Только свои. Только ветераны. Пауза. Тишина. И одиночный винтовочный выстрел. И снова шквал ответного огня. Вот и еще кто-то распростился с жизнью. Посредством архаичной, конца того века, трехлинейки. Ветераны! Они! Больше некому! Теперь надо терпеть. Теперь есть шанс дождаться спасения. Единственно непонятно - почему такие паузы между выстрелами? Боятся раньше времени демаскировать свое местоположение? Подпускают противника ближе? Но при таком численном превосходстве последних это может кончиться плохо. Или?.. Или кто-то там, возле ворот, ведет бой в единственном числе, переползая от укрытия к укрытию? Но если он один, то где остальные? И если остальных нет, то почему он пошел в бой в одиночку? Что вообще все это значит? Плановое наступление? Или отчаянный жест камикадзе-одиночки? Вопрос, имеющий множество ответов. И, значит, ни одного единственно верного. В любом случае Сан Санычу этот бой не переждать. И не пережить! Если победят бандиты - его запытают до смерти. Если верх возьмут ветераны - его в последний момент пристрелит Седой. Вместе с Мариной и Светой. Ему так приказали. И он исполнит этот приказ, потому что лично ему он ничем не угрожает. Расстрелять в упор безоружных пленников - это не в атаку с автоматом наперевес бежать. Выжить Сан Саныч не может, но обязан! Помочь ему со стороны невозможно. Единственно, что могут сделать чуть запоздавшие, возможно, даже на секунды, спасители, - это констатировать его смерть и предать согласно ритуалу его бренные останки земле. Но хорошо сказать - выжить. Но как выжить, имея в пассиве семь с хвостиком десятков лет, кровоточащие, по всему телу, раны и связанные ремнем перед собой руки, учитывая, что противостоит тебе не ровня, но пышущий здоровьем, силой и злобой бандит-молодец? Кстати, с пистолетом и развязанными, во всех отношениях, руками. Убедить его посредством общего морально-этического превосходства и идеологически верно выверенной речи сложить оружие и сдаться на милость победителя? Так ведь не победителя - какой Сан Саныч, к дьяволу, победитель, он побежденный. А зачем сдаваться на милость побежденного? Ерунда какая-то. Побежденный не может диктовать условия! Он должен их принимать! Нет, моральная победа здесь исключена. С имеющими начальное уголовное образование бандитами говорить о высоких материях безнадежно. Их надо побеждать только физически. Ну да - связанными руками! Может быть, пока он осматривается в окно, попытаться распустить узел? Не удастся самому - привлечь кого-нибудь из пленниц? Например, девочку? Дети - они быстрые и, что немаловажно, легкие. Под ней половица предательски не заскрипит. Может, так? Нет. Опасно. Бандит за ослушание может наказать. И уж точно не устным выговором. Может ударить. Может, разнервничавшись, даже и пристрелить. Ему все равно их стрелять. Всех. Рано или поздно. Он может выбрать рано. И первым может выбрать не Сан Саныча. К тому же вряд ли заложники сейчас способны к каким-нибудь целенаправленным действиям. Они слишком напуганы, чтобы понять без слов, что от них требуется. Нет, помощь заложников отпадает. Надеяться можно только на самого себя. На себя... со связанными руками! Сан Саныч застонал и перекатился с бока на спину. Седой мгновенно взглянул на него от окна, но, увидев все то же, уже почти бесформенное, не способное ни на какие активные действия, страдающее от боли, страха и тяжелых предчувствий тело, успокоился. Этот противник никакой угрозы не представлял. Опасность была там - за окном. - Развяжи меня, - попросил Сан Саныч. - Перебьешься, - ответил Седой. - У меня тело затекло. - А у меня кулаки устали. - Гад ты, - сказал Сан Саныч. - Но-но! - предупредил бандит. - Не очень-то. Я грубости не терплю. - Гад. И козел! Гад - ладно. Но "козла" палач пропустить мимо ушей не мог. - Ну, ты сам напросился! - прошипел он и ударил сверху в незащищенный живот. Ударил туда, куда нужно было! Полковник охнул, согнулся дугой, завалился на бок. - В следующий раз думать будешь! В следующий раз язык вырежу, - предупредил посчитавший себя отомщенным палач. Сан Саныч согнулся, завалился на бок и, дотянувшись рукой, выудил из правого ботинка гвоздь. Для того он и злил бандита, для того и нарывался на удар. Чтобы иметь не привлекающую особого внимания возможность слазить в собственную обувь. Теперь он был вооружен. Пятнадцатисантиметровым гвоздем против автоматического, 38-го калибра, пистолета! За окном с новой силой вспыхнул бой. Раскатились, отражаясь эхом от стен и близкого леса, автоматные очереди. - Черт! Что они там, с ума посходили? - в сердцах выругался Седой, отстраняясь от окна. - Ну ты, дерьмо столетнее, ты начнешь разговаривать или нет? И снова ударил в лицо и корпус носком ботинка. Ботинки у него были модные, с узкими мысками. "Лучше бы он придерживался классической моды, - подумал Сан Саныч, услышав, как у него хрустнуло ребро. - А еще лучше носил домашние шлепанцы. А еще лучше тапочки. Одноразовые. Белые". - Молчишь? Ладно, дьявол с тобой! - сказал Седой. - Не хотел брать грех на душу, да, видно, придется, - и пошел в сторону плачущих в углу пленниц. Кажется, действительно у него кончилось время. Или терпение. Или и то и другое одновременно. Седой схватил за руку девочку и, оторвав ее от матери и от пола, поднял на уровень глаз. - Ну что, будешь говорить? Девочка закричала. Мать бросилась ей на помощь. - Пошла вон! - не глядя, отпихнул ее палач. Женщина отлетела к стене и, ударившись затылком, затихла. - Ну, что скажешь? - Шеф велел не трогать девочку и женщину, - еле сдерживаясь, чтобы не заорать, сказал Сан Саныч. - Дурак. Шеф сказал - кончать их обеих, если ты будешь упорствовать. А ты упорствуешь. Ну что, будем доводить все до логического конца? Бандит вытащил из заплечной кобуры пистолет и приставил дуло к голове девочки. Девочка, до того визжавшая и дрыгавшая ногами, испуганно затихла. - Это вышка! - напряженно сказал Сан Саныч. - Что? - Я говорю, если ты выстрелишь - тебе дадут вышку. - Если бы меня расстреливали за каждую такую соплячку, я бы уже раз пять побывал на небесах. А я, как видишь, стою здесь, перед тобой. Я считаю до тридцати. И нажимаю курок. Раз. Два. Три... Сан Саныч молчал. Сдаться сразу он не мог. Это было бы слишком унизительно и слишком подозрительно. Но не сдаться он тоже не мог. Девятнадцать. Двадцать... Девочка испуганно выпучивала глаза, пытаясь скосить их на притиснутый к голове пистолет. - Чтобы ты не испытывал иллюзий, знай - я выстрелю. Точно! - пообещал палач. - А потом выстрелю в женщину. А в тебя стрелять не стану. Тебя я оставлю живым, рядом с их трупами. Тебя растерзают родственники. Итак, последние десять секунд. И последнее твое слово. Двадцать один... - Отпусти девочку. Я согласен. - Не слышу. Громче. - Я согласен! Я все скажу! - что было сил заорал Полковник. - Все-е-е!!! - Вот теперь слышу, - удовлетворенно хмыкнул бандит. - Давно бы так, - и отшвырнул девочку прочь. - Говори. - Вначале развяжи руки. - Тебе руки без надобности. А язык у тебя свободен. Не тяни время. - Я не тяну время. Я забочусь о твоей шкуре. Седой удивленно приподнял бровь. - Думаешь, шеф будет рад тому, что ты узнаешь о его секрете? Или, наоборот, сильно огорчится? Седой на мгновение задумался. И даже лоб у него вспотел. - Давай я лучше все напишу. Если ты, конечно, мне руки развяжешь. Седой еще раз взглянул на дверь, словно прикидывая, сможет ли он по-быстрому отыскать шефа. На связанного пленника и окно - не выбросится ли тот, пока он находится в отлучке? На заложниц - не попытаются ли они сбежать, воспользовавшись одиночеством? И решил не рисковать. - Черт с тобой - напишешь. Седой приблизился к Полковнику, засунул пистолет в карман и наклонился. Он наклонился, взялся за ремень, но распустить узел сразу не смог. Кожа намертво стянулась на запястьях. Седой дернул раз, другой и, наклонившись совсем низко, схватился за ремень зубами. Сан Саныч разжал в стороны руки, вытягивая пальцами зажатый в ладонях гвоздь. - Вот зараза! - тихо ругался бандит. - Кто ж так затянул-то. Сан Саныч вытащил гвоздь на две трети длины, плотно уперев шляпку в ладонь правой руки. Теперь все решала быстрота действий. Теперь опоздать - значило не успеть. Значило погибнуть. - Эй, - негромко сказал он. - Посмотри на меня. Бандит инстинктивно подчинился, поднял глаза. - Не хочу тебя расстраивать, но все-таки ты козел, - прошептал Сан Саныч. - Что? - удивился Седой, резко приподняв голову. Чем и подписал себе смертный приговор. Сан Саныч мгновенным движением сомкнул ладони в кулаки, выпустив почти во всю длину стальное жало гвоздя, и, сильно толкнув руки вверх, вогнал его в горло противнику. Точно в сонную артерию. На его живот, на грудь, на лицо, на пальцы брызнула струя горячей крови. Бандит упал вперед лицом, даже не закрыв глаза. Он так и умер, без вскрика - ткнувшись открытыми глазами в пол. Извиваясь и откатывась в сторону, Сан Саныч выбрался из-под дергающегося в агонии тела и встал на колени. - Козел, - повторил он. - Козел! Причем дохлый! - и сплюнул на труп поверженного врага. Только тут пленницы поняли, что произошло. И страшно, в полный голос, закричали. Кто их, женщин, разберет: их убивают - кричат, их врагов убивают - все равно кричат. Причем с одинаковой истеричностью. - Цыц! - скомандовал Сан Саныч. - Еще накликаете кого-нибудь. Молчать, я сказал! Пленницы осеклись. - Развяжите мне руки. Быстрее.

Марина, даже не догадавшись подняться на ноги, подползла к Полковнику и яростно, не жалея ногтей и зубов, вцепилась в ремень. - Возьми стул и засунь ножкой в дверную ручку, - распорядился Сан Саныч, сбрасывая ремень, вытягивая из кармана бандита и сразу взводя пистолет. - И успокой дочь. Нам лишний шум ни к чему. Нам еще отсюда выбираться. Как отсюда выбираться, Сан Саныч еще не знал. Но оставаться не намеревался. Это точно! - Ничего. Теперь уже ничего. Теперь все будет хорошо...

Глава 29

- Слышал крики? - показал указательным пальцем на уши Борис. - Слышал, - кивнул Михась. - Мне кажется, - пальцем на губы, - кричала женщина, - полукруглое движение в районе бюста. - Согласен. Может, наши? - Может, и наши. - Надо бы проверить. - Надо. Но только одному. - Хорошо, тогда пойду я. Ты - подстрахуй подходы. Плавным, скользящим, бесшумным шагом Борис двинулся к крыльцу, ведущему в корпус. Михась залег в клумбу, спрятавшись в цветах. - Все нормально! Работаю! - показал он большой палец. Борис шагнул за дверь. В здании было тихо и сумрачно. Борис двигался вдоль стен, выставляя вперед настороженный автомат, подолгу задерживаясь у каждой встретившейся двери, плавно дергая ручки. Никаких признаков жизни. Второй этаж. Одна комната. Вторая. Третья. За четвертой дверью был кто-то живой. В этом Борис мог поклясться. Может быть, пол перед нею был более грязный, может, поверхность подле ручки более захватанная. Но дверь открывали. И не раз. Это точно. Встав вплотную, так, что ухо почти касалось дерева, Борис прислушался. И ничего не услышал. Ни звука. Ничего, кроме напряженной, звенящей в ушах тишины. Он осторожно тронул ручку. Дверь подалась. Он толкнул ее сильнее. Дверь открылась. Теперь ничего не оставалось, как зайти внутрь. Борис шагнул за косяк. И тут ему точнехонько в темечко ударила рукоять пистолета. Борис охнул и мешком свалился на пол.

Глава 30

Анатолий держался из самых последних сил. Как защитник Брестской крепости на тридцатый день обороны. У него уже заканчивались боеприпасы и заканчивались силы. Он устал ползать от убежища к убежищу и все чаще залегал в каком-нибудь одном из них. Пока пули не начинали ложиться совсем близко. Тогда он, проклиная все на свете, полз в соседний окоп. И снова стрелял, и снова, когда становилось невмоготу, переползал. Бандиты подобрались совсем близко. На расстояние броска гранаты, которую Борис и ждал с мгновения на мгновение. В соответствии со стрелковым уставом. Если подполз к противнику на достаточно близкое расстояние - забрасывай его гранатами. Нынешнее расстояние было более чем достаточное. Значит, граната должна последовать неизбежно. Если только позволить оторваться им от земли. Голова слева, из-за камня. Короткая очередь из "Дегтярева". Мимо. Другая голова. Но уже прямо. Еще одна очередь. Спряталась. И тут же появилась снова. Еще очередь. И сухой лязг затвора. Пулемет выплюнул последний патрон. Очередь из "ППШ". Вот и до него дело дошло. Последний снаряженный диск. Потом семь патронов в револьвере - и хоть собственным дерьмом заряжай. Можно было бы и дерьмом, только вряд ли оно остановит врага. Если только под ноги стрелять - чтобы поскользнулись... Длинная очередь навстречу. Фонтанчики земли перед укрытием, тонкий, знакомый по фронту посвист над головой. Секундная пауза. И новая очередь. Прижимают к земле. Высунуться не дают. Пока один опустошает рожок, другой проползает один-два метра. И стреляет сам, в свою очередь прикрывая напарника. Быстро разобрались в тактике ведения боя с одиночным противником. Сволочи! Придется высовываться под огнем. Другого выхода нет. Анатолий нашарил обломок кирпича, отбросил его в сторону, метра за три от себя и мгновенно приподнялся. Фонтанчики земли сместились в сторону, куда упал кирпич. Вон они. Тот, который ползет. И тот, который прикрывает. Почти не целясь, на это просто не было времени, Анатолий выстрелил в сторону ползущего боевика. Вряд ли попал. Но хотя бы пугнул, заставил залечь на несколько минут. Теперь скорее назад. Под укрытие импровизированного бруствера. Пули снова засвистели над головой, зарылись в землю перед самым лицом. Плотно взялись. Не выскочить! "Патронов, если экономить и если раньше не прилетит граната, хватит еще минут на семь, - прикинул свои возможности Анатолий. - Потом притворюсь убитым, дождусь бандитов и еще хотя бы одного уложу из револьвера. Больше, конечно, не удастся. Револьвер не автомат, его на стрельбу очередями не переведешь, и эту очередь веером, справа - налево, так, чтобы достать сразу нескольких, стоящих близко друг к другу человек, не распушишь. Один раз курок нажмешь, а второй раз не успеешь. Кто-нибудь упредит - очередью из автомата". Но это уже не важно. Другого выхода все равно нет. Из-под такой плотной опеки, днем, в полном свету, уйти незамеченным невозможно. И с боем прорваться, имея всего один диск патронов и пенсионный возраст, - тоже проблематично. Можно только выстрелить из револьвера. Один раз. И постараться попасть. И сразу же умереть - без мук и издевательств. Как мечтается всякому солдату. Убить - и умереть. Вот и все что нужно.

Глава 31

- Вообще-то стучаться надо, когда входишь в помещение! - строго сказал Сан Саныч, наблюдая за вялыми телодвижениями приходящего в себя Бориса. - И здороваться. Если ты культурный человек. - Жив! - только и смог ответить Борис. - Слава богу! - Жив. Вернее, чуть жив. Примерно так же, как ты. Борис потрогал здоровенную шишку на макушке, вытер о штаны испачканные кровью пальцы. - От души ты прикладываешь старых приятелей. - Если бы от души, то твоя душа давно бы отлетела. Это тебе еще повезло, что я никаких других посторонних звуков в коридоре не услышал. А то бы бил наповал. - Тогда спасибо. - За что? - За то, что не наповал. С улицы донеслись звуки вспыхнувшей с новой силой перестрелки. Редкие очереди "ППШ" и обвальные "АКМ". - Кто там? - спросил Сан Саныч, кивнув в сторону окна. - Семен и Анатолий. - Кто из них? - Как то есть кто? Оба. - Ты что, не слышишь, что автомат один. И с самого начала был один. - Тогда не знаю. - А Михась где? - На улице. В клумбе. Цветок изображает. Нас дожидается. Что будем делать? - Оружие лишнее есть? - Есть, - Борис потянул из-за спины изъятый у снятого часового "АКМ". - Нет, ты мне лучше "ППШ" презентуй. Я к нему привычней. Я с ним всю войну исползал. А с "Калашниковым" не пробовал. Борис перебросил автоматы. Ему был что "ППШ", что "АКМ". Без разницы. Он и с тем и с другим в атаки бегал. Только с "ППШ" на Смоленщине, а с "Калашниковым" в далеких от дома жарких странах. - Теперь доволен? - Чем? "ППШ"? Не очень. Лучше бы вместо него прикомандированный к нам троим артдивизион реактивных установок. - Ну уж прости. "Катюш" в наличии не было. Так что чем богаты. - Ты лучше скажи, делать-то что будем? - Что, что... Наших выручать. - А заложники? - Пока здесь оставим. - Мы не останемся, - категорически заявила Марина. - Там будет опасно. Там будут стрелять. - Все равно не останемся. Здесь тоже могут стрелять. И столько в ее лице, во всей ее фигуре было отчаянной уверенности, что Полковник сдался. - Ладно, бог с вами. Держи, - и Сан Саныч передал Марине пистолет Седого. - Надумаешь стрелять - сдвинь этот рычажок вниз. И жми на курок. Ясно? - Ясно. А куда стрелять? - Во врагов. И в себя. Если дело не выгорит. Лучше так, чем так, - показал Сан Саныч на свои сочащиеся кровью раны. - Конечно, если духу хватит. - Хватит! - твердо сказала Марина и почему-то посмотрела не на Полковника, а на свою дочь. Выбирались из здания крадучись, прижимаясь спинами и боками к коридорным и лестничным стенам. Перед выходом на улицу Борис три раза прокричал дурным голосом мартовского кота, предупреждая о своем выходе. Чтобы случайно на свою же автоматную очередь не напороться. Открытое пространство перебегали попарно - слабый пол под прикрытием сильного, низко пригибаясь к земле. - Все целы? - только и спросил Михась, увидев Сан Саныча и заложниц. - Все. - Как дальше действовать будем? - Как бог на душу положит. Придумывать хитроумные комбинации у нас времени нет. Выстрелы от ворот становились все более редкими. Они уже почти не различались в беспрерывной стрекотне "Калашниковых". - Похоже, совсем дрянь дело у мужиков. Каждый патрон экономят. Надо спешить. - Надо. Но медленно! Наша смерть их не спасет. Равно как и наоборот. - Тогда так: рассредоточимся по сторонам и одновременно, по моей команде... Разом рассыпались. Борис взял на себя правый фланг, Михась - левый, Сан Саныч - центр. Заложниц оставили в ближних тылах - сразу за спиной Полковника. Под его личную ответственность. - Когда начнут стрелять - не высовываться. Лежать. Что бы ни случилось. Лежать! Носом в землю. Пока я не отменю ранее данный приказ. Ясно? - Кажется, да. - Кажется? Ну-ка повтори приказание. - В общем, лежать. - Да не в общем лежать, а мордой в грунт лежать! По самые уши! А лучше по затылок! В общем лежать - это совсем в другом месте лежать. И совсем в другой позе. Теперь ясно? Марина сосредоточенно кивнула. - Ну, тогда выдвигаемся на исходные. Ползком. Я сказал, ползком, а не на четвереньках. И перестань задом вертеть, если не хочешь, чтобы его тебе отстрелили. Не на дискотеке! Ползли по газонам под прикрытием живых изгородей кустов. Впереди, выдвигая вперед себя автомат, Сан Саныч, чуть поотстав, женщина и девочка. Ползли тихо, сосредоточенно, целеустремленно, не пытаясь огибать грязь и лужи. Как надо ползли. В том числе и девочка. - Стоп! - поднял правую руку вверх Сан Саныч. Но следовавшие за ним подопечные его жеста не поняли и ползли до тех пор, пока не уперлись полковнику лбами в подошвы. - Остаетесь здесь, - показал Сан Саныч. Марина энергично затрясла головой. - Здесь! - ткнул пальцем в землю Сан Саныч и кулаком под нос бунтующей женщины. Угораздило же пойти с бабой в разведку! В кошмаре такого привидеться не могло! А тут наяву... - Ляжешь за теми камнями. Дочь - под себя. Поднимешься - голову собственными руками свинчу, - жестами объяснил боевую задачу Полковник. Очень наглядно объяснил. Доходчивей, чем словами. Марина обреченно кивнула и откатилась к камням. - Сверху! - напомнил Сан Саныч. Марина послушно легла на дочь. - Вот так. Сан Саныч удовлетворенно кивнул. Надо было спешить. Ветераны наверняка уже давно заняли плацдарм для атаки. Только бы тот, один из двух, кто держит оборону подле ворот, продержался. Еще хотя бы десять минут. Если он замолчит раньше времени, то развернувшиеся назад бандиты неизбежно заметят подползающих к ним разведчиков. И тогда им тоже не жить. Расстреляют, как уток на взлете. Выстрелы "ППШ" в многоголосье "АКМ" звучали все реже. А это обозначало, что автомат заглатывает последние патроны. Две-три очереди - ответный выстрел. Еще две-три - и снова очень короткий ответ. И тишина. Пять секунд. Десять. Двадцать. Неужели зацепили? Или вышли патроны? Но ведь есть еще револьвер? У них у всех были револьверы! Минута! Бандиты перестали стрелять, перекликнулись. До исходных позиций Сан Санычу было еще добрых семьдесят метров. Открыть огонь раньше значило выказать свою позицию и свои намерения и почти наверняка промахнуться. Конечно, в три автомата они могли уложить половину бандитов. Но только половину. Остальные залягут, закрепятся, и бой начнется по новой. Кто в нем возьмет верх - еще неизвестно. Может, ветераны. Может, бандиты. А может быть, ни те ни другие. Может, милиция. При всей ее нерасторопности она сюда в конце концов прибудет. И искрошит и правых, и виноватых в мелкую лапшу. Всех искрошит - кто при оружии. А при оружии - все! Полторы минуты! В остатке пятьдесят метров. Уже сквозь заросли кустов просматривается поле брани. Уже видны осторожно привстающие бандиты. Поднялись на колени, еще разок, для верности, всадили в невидимую Полковнику позицию по пол автоматных рожка. Прислушались. Встали в рост. Пошли проверять дело рук своих. Сан Саныч перестал ползти, взвел, направил в сторону идущих автомат. Теперь ждать, когда будет лучше, поздно. Теперь надо действовать, пока поздно не стало. Сан Саныч прицелился. Лишь бы фланги не подкачали. Лишь бы все были на местах. Пора! Полковник обжал пальцем курок и плавно потянул его на себя. Выстрел! Но не его выстрел! Чужой выстрел! Одиночный выстрел со стороны замолчавших было позиций. И отчаянный вскрик бандита. И обвал автоматного огня. Значит, все-таки он жив. Тот, кто держит неравную оборону. Он просто ближе подпускал противника. Потому что не мог себе позволить тратить понапрасну патроны. Вернее, последний патрон. Тот, который не ушел в молоко. Который ушел туда - куда надо. В тело врага. Однако он очень рисковал. Одинокий боец. Так близко подпускать врага к позициям опасно. Смертельно опасно. Когда атакующего противника отделяет от окопов лишь пара десятков шагов, его наступательный порыв сдержать уже почти невозможно. Всего десяток шагов до победы! До спасения! Подобное ничтожное для людей, играющих в догонялки со смертью, расстояние преодолевается за секунды. Отступать назад - дальше и дольше. Похоже, тот боец уже не держит оборону. Похоже, он просто пытается подороже продать свою жизнь. На этот раз, чего и опасался Сан Саныч, бандиты не залегли. Вдруг нахлынувшая ярость пересилила в них страх. Они желали достать врага немедленно! Чего бы им это ни стоило. Достать - и разорвать собственными руками. Теперь на принятие решения и воплощение его в жизнь оставались секунды. Лежать дальше было бессмысленно. Надо было либо, воспользовавшись суматохой последних минут боя, ретироваться назад, либо наступать. Уйти Полковник не мог. Оставалось наступать. Одному. На превосходящие силы противника. По законам жанра Сан Санычу надо было встать в полный рост на широко расставленные ноги, небрежно выплюнуть в сторону горящую сигарету, сказать что-нибудь очень суперменское, вроде: "А что, ребята! Не пора ли расплатиться по счетам?!" - и стрелять навскидку, от бедра длинными очередями, поводя дулом автомата справа налево. А если без законов жанра, то, как учили на фронте, - из положения лежа, под прикрытием какого-нибудь случайного камня. Но лежа Сан Саныч не мог видеть своих врагов. Их, кого больше, кого меньше, заслоняли растущие впереди кусты. Как учили на фронте, в данном конкретном случае не подходило. Пришлось как в вестернах. Сан Саныч поднялся, шестью длинными шагами добежал до небольшого пригорка, что был впереди. Встал на нем, причем именно так, как в кино, широко расставив ноги, но не для пущего эффекта - для более устойчивой опоры, и действительно от бедра, потому что на дальних расстояниях прицельная стрельба из "ППШ" себя не оправдывает, открыл огонь. Одной длинной, бесконечно стучащей очередью. Крикнуть что-то там об оплате счетов и вкладах населения он не успел. А сигарет у него с собой не было. Пришлось стрелять просто, без художественных изысков. Да не сигареты стрелять. Из автомата стрелять. Уже почти добежавшие до позиций бандиты ошарашенно замерли. Один, ткнувшись головой в землю, - навсегда. Залегать им было поздно и, развернув автоматы в сторону, представлявшую в данную конкретную секунду наибольшую угрозу, они открыли ответную стрельбу. Так они и стояли, как на дуэли - в полный рост, уставя друг в друга плюющие огнем стволы. Выиграть в этой дуэли Полковник не мог. Он мог только умереть и еще, если повезет, кого-нибудь убить. Но насчет повезет - сомнительно. На дальних расстояниях "Калашников" эффективней примитивного, как молоток, "ППШ". Скорее всего Полковник мог только умереть. И умер бы. Если бы не еще два ствола. Те, которые он так ждал. С правого и с левого флангов, одновременно, как инструменты в хорошо сыгранном оркестре, вступили еще два автомата. Вернее, два пистолета-пулемета Шпагина. Два "ППШ"! Вовремя вступили. В самый раз. Два "ППШ", плюс "ППШ" Сан Саныча. Плюс еще один пистолет, стреляющий из дальнего тыла. Пистолет, который держала вставшая в рост Марина. С такого расстояния она не могла ни в кого попасть, кроме как в Полковника. Но не стрелять - тоже не могла. Она должна была отомстить за дочь, за пережитые муки и страхи. Отомстить сама. Лично! Собственными руками! Дура баба. Но и молодец! Не ожидавшие такого поворота событий бандиты оказались под перекрестным, с трех сторон, огнем. Теперь спасти их могла только слаженность действий - мгновенный, без дополнительных приказов и криков, разбор целей. По секторам. Те, кто справа, - стреляют в правого. Те, кто слева, - в левого. Как минимум - ствол против ствола. А на некоторых направлениях так и по два. Но чтобы уметь так, на рефлекторном уровне действовать, надо быть разведчиком. И еще ценить жизнь друзей выше жизни собственной. Тоже без дополнительного обдумывания. На уровне безусловных рефлексов. Бандиты не были разведчиками и действовали по-другому. Они заметались в поисках безопасного убежища, попробовали прикрыться друг другом, попытались залечь, потом побежали, а потом закономерно умерли. Один за другим. Бестолково умерли, даже не прихватив никого из убивавших их врагов за собой. Не хватило у них духу принять открытый бой с неизвестно откуда взявшимся, обложившим их со всех сторон, противником. Не хватило достоинства погибнуть как солдатам, приняв пулю в лицо. Совсем в другие места они приняли пули. В те, которыми повернулись. Одновременная, пятнадцатисекундная, громоподобная трескотня десятка автоматов и мгновенная тишина. Словно обрезало. - Все! Шабаш! - сказал Сан Саныч, отстегивая и отбрасывая пустой, как банка из-под съеденных консервов, автоматный диск. С флангов, на ходу перезаряжая оружие, подтягивались ветераны. - Все целы? - Все. - А мужики? - Еще не смотрели. Но стрельба с позиций шла до последнего. Я слышал. - Эй! В доте! Живые есть? - крикнул Сан Саныч, боясь не услышать ответ. И не услышал. - Семен! Толя! Откликнитесь. Молчание. Неужели в последний момент боевики успели прорваться к цели? Неужели случилась такая несправедливость - продержаться весь бой, чтобы погибнуть на последней его секунде? Готовясь к худшему, ветераны побежали к ближайшему стрелковому убежищу. Анатолий лежал на земле. В том же месте, где его застали последние выстрелы. И в той же самой позе. - Вовремя вы. У меня в запасе только два патрона осталось, - сказал он, прокрутив барабан револьвера. - Еще бы чуть-чуть... - Что случилось? Тебя задело? - забеспокоились ветераны. - Задело, - криво усмехнулся Анатолий. - За живое. Потом его тормошили, мяли, ощупывали, пытаясь отыскать скрытую рану, просили сказать, где больно. А он лежал, не в силах ответить и даже пошевелиться. Лежал, тупо уставившись в одну точку. Он только теперь начал переживать бой. Тот, который уже закончился. Он видел направленные в него изрыгающие огонь и смерть автоматы, фонтанчики земли, взлетающие возле лица, чувствовал лихорадочную тряску автомата собственного. Только сейчас он ощущал все это живее. И страх в том числе. Так всегда бывает. Реальная опасность не пугает, но заставляет действовать. Руки трясутся потом, когда все уже позади. А бывает, не одни только руки. Бывает, выворачивает желудок, да так, что только из ушей вчерашняя каша не брызжет. Или случается истерика. Или сдает сердце, и человек, только что выживший на поле битвы, умирает от сугубо гражданского инфаркта. Видели и такие смерти на войне ветераны. Вс„ они видели. И такое. И такое, что похуже. И такое, что хуже худшего. Потому, наверное, и перестали трясти, крутить и задавать глупые вопросы впавшему в ступор товарищу. Взглянули в глаза и оставили в покое. Только спросили: - Семен жив? - Жив. - Где он? - Там, возле дороги, лежит. Раненный. - Тяжело? - Тяжело. В плечо и ногу. И весь разговор. Главное, что жив. А остальное приложится. - Надо посчитать убитых, - сказал Сан Саныч, - чтобы узнать, не остался ли еще кто-нибудь в лагере. Нам нельзя допускать выстрелов в спину. Ветераны разбрелись. Чтобы через несколько минут собраться снова. - Подобьем бабки? Сколько у кого? - У меня четверо. - Трое. - Толя. Сколько на дороге? - Вначале пять. Потом еще три. - Плюс часовой. - И этот, который меня пытал, - добавил Сан Саныч. - Расчет закончен. Ответ не сходится на два человека. Где они могут быть? Все замолчали. Все были уверены, что бандиты в полном составе остались на поле брани. И вдруг недостача. Когда они успели уйти? Или их не было с самого начала? - Что будем делать? - Наверное, искать. Только быстро, пока власти не прибыли. Но искать пропавших бандитов не пришлось. Они сами объявились. Из гаража, из открытых ворот, на полной скорости выскочил депутатский "Мерседес". С наглухо поднятыми стеклами. - Вот они! - крикнул Борис. "Мерседес", набирая скорость, несся к воротам. Борис и Михась, вскинув автоматы, открыли ураганную стрельбу по проносящейся мимо машине. Тщетно. Пули плющились и отскакивали от бронированных бортов и окон машины. Они не могли причинить ей никакого вреда. - Уходит. Уходит, - кричал Борис, продолжая жать на курок. - Уходит, гад! "Мерседес" с ходу врезался в горящую посреди ворот иномарку, разорвал, отбросил ее в сторону и, почти не задержавшись, в дыму и огне, вырулил на свободную теперь дорогу. - Все! Теперь его не достать, - психанул Борис, отбросив в досаде пустой автомат. - Здесь противотанковое ружье надо было иметь, а не этот пугач! - Депутат, чтоб его!.. Это депутат ушел. Скользкий, сволочь! Как обмылок в бане. Не ухватишь! - выругался Сан Саныч. - Как всегда: мелюзга отдувается по полной программе, а главный организатор тихо уходит в кусты. - Уезжает. - Что уезжает? - Уезжает в кусты. С комфортом. - Ладно, что случилось, то случилось. Чего теперь глотки рвать. Нам не о "мерсе" переживать надо - о себе. Нам, может быть, на все про все минуты остались, - напомнил Борис. - Предлагаю рассовать "ППШ" по рукам убитых бандитов. Только вначале приклады и курки как следует обтереть. И их пальчики приложить. Пусть сыскари думают, что здесь случилась междоусобная разборка. Им так проще будет. И нам тоже. А те, что в "Мерседесе", я думаю, заявление в милицию не понесут. Они если надумают с нами разобраться, будут разбираться по-свойски. Без оглядки на закон. Что лично для нас может быть еще и хуже. Зря мы его все-таки упустили! Теперь жди вторую серию!

Глава 32

Черный, с затененными окнами "Мерседес", приседая на задние колеса, уходил по дороге. По единственной дороге, которая выводила из лагеря. Последним препятствием, отделявшим его от свободы, были поваленные березы. Но для "Мерседеса" они большой проблемы не представляли. Проблему для бронированного "Мерседеса" мог представлять только... раненый Семен. Он давно следил за ходом боя. Ему не нужно было его видеть, ему довольно было его слышать. По отдельным выстрелам, по автоматным очередям он четко мог представить, что там творится. А творилось там не самое лучшее. Короткие очереди "Дегтярева". Дробная трещотка "Калашниковых". Редкие винтовочные выстрелы. Один "Дегтярев". Один "ППШ". Одна винтовка. Один Анатолий! Без огневой поддержки, без помощи ветеранов. Молчат ветераны. Пять, десять, пятнадцать минут. Молчат! Значит, нет ветеранов. Возможно, вообще уже нет. На всей грешной земле. И скорее всего нет, иначе давно проявили бы себя. Не оставили бы на стопроцентную погибель своего товарища. А они молчат! Отсюда выходит, что на поле боя их осталось двое - раненый он, Семен, и ведущий неравный бой Толя. Рано или поздно они его достанут. Один человек не может победить десяток. Если только не действует из-за угла. Фактор неожиданности утрачен. Они его убьют. Это как дважды два. Без глупой надежды на пятерку или восьмерку в ответе. Они его убьют и попытаются скрыться из лагеря. По единственной дороге. По той, возле которой лежит Семен. А раз он здесь лежит, он должен попытаться им усложнить эту задачу. Не остановить - нет, на это у него сил не хватит. Но затормозить и, возможно, кого-то убить. И умереть самому. В бою. Потому что без посторонней помощи он все равно не выживет. Только дольше будет мучиться. И потому еще, что оставаться единственным живым ему не с руки. Все вместе пришли - всем вместе и уходить! Стискивая зубы от боли, Семен перекатился на живот и пополз к дороге. Каждое движение было для него мучительным, но облегчить свою участь он не мог. Альтернативы у него не было. Из отряда их осталось двое, и у каждого осталась своя работа. Толя доделывал свою. До конца. Семен - свою. И тоже до конца. Заменить их было некому. Единственно, чего он боялся, - это потерять сознание до того, как достигнет своей цели. Он не желал быть дезертиром даже по такой вроде бы уважительной причине. Он не желал быть дезертиром ни по какой причине. Через каждые два-три метра Семен отдыхал, собираясь с силами, и, отдохнув и закусив губы, полз дальше. Оставляя на зеленой траве кровавые пятна. Его единственной и последней целью была дорога. Он мог погибнуть на этом бесконечном коротком пути. Но не мог не доползти. Единственной оправдательной причиной для него могла быть только смерть. Смерть на дистанции. Семен полз, как ползал когда-то по нейтральной полосе, подкрадываясь к идущему на позиции его роты танку. Он знал, что едва ли выиграет единоборство с многотонной махиной, что скорее всего погибнет, как несколько бойцов, попытавшихся сделать то же самое до него, но продолжал ползти. Потому что теперь была его очередь. А за ним - другого. А за тем - третьего. Без права на замену. Ему неважно было сохранить жизнь, ему важно было остановить танк, который, пройдя через него, пройдет еще по десятку тел его товарищей. Ради того, чтобы это не случилось, он готов был умереть. Хоть даже под гусеницы лечь. Если другого выхода не будет. Не "за Родину!" и уж точно не "за Сталина!" - за товарищей, которые в данный момент и есть его Родина! Боль. Чернота в глазах. Секундная остановка. И снова вперед. Хоть на метр. Хоть на пять сантиметров. Главное - вперед. Чтобы перерезать путь чужой машине. Чтобы удержать свою, последнюю уже линию обороны. Вперед! Потому что больше некому. Потому что остался только ты. Потому что весь спрос с тебя! Единственного! До дороги Семен не дополз - потерял сознание. Всего в каких-то пяти метрах от полосы асфальта. Он потерял сознание, но и там, в безмолвии черноты, продолжал ползти, карабкаться, цепляться ногтями и зубами за камни и траву. И там он помнил, что его уже никто не заменит! Когда Семен пришел в себя, "Мерседес" был уже рядом. От того он и пришел в себя, что почва, на которой он лежал, задрожала от прокатывающей по ней многотонной массы. Семен открыл глаза и увидел полированный бок "мерса". Он поднял автомат и тут же понял, что все его усилия были бессмысленны. Такую машину автоматом не прошибить. Она просто проедет мимо. Как скорый поезд мимо пытающегося его укусить комара. "Мерседес" притормозил перед завалом. Как перед последним прыжком. Брать его надо было сейчас. Но брать было нечем. От боли, от отчаяния бессилия Семен начал проваливаться обратно в беспамятство. Ему уже незачем было сопротивляться боли и смерти. Он начал проваливаться, но остановился, вспомнив про гранату. Про ту, которую подкладывал под себя. Граната была рядом. Граната тащилась за ним, зацепившись за полу маскхалата. Противотанковая граната. Такая, какая нужна. Бросить и расстрелять вылезающих из дверей. Лучше двух. Но хотя бы одного - представил он план действий. Главное - добросить. И не промахнуться. Семен выдернул чеку и, видя как сквозь туман черную громадину "Мерседеса", бросил гранату между колес. Сильный взрыв ударил его по ушам, подкинул над землей и уронил вниз, на раненое плечо. Выстрелить из автомата он не успел. Он потерял сознание.

Глава 33

- Взрыв! - крикнул, останавливаясь, Сан Саныч. - Вы слышали взрыв? - Не глухие. - Что это? - По звуку граната. - Я знаю, что граната. Откуда граната? - Может, Семен? Когда я уходил, он подкладывал гранату под себя. Неужели подорвался? - Сколько до того места, где ты его оставил? - Метров триста. - Тогда давайте шустрее. - Шустрее - это уже сверхзвуковая скорость. Мы и так идем на пределах конструктивных возможностей. Того и гляди ходовая часть посыплется. - И все равно быстрее. Быстрее! Быстрее!! Поворот. Лежащие поперек дороги березы. Разбитый пулями "рафик". И "Мерседес". Мертвый "Мерседес". Который уже никогда и никуда не поедет. И распластанный по земле Семен. Возможно, тоже неживой. - Толя, Марина - вы к Семену. Остальные по бортам, - тихо сказал Сан Саныч. - Я справа. Вы - слева. Начинаем по команде. Крадучись, подошли к покореженной машине. Остановились - каждый там, где следовало. Без дополнительных напоминаний. Как много раз до того на многих, в глубоком немецком тылу, дорогах. - Готовы? Не удержались, оглянулись на Толю и Марину. - Ну, как там? Как Семен? - спросили одними глазами. - Порядок! - показал большой палец Анатолий. - Дышит. - Ну и слава богу! И снова все взгляды на машину, на задранную над головой руку Полковника. Подъем раскрытой ладони вверх - "Всем внимание!" и один за другим - в обратном отсчете, пальцы вниз. Чтобы каждый успел подготовиться к штурму. Один палец вниз - четыре. Второй - три. Третий - два. Четвертый - один. Сжатый кулак - "Начали!". Разом придвинулись к машине, рванули сорванные с замков дверцы, уставили в салон автоматы. Пусто. Только водитель, мертвенно ткнувшийся головой в баранку. И огромная дыра в днище. Нет депутата. Ушел депутат. - Как же он выжил после такого? - удивленно присвистнул Михась. - И даже крови не видно. - Может, он в бронежилете был? - Не был он в бронежилете. И без бронежилета не был. И вообще не был! - зло ответил Сан Саныч. - Обвел он нас вокруг пальца, как безмозглых школяров. Не сел он в "Мерседес". Порожняком его отправил, чтобы нас, старых идиотов, с толку сбить. А сам по-тихому, задами, через забор, пешком ушел! Пешком! Не всегда большие люди на больших машинах ездят. Иногда и ходят. Купил он нас. На элементарную подставу. Знал, что такую приманку мы не пропустим. Что клюнем на этот чертов бронированный "мерс" и заглотим его по самые кишки. Мы и заглотили. И подавились. Вс„. Нет депутата. Прохлопали мы его. Вот этими самыми глазками. - Ну и черт с ним. Нет и нет, - махнул рукой Анатолий. - Но и войска у него тоже нет. Один он остался. Как не хочу сказать какой перст. И вряд ли теперь быстро оправится. К чему лишний раз расстраиваться? Того, что упущено, не воротишь. Не о депутате надо думать, а о нас. Он о себе сам позаботится. - Боюсь, и о нас тоже, - добавил Сан Саныч. - Не успеет. Теперь у нас руки развязаны. Теперь заложники с нами. А он без них. Теперь мы в конспиративные игры играть не будем. Хватит. Напартизанились. Пора и честь знать. Теперь только законным порядком - заявление, протокол, санкция. Без самодеятельности. Пусть им те, кому по чину положено, занимаются. Мы свое дело сделали. Осталось до дома добраться. И забыть все как страшный сон. Первые триста метров Семена тащили на плащ-палатке, вцепившись руками в углы ткани. Шли аккуратно, обходя грязь и лужи, стараясь не ступать след в след, чтобы не примять чрезмерно траву, стараясь не ломать встретившиеся на пути ветки. Идущая сзади Марина щедро посыпала путь перцово-табачной смесью. От собак. Все как положено. Как положено, когда уходишь от активного преследования. Пусть даже преследователь этот наш российский рядовой раздолбай-милиционер, а не пунктуальный во всем, в том числе в поиске следов, немецкий каратель, а собака его - полудомашний Полкан взамен натасканной на преследование диверсантов немецкой овчарки. Тем не менее - закон есть закон. Положено засыпать следы махоркой - сыпь, не жалей. Положено не протаскивать над землей, но поднимать каждую ногу, чтобы ненароком не порвать зацепившуюся травинку - будь добр, исполняй. И никак иначе. Потому что даже среди заведомо известного дурака-противника может отыскаться один внимательный умник или одна талантливая, с генами прабабушки-сучки, служившей в эсэсовских войсках, собака. Вот тогда и пожалеешь, что пренебрег известными мерами безопасности. Пожалеешь - ан поздно будет. Через триста обязательных стерильно-карантинных метров ветераны остановились. Потому что дальше просто идти не могли. Из сил выбились. - Три минуты перекур! - сказал шедший впереди Анатолий. - Четыре. - Ладно, пять. Из двух вырубленных жердин и перекинутых через них полами внутрь плащ-палаток по-быстрому соорудили импровизированные носилки. Положили Семена. Взялись с четырех концов. Подняли с трудом. Понесли. Странная это была процессия - из далекого и уже порядком подзабытого прошлого. Словно ступали ожившие, поднявшиеся из братских могил мертвецы. Призраки в маскхалатах. Четыре человека в камуфляже, с носилками, молчаливо двигающиеся по пригородному лесу. Осторожно, как по прифронтовой полосе. Ребенок и женщина сзади. В джинсах, туфлях и разрисованных рубахах. Шаг к шагу. Километр к километру. Первый. Второй. Третий. В конце концов забрались в какое-то болото. Остановились. - Пожалуй, здесь. Толя, тебе ночи хватит? - Думаю, даже меньше. Думаю, часов семь. - Тогда ровно семь. На восьмом мы меняем дислокацию. Анатолия одевали всем миром. У кого что нашлось. Штаны без дыр, рубашки без крови, плащи не со всеми, но все-таки с пуговицами. В общем и целом вышло ничего - даже прилично. - Ну вот, теперь тебя первый встретившийся постовой не заберет. Только второй, - остались довольны своей работой модельеры. Время пошло. Анатолий еще раз внимательно огляделся, запоминая окружающий пейзаж: вытянутая в северную сторону заболоченная поляна, две кривых березы на ее южной оконечности, гнилой пень посредине. Плюс еще кое-какие мелочи, делающие облик поляны неповторимым. Это были только стартовые приметы. Далее ему, считая от этой поляны шаги, следовало запомнить еще десять или сто пейзажей. Только так он мог вернуться на место, которое теперь покидал. - Вы только раньше семи часов не сдвиньтесь, - предупредил он. - Не беспокойся. Секунда в секунду. Только ты тоже не опаздывай. Место было удачное. Просто отличное место. Мокрая болотистая почва, кое-где с открытыми, выше колена лужами. Частые, труднопроходимые заросли кустарника. Пропасть комаров. Кто способен догадаться, что в такой топи возможно разбить лагерь? Никто. Что и требовалось разведчикам. Прятаться надо не там, где удобно, а там, где нормальному человеку в голову не придет! Разведчики не туристы. Им безопасность важнее комфорта. В болотце не без труда отыскали самое мокрое место. - Здесь и будем ночевать. - Как ночевать? - поразилась и одновременно испугалась Марина. - Нормально ночевать. Как дома, - ухмыльнулись разведчики. - Здесь же кругом вода! - Вот на воде и будем. Убежище устроили под вывороченной с корнем елью. Использовали свободное пространство, образовавшееся между землей, корнями и стволом. Нижние, уходящие в воду ветки подрубили и уложили, привалив дополнительно к стволу, с боков. Затем нашли и вырубили четыре раздвоенных на конце кола. Рогатки, навалившись разом сверху, вдавили в грунт в метре друг от друга под импровизированным шалашом. В вилки уложили две толстые жердины, на которые поперек настелили толстые ветки. Получилась поднятая на несколько сантиметров над поверхностью воды площадка. Сухая площадка. Подходы закрыли дополнительной листвой и поваленными у самых корней деревьями. Конечно, по фронтовым меркам убежище было халтурным. Слишком явная маскировка. Маскировка, которая опытного следопыта сама по себе способна навести на подозрения. Но нынешний противник был не из самых искушенных, и ночевать здесь надо было не неделю и не две, а всего лишь одну ночь. А если по фронтовым меркам, то пришлось бы лежать прямо в болоте, по уши в воде и грязи, в наскоро отрытой яме-убежище. День лежать. А ночь - развешивая самих себя на деревьях - подсушиваться. На такой подвиг ветераны уже были не способны. Околели бы через час. Да и ни к чему было себя мучить водными процедурами в грязевых лужах. Даже если поиски начнутся, даже если (что представить невозможно) собаки возьмут их след, то все равно ночью розыски прекратятся. До утра. А утром их уже здесь не будет. Если, конечно, Анатолий успеет обернуться. - Ну что, будем спать? - предложил Сан Саныч. Марина с большим сомнением смотрела на импровизированное ложе. - А мы не замерзнем? - Замерзнем. Но не до смерти. Площадку густо застелили ветками и еловыми лапами, поверх бросили плащ-палатку. Легли. Первым Сан Саныч, полусидя, привалившись спиной к стволу. Остальные - прислонившись, как к спинке кресла, к нему и друг к другу. Самые удобные и теплые места отвели раненому и женщине с ребенком. - Только чур без храпа! - предупредил вышедший на первую половину ночи в дозор Михась. - А ты, если что, толкни. - Если я толкну - вы все как доминушки в воду посыплетесь! Проснулись часов через пять. Не от холода. От назойливых криков ворон. - А разве вороны ночью кричат? - удивилась Марина. - Кричат, если весят девяносто килограммов и имеют паспорт и пенсионное удостоверение, - ответил Сан Саныч. - Похоже, транспорт прибыл. - Ну, вы что молчите? Я глотку чуть не сорвал, - возмутился появившийся в сопровождении дозорного Анатолий. Собрались быстро. Колья выдернули, жерди и ветки разметали по окрестностям, маскировку убрали. Местность приобрела первозданный вид. - Пошли. Взялись за носилки. Через несколько минут были на месте. Перед стоящим в кустах возле опушки "уазиком". - Это ж не твой "УАЗ", - удивился Борис. - Ну, допустим, не мой. Мой так испохабили, что за неделю не отремонтируешь. - А этот откуда взял? - Откуда, откуда? Одолжил. - А номера? - А номера мои. Больше никто ни о чем не спрашивал. Ну, одолжил и одолжил. Покатается и отдаст. - Ну что, разведчики, поехали? - Поехали. - Кого куда? - Семена в больницу. Нас по домам. - Меня тоже домой. Мне в больницу с огнестрельными ранениями нельзя. Там сразу дело откроют, - прошептал Семен. - Мне дома все что нужно сделают. - Кто? - Врач один, надежный. Он мне еще в санбате осколки выковыривал. Я адрес знаю. - Сдохнешь ведь. - Может, и сдохну. Но только дома. - Ладно, черт с тобой, - согласился Сан Саныч. - Называй адрес.

Глава 34

Пули выковыривали на столе. Обеденном. На полировку постелили детскую клеенку. Вместо наркоза влили в Семена бутылку водки с растворенным в ней анальгином. - Ой, мужики, втравите вы меня в историю! Я уж, почитай, пятнадцать лет скальпеля в руках не держал, - тихо ворчал доктор. - Ты давай режь, не рассуждай, - заплетающимся языком с трудом требовал Семен. - А то я встану и в ухо тебе дам. Без наркоза. И еще мужики по разу. За спиной доктора стояли насупленные ветераны. - Может, его все-таки в больницу? - А оттуда в милицию? На любое такое ранение автоматически открывается следственное дело. Вы хотите, чтобы ваш старый приятель мотал срок? - Что, все так серьезно? - Более чем. - Ну не знаю, не знаю. А если он скончается здесь, на столе? - Такие опасные раны? - Раны как раз нет. Кости не задеты. Одна пуля прошла навылет. Другая застряла. Надо только ее вытащить. И канал прочистить. На фронте такие раны за раны не считали. Неделя отдыха - и шагом марш на передовую. - Так в чем дело? - В возрасте дело. В возрасте! И в сердце! А если оно болевого шока не выдержит? - Слышь, Семен, а если сердце боли не выдержит? - спросил, склонившись над раненым, Сан Саныч. - Боли не выдержит? - переспросил Семен. - Тогда еще триста грамм! И огурец! И никакого сердца! - Что-то раздухарился наш Семен, - хмыкнул Борис. - Может, действительно триста граммов - и того. - А если он после этого того - того? - Ну, не знаю. Но так его тоже оставлять нельзя. Ветераны задумались. - Эй, доктор! - поманил пальцем Семен. - Выйди-ка в соседнюю комнату. Мне с ребятами потолковать надо. С глазу на глаз. Доктор, пожав плечами, вышел. - Короче, так, мужики. Спорить со мной не надо. И нянькаться не надо. Другого выхода у нас все равно нет. Или резать здесь. Или всех вас через меня сдавать. Если следователи за меня уцепятся, то неизбежно всех вас на белый свет повытягивают. Так? - Так, - вынужденно согласились все. - А если вытянут, то и пересажают. Всех. Установить принадлежность пули к конкретному пистолету криминалистам труда не составит. А это уже фактик. Первый. Но не последний. За ним потащатся другие. Я не ошибаюсь? - Нет, - снова были вынуждены признать ветераны. - А раз нет, раз за лечение придется сидеть, так мне лучше здесь помереть, в домашней обстановке, чем на нарах. Такое мое, в полной памяти и рассудке, пожелание. Имею я на него право? - В принципе он правильно излагает. Из больницы ему и всем нам прямой ход в следственный изолятор. - Вот, вот, - подтвердил Семен. - Всем. Я про то и толкую. Чем всем сидеть, лучше одному лежать. Все равно немного осталось. - Но если он умрет, все равно все наружу вылезет. - Не вылезет, - снова встрял Семен. - Вы меня куда-нибудь в лес отвезете и по-тихому закопаете. А в милицию заявление отнесете, на розыск. Что, вы не знаете, как эти дела делаются? Кто меня, пенсионера, искать станет? Кому я нужен? Так что думайте, мужики, скорее. Пока водка из меня не выветрилась. И не вздумайте меня жалеть. Жалость не повод для коллективной пожизненной отсидки. Не допризывник же я. Знаю, на что иду. Знаю, что и как болеть будет. Из меня эти пульки уже раз несколько выковыривали. И тоже, между прочим, без наркоза. - Ну что? - спросил общее мнение Сан Саныч. - Думаю, надо делать, как сказал Семен, - ответил Борис. - Согласен, - повторил Анатолий. Михась только кивнул головой. - Значит, режем! - подвел итог Полковник. - При успехе операции - все понятно. При неуспехе - лес и заявление в милицию о пропаже. Никто потом отказываться не будет? - Нет! - По этому поводу предлагаю выпить обезболивающего! - предложил довольный своей победой Семен. - Где мои триста граммов внутрь? По логике нормальных людей они поступали неверно. Наверное, даже жестоко. По логике фронтовых разведчиков - нормально. Согласуясь с боевой обстановкой. Как будто первый раз им приходилось жертвовать жизнью одного ради спасения всех. Как будто один мертвый человек лучше пяти неживых. Не наше право судить их, прикладывая к подобной ситуации свои, гражданские, лекала. Жить или умереть разведчику - должны решать разведчики. Это их, если хотите, сугубо интимное дело. Никто другой им в этом не советчик. Они не изверги - они только рационалисты. Если есть хоть самая малая возможность спасти товарища, разведчики спасут его, не постояв за ценой даже собственной жизни. Если нет - не станут мешать ему принимать единственно верное решение. В данной ситуации они помочь ему не могли. В данном случае они прислушались к его мнению. - На этом все. Зовите доктора. - Вы будете резать его. Сейчас. Здесь, - без предисловий сказал Сан Саныч. - В случае неудачи - о неудаче никто не узнает. Кроме нас. Но если даже об этом узнают, о вас все равно не узнает ни одна живая душа. Доктор не вздрогнул и не стал протестовать. Этот доктор был военным доктором. И понимал и принимал больше, чем его гражданские коллеги. - Если вы сомневаетесь, мы готовы дать вам коллективную расписку, что заставили сделать операцию под угрозой применения физической силы. Что вы не более чем жертва злого умысла... - Не надо расписки. Я верю вам на слово, - перебил доктор. - Мне потребуется спирт для дезинфекции, яркий свет и ваша помощь. - Спирта ты от них, доктор, не дождешься, - хихикнул Семен. - Они до спиртного жадные. Они даже оперировать меня не хотели, чтобы триста граммов водки сэкономить. - Операцию начнем через час. Водкой смазали стол, клеенку, нависшие над больным плафоны электроламп. Водкой вымыли лица и руки. - Теперь держите его, - распорядился хирург. - Что есть сил держите. И не отпускайте, как бы он ни орал и ни дергался. Ветераны включили погромче радиоприемник и телевизор и мертвой хваткой вцепились в руки и ноги Семена. - Что, супостаты, справились? Навалились на одного и довольны, - весело орал вдрызг пьяный Семен. - А вот я поднимусь да плюх вам на уши понавешаю. Ох, понавешаю! Ох, не пожалею. И потом тоже орал Семен. Когда ему резали мышцы, когда втискивали в пулевой канал пинцет, когда тянули по нему пулю. - У-у, сволочи! Что ж вы делаете, паразиты-ы-ы! - Давай, ори! Матерись! - подбадривал его доктор. - Сейчас можно, сейчас все можно! Ори! С криком да с матом боль уходит. Не стесняйся! Семен и не стеснялся. Такого персонально про всех наговорил, что ветераны с войны не слышали. И даже на войне не всегда слышали. Только когда повар три дня на передовую со своим котлом носа не показывал. Или когда немцы после шести отбитых атак без всякого перекура в седьмую поднимались. - Все, - сказал доктор, накладывая повязки на обработанные раны. - Теперь на поправку пойдет. Молодцом ветеран. Вот что значит старая закалка. Молодые нынче, даже когда им бормашиной в зубе ковыряются, в обморок падают! - Это просто, доктор, мне сильно выпить хотелось, - слабо пошутил Семен. - Если бы мне еще налили, я бы еще согласился потерпеть. А то когда без причины - не дают, говорят, печень. Так что приходите, доктор. Хотя бы раз в неделю. Буду рад.

Глава 35

Допрос длился уже час. Следователь попался молодой и въедливый. Которому нужно было больше других. Которому нужны были должности, звания, премии и признание старших товарищей. - Итак, вы утверждаете, что не знаете никого из людей, показанных вам на фотографиях? - Конечно, не знаю. Откуда мне их знать? - Прошу вас посмотреть еще раз, внимательней. Может быть, вам покажутся знакомыми части одежды, татуировка, личные вещи потерпевших. Сан Саныч еще раз внимательно осмотрел толстую пачку фотографий, предложенную ему. Трупы в разных положениях. Отдельно - лица. Отдельно - татуировки и другие особые приметы. Отдельно - части одежды. Трупы были все как на подбор - молодые и здоровые. Словно сборная олимпийская команда борцов вольного стиля. Качки. Таких очень любят женщины и главари мафиозных группировок. За уверенность в своих силах, за саму силу и за готовность продемонстрировать ее в любой момент. - Крутые парни, - сказал Сан Саныч. - И кто только с такими умудрился справиться? Наверное, еще более крутые ребята? - Может быть, - загадочно ответил следователь. - Вы что-то узнали? - Нет. Что там можно узнать? Все в одинакового покроя кожаных куртках, все с одинаковыми наколками, на одно лицо. Близнецы. Довольно было показать одну фотографию. - Значит, не узнали? - Нет. - А где вы находились семнадцатого числа сего месяца с тринадцати часов дня до двадцати трех часов вечера? - Я так понимаю, вы желаете установить мое алиби? - Допустим. - Тогда вам надо пойти в мою поликлинику. И попросить мою медицинскую карточку. Там на каждой странице по алиби. Там черным по белому, с росписями и печатями показано, что я физически не мог принимать никакого участия ни в каких противоправных действиях, кроме разве словесного оскорбления соседей по лестничной площадке. А здесь, как я догадываюсь, расследуется убийство? Да еще массовое убийство. Да еще с применением огнестрельного оружия. Вы сами подумайте - разве я в своем возрасте способен стрелять? А тем более куда-то попадать? Я в унитаз, когда мочусь, не всегда попасть могу. А там всего полметра. Да я от отдачи с ног свалюсь. Даже если из рогатки буду стрелять. Ну, взгляните на меня внимательней. - И все же попытайтесь вспомнить, где вы находились семнадцатого числа? - Ну где, по-вашему, может находиться человек моих лет? Наверное, на дискотеке или в зале атлетической гимнастики. Или в борделе, с тремя проститутками сразу. Где еще одинокому пенсионеру коротать свободное время? - Я прошу вас ответить на поставленный вопрос. - Дома я был. На диване, на кресле, на унитазе. А потом снова на диване, кресле, унитазе. В различной временной последовательности. - Кто может подтвердить ваши слова? - Диван, кресло, унитаз. Ну кто еще может подтвердить слова одиноко живущего человека? Кроме него самого. - То есть надежное алиби у вас на означенное время отсутствует. - Ах, вы даже так ставите вопрос? Тогда позвольте еще подумать. Не хотелось бы из-за склероза попадать в тюрьму. Семнадцатого числа, говорите? Сейчас, сейчас. Значит, так. Фиксируйте. Утром мне звонил Борис. Мы проговорили полчаса. - Какой Борис? - Один мой хороший приятель. - Фамилия? Адрес? - Адрес? Хорошо, записывайте. Потом позвонил Анатолий. Это еще час. Сами знаете, старикам общения не хватает. Как сядем на телефон - так часами. Его адрес тоже нужен? Потом я говорил с Михасем. Этот вообще болтун. Плюсуйте еще два часа. Затем снова перезвонил Борис. У него кофемолка сломалась. Он мне жаловался. Еще полчаса. - Вы можете сказать, о чем вы говорили с каждым из названных граждан? - О чем говорили? О том, о сем. О погоде, о рыбалке, о внуках, о политике, о пенсии. О чем еще могут говорить старики? - Подробнее можете? Еще бы Сан Саныч не мог рассказать об этом подробней. Два дня чуть не дословно совместно составленные диалоги зубрил. Как школьник заданный на дом стишок. - Кроме названных людей, еще кто-нибудь звонил? - Кроме названных людей, у меня знакомых не осталось. Поумирали все. - К сожалению, одни только телефонные разговоры не могут служить абсолютным подтверждением вашего присутствия в квартире. Может быть, к вам кто-нибудь приходил? - Не могут? Тогда сейчас постараюсь припомнить. Память, знаете, старческая стала. Со склерозной дыркой. Пока со стороны умные люди не подскажут, о чем вспоминать, - ничего в голову не приходит. Так вы спрашиваете, был ли кто? Так точно - был. Вот только теперь вспомнил. Борис был. Анатолий. И потом Михась. Месяцами не виделись - а тут вдруг все заявились. - Отчего же так, вдруг? - Ах, ну да, вспомнил. Я с дивана упал и подняться не мог. Расшибся весь. Видите - синяки. Живого места не осталось. Так неудачно упал. И еще мне спину заклинило. Ни туда - ни сюда. Вот они и помогли. А так бы до сих пор лежал. - Что же вы об этом раньше не говорили? - Раньше? Так у меня не только спину клинит. Голову тоже. Я же говорю - все позабываю. Возраст такой. - Другие люди не заходили? - А этих мало? Тогда я сейчас еще вспомню. Ах да. Заходили. Ну точно, заходили. Марина приходила с дочкой. Сноха одного моего приятеля. Точно. Яблок принесли и варенье. Хватит? - А у вас еще кто-то есть? - Если очень вспоминать, то найдется. - Нет, спасибо, хватит. Мы опросим названных вами людей и занесем их показания в протокол. - Я могу идти? - Да, вы свободны. Пока. Сан Саныч привстал и снова сел. - Вы мне руку не дадите? - Зачем? - Я без посторонней помощи встать не могу. Вот уже лет десять. Сесть могу. А встать - ни в какую. Вот спасибо. А машину нельзя? - Какую машину? - снова не понял следователь. - Легковую. До дому меня довезти. Ноги-то у меня не ходят. И вижу я плохо. А ориентируюсь и того хуже. Выйду на улицу и адрес свой позабываю. Начисто. Потому редко выхожу. Следователь вызвал машину. - И еще хорошо бы пару милиционеров, чтобы на этаж меня внести. Уж услужите старику. Уж будьте добры. А я, как понадоблюсь, - сразу к вам. В сей же час. Я же понимаю. Дело государственное. Только уж вы, если можно, машину и пару милиционеров... - Нет, чушь это какая-то. Ахинея, - через час в приватном разговоре с сослуживцами жаловался следователь. - У него возраст, как у моей прабабушки. Он от входа до кабинета еле доплелся. За столом чуть дух не испустил. Я пять раз за телефон хватался, чтобы "скорую" вызвать. А этот единственный свидетель, что вначале выжил, а потом все равно помер, утверждал, что его за городом видел. Там, куда транспорт не ходит, куда еще несколько километров пешком идти! Говорит, дрался дед! Говорит, пытали его зачем-то. Какой там пытали? На него дунь сильнее - он на глазах рассыплется. Нет, ерунда это. Видно, перестарались медики. Видно, у него от обезболивающего крыша поехала. Или специально нас путать решил. След от кого-то отводил. Не здесь искать надо. Не мог этот дедушка там быть. К тому же алиби у него. К нему, как выяснилось, толпа друзей и их родственников приходила. И телефон не замолкал. Конечно, дедок не однозначный. Ехидный. Может быть, даже с двойным дном. Но чтобы убить кого-то, чтобы из автомата стрелять... Нет, не мог он такого учудить. Но даже если и мог, не доказать нам этого, хоть наизнанку вывернись. Но если даже и доказать - ему до того не дожить. Дохлое дело. В архив уйдет. И ни тебе внеочередных званий, ни тебе премий. Одна только сплошная невезуха. Как чувствовал!

Глава 36

Генерала Сан Саныч высиживал два часа. - Ну, скоро? - периодически спрашивал он. - Ждите. Идет совещание. - Ну, может, вы как-нибудь шепнете обо мне? А то у меня совсем времени не осталось. Очередь проходит анализы сдавать. Как бы они не испортились. - Кто? - Анализы. - Можете прийти завтра. Мы передадим, что вы были, но не смогли дождаться. - А завтра будет свободно? - Более-менее. В девять оперативка. В одиннадцать аппаратное. В час совещание. В два генерал уходит на доклад. - Мать честная. О чем так часто можно совещаться? - ворчал Сан Саныч. - А когда следствие вести? Когда преступников ловить? В свободное от работы время? Очередь, сидящая в приемной, сдержанно улыбалась. Наконец из-за обитой кожей двери повалил служилый люд. Ожидающие приема не повскакивали с мест, не ринулись, расталкивая друг друга, к кабинету, только скосили глаза на секретаря. Он должен был сортировать и распределять очередь. Встал один только Сан Саныч. Он слабо ориентировался в аппаратных играх. Он в своей биографии все больше живым делом занимался. Которое не в приемных. - Куда вы? - бросился наперерез Полковнику секретарь. - Как куда? К генералу! - удивился Сан Саныч. - Ожидайте. Вас пригласят. - Да некогда мне ожидать, - отмахнулся от секретаря-липучки Сан Саныч. - Я так могу и не дождаться. Пусть те, кто помоложе, сидят. У них за это выслуга идет. - Но есть же очередь! - тихо зашептал секретарь. - А я вне очереди. Мне положено. Я участник ВОВ! И еще других В! О которых ты даже не знаешь, - возразил Сан Саныч. Сидящие хохотнули в кулаки. - Отпусти руку. У меня пиджак не казенный, личный. Мне, если ты в нем дырку провертишь, новый не выдадут. На пороге появился генерал. В полном парадном облачении. - Что здесь происходит? - Разрешите доложить, товарищ генерал. Вот, проситель. Прорывается. - Этот? - показал пальцем генерал. - Этот. - Ну и правильно делает, что прорывается. С вами только так и можно! Очередь согласно захихикала, закивала головами. - А вам, - повернулся генерал к секретарю, - не помешало бы сходить в наш музей боевой и трудовой славы и рассмотреть фотографии на стендах. И запомнить! Может быть, тогда вы научитесь узнавать в лицо наших заслуженных ветеранов. Ясно? - Так точно! Сходить в музей и запомнить висящие там фотографии. - Вот так-то! Заходи, Сан Саныч! В кабинете было просторно, как на футбольном поле. - Видал, какие я себе апартаменты отгрохал? По чину! Сам иногда в них себя найти не могу. Ау кричу. Давай, Саныч, садись! Рассказывай! - Так, может, я не вовремя? Может, у тебя дела? - слегка сробел Сан Саныч, показывая в сторону приемной. - Дела подождут. Они ко мне каждый день ходят. А ты раз в сто лет, - махнул рукой генерал. - Скажи лучше, как твоя жизнь? - Потихоньку. От продуктового до поликлиники и обратно. - Это ж сколько я тебя не видел? - Больше года. С последнего торжественного собрания. - Да. Летит время, оглянуться некогда. Ну давай, излагай свое дело. Вы же, ветераны, так просто старых друзей не навещаете. Все с какими-нибудь заботами. - Вот, - сказал Сан Саныч, выкладывая на стол дискету. - Ты что, на старости лет компьютерными играми увлекся? - Увлекся. Именно играми. На боевую тематику, - согласно кивнул Сан Саныч. - Да вот только силы свои переоценил. Не справился. К тебе пришел. - Что там? - перешел на деловой тон генерал. - Информация. Ты посмотри на досуге. И доведи до кого следует. - А что, ты считаешь, моей компетенции будет недостаточно? - Может быть, и недостаточно. И еще прошу - не затягивай с этим делом. Очень хочется дождаться результатов. Всем хочется. - Так серьезно? - Очень серьезно! - Откуда она у тебя? Если не секрет? - спросил генерал, принимая и пряча дискету в стол. - Лучше в сейф! - остановил его Сан Саныч. Генерал внимательно посмотрел на Полковника и, не сказав ни слова, открыл дверцу личного сейфа. - Так откуда она у тебя? - От Ивана Степановича. - Он же умер! - Потому и умер. Генерал еще раз взглянул в глаза Сан Санычу. Уже без наигранной вежливости. Уже как генерал. Как человек, облеченный властью. - Я все понял. Я сделаю все, что возможно. Все, что в моих силах. - Я был уверен, - сказал Сан Саныч. - Спасибо. От всех спасибо. И от Ивана Степановича тоже.

Глава 37

И пошла жизнь как обычно. Ни шатко, ни валко. Утром - инвентаризация болей и болячек, чистка остатков зубов и полоскание протезов, завтрак. Диван. Днем - просмотр газет, выявление новых болячек, поиски потерянных протезов, обед. Диван. Вечером - телевизор, ужин, лекарства. Диван. Но диван каждый раз. Обязательно. Потому что устал Сан Саныч. Не в таком преклонном возрасте в войнушку играть. Ладно, если бы пистолеты да автоматы были игрушечные, пластмассовые. Но они были железными. Неподъемными. И бандиты были настоящими. И кулаки у них тоже были нелегкие. Тут не каждый молодой бы справился. А ветераны выстояли. Но не за так просто. Не за здорово живешь. Полезли у ветеранов болячки всяческие. Как обычно после драки. Странное дело - в окопах сидишь, под открытым небом, в грязи, в воде, в снегу по уши - и хоть бы что. Ни простуды, ни триппера. Ни одна напасть не берет. Словно из железа сделан. Даже обидно. Кончились бои, в тыл оттянулись, самое бы время отдохнуть - так опять нет, все болезни в гости пожаловали. Здрасьте, пожалуйста. И простуда, и ангина, и... Но это если повезет. Что ж их раньше не было, на передовой? А вот не было, и все тут. Необъяснимый медицинской наукой факт. Как и еще один, из той же серии. Когда ползали солдатики на фронте по грязи, по трупам, осколки получали в мягкие ткани, на проволоке ржавой кожу, мясо рвали - и никаких заражений не знали. А дома занозу посадил - и будьте любезны, нарыв в полруки. Вот и ветераны, видно, по старой окопной памяти, пока в поле дрались - держались. А как домой в уют да теплоту прибыли - раскисли. - Ну, как вы там? - звонил периодически Сан Саныч друзьям. - Ой, не говори, Полковник! Руки-ноги плетьми висят. Температура. Чих ураганный. Сопли что гранатные осколки во все стороны летят. Со свистом. Не знаю, доживу ли до ужина. - А другие как? - Так же. Отсюда стенания слышу. В общем, нормальная послевоенная жизнь. Неделю. А на вторую - сюрпризы пошли. Мало сказать, неприятные. - Слушай, Саныч. Ты знаешь, что Толька в больнице? В реанимации. - Как?! - Так. Со вчерашнего вечера. Днем был нормальный, а к вечеру скрутило. Враз. По всей видимости, сердце. Если бы не помогли вовремя, его бы уже не было. Повезло. Соседи участкового терапевта вызвали, а сами куда-то ушли. Он к Толе заглянул, в поликлинику позвонить, и что-то такое увидел. Давление ему замерил и чуть не ахнул. Всадил пару уколов и вызвал "Скорую". А та "скорая" - реанимационную. Если бы еще десяток минут, было бы поздно. - А врачи что говорят? - Врачи говорят, возраст. И еще говорят, какие-то перегрузки. - Какие, к черту, перегрузки? - Вот и они спрашивают, какие перегрузки? А Толя твердит, что месяц лежнем лежал, головы от подушки не отрывая. Даже на огород не ездил. Берегся. - Ну? - Вот тебе и ну. Теперь в реанимации. - Ну так поехали в больницу. - Едь - не едь, все равно не пустят. Мы завтра решили. С утра. Собираемся на обычном месте. На городошной площадке. Я, ты и Михась. Семену пока решили ничего не говорить, ему своих болячек хватает. Встречаемся в десять. Сан Саныч пришел вовремя. Борис опоздал на полчаса. Михась не пришел вовсе. - Ты что, с ума сошел! - возмутился Полковник, завидя идущего от остановки Бориса. И тут же осекся. - Что случилось? - Беда не приходит одна. Михася машина сбила. - Когда?! - Только что. Когда он шел на автобус. Наверное, торопился. Помнишь, возле его дома проулок? Где обычно в обход ходят. Так вот он пошел прямо. - Жив? - Когда увозили - был жив. - Мать честная! Куда же ехать? - К Михасю. Он ближе. - А Толя? - Он все равно без сознания. Я звонил. К Михасю ветераны опоздали. - Умер, - сказал дежурный врач. - Не приходя в сознание. Будете оформлять? Сан Саныч почернел лицом и ничего не ответил. - Вам плохо? - спросил испугавшийся врач. - Плохо, - честно сказал Сан Саныч. - Хуже не бывает. Остаток дня ветераны продежурили в реанимационном отделении районной больницы, где лежал Анатолий. Он все так же не приходил в себя. - Жить будет? - спрашивали ветераны. Врачи неопределенно пожимали плечами. К ночи решили возвращаться по домам. Чтобы утром снова заступить на дежурство. Пока провожал Бориса, пока ждал автобус, пока ехал, Сан Саныч думал об одном - о несправедливости судьбы, убивающей после боя. Он помнил такие нелепые смерти по фронту. Когда не от пули, не от осколка, не от штыка. Когда во сне - под колесами завернувшей в лес машины. Когда на собственной, потерявшей чеку гранате. Когда от прошедшего по окопам неожиданного ночного мороза. Просто смерть. Без куража и победы. И даже без надежды на победу. Обидная смерть. Задумавшись, Сан Саныч даже проехал свою остановку. Что с ним давно не бывало. Чего с ним по его вине вообще никогда не бывало. Пришлось возвращаться назад, спрямляя для скорости дорогу. Уходят ветераны. Последние уходят. Скоро и его черед. - Эй, дядя, закурить есть? - услышал Сан Саныч не самый любезный оклик. И автоматически полез в карман за сигаретами, забыв, что бросил курить уже много лет назад. - Извините, мужики. Нет. - А если поискать? Сан Саныч не испугался. Он не боялся хулиганов. Его защищал возраст. Как бы ни хотел уличный бандит покуражиться, как бы ни мечтал поживиться, от такого старика, как Сан Саныч, он обычно отступал. Неудобно бить человека, который на вид даже не в отцы - в прадеды годится. Не добудешь в единоборстве с ним славы. И не разживешься. Откуда у него деньги, а тем более ценности? Так, мелочевка в кармане и допотопные часы "Слава" на руке. Брать нечего, а сидеть тем не менее полный срок. А может, даже самый полный. Кто их знает, стариков. Ты его просто пуганешь, толкнешь для порядка, а он упадет да поломается весь или вовсе Богу душу отдаст с испугу. Вот тебе и вышка. Нет, со стариками даже самые нетрезвые хулиганы предпочитают не связываться. В этом Сан Саныч много раз убеждался на собственном опыте. Замахивались на него в темноте ночи частенько, но чтобы бить - ни разу. Рассматривали и отпускали на все четыре стороны. Случалось, еще и домой провожали, от настоящих хулиганов оберегая. И такое бывало. И на этот раз ничего произойти не могло. - Знал бы, мужики, что вас встречу, обязательно бы загодя сигарет купил. Чтобы не огорчать отказом. А так - извиняйте, - добродушно сказал Сан Саныч и повернулся, чтобы идти дальше. Но не пошел. Ближний к нему хулиган, больше ничего не сказав, вытащил руку из кармана. "Что же он сигареты спрашивает, руки из пиджака не вынимая? - удивился Сан Саныч. - Чем он их брать собирался?" Но еще прежде чем удивился, Полковник уже действовал. В соответствии с фронтовыми рефлексами. Там некогда размышлять, куда летит мина или тебя или не тебя выцеливает снайпер. Там надо падать и зарываться в землю, подчиняясь инстинкту страха, который много поворотливей даже самых быстрых мыслей. Если на фронте будешь обдумывать, что делать, прежде чем делать - погибнешь в первом же бою. Сан Саныч не думал. Вернее, думал, но вослед действиям. Тренинг последних недель возродил в нем некогда могучие, но чуть притупившиеся со временем окопные инстинкты. Хочешь жить - доверяй интуиции. Не хочешь - не жалуйся на происки судьбы. Сан Саныч почувствовал приближение опасности за мгновение до того, как эту опасность можно было увидеть и осознать. Ему только не понравились глубоко засунутые в карманы руки, а его тело уже просчитало вектор возможной атаки. В него столько раз стреляли и тыкали штыками, что оно стало гораздо мудрее своего хозяина. Но, к сожалению, его тело было уже не тем двадцатилетним телом. Оно умело чувствовать, но уже не могло так быстро, как раньше, реагировать. Молодой хулиган оказался быстрее. Кулак с продетым в пальцы кастетом по самой короткой траектории пролетел от кармана к голове Сан Саныча. Полковник не смог избежать удара. Он смог только отклониться. Самую малость. Ту малость, что отделяла висок от лба. Удар. Сан Саныч без вскрика упал на колени и на спину. На долю секунды он потерял сознание, а потом ему стало больно. Ему очень повезло, что ему стало больно. Если бы удар пришелся туда, куда назначался, он бы ничего не почувствовал. Совсем. И никогда. - Готов! - сказал второй хулиган. Первый быстро снял и спрятал кастет в карман. Теперь они напоминали прохожих-тимуровцев, склонившихся над неудачно упавшим дедушкой. - Проверь его - жив он или нет. - Обижаешь! Чай давно не девица! - Ладно скалиться! Я сказал, проверь, - приказал второй. - И не забудь с него часы снять. И карманы вывернуть. Чтобы все натурально выглядело. Хулиган с кастетом подошел ближе. Наклонился. Сан Саныч глядел на него сквозь прикрытые веки, не подавая признаков жизни. Так их учили лежать, изображая бездыханный труп, когда противник прокатывается через твои позиции. Полежать как-нибудь особо хитро, например мордой в лужу, но без пузырей, а потом встать и сзади, по уходящим в полный рост фигурам, прочертить длинную автоматную очередь. Или просто полежать, до темноты. А по темноте незамеченным уйти к своим. Хулиган сорвал с руки Сан Саныча часы. Вытряхнул из кармана мелочь. Теперь он должен был уйти. Нечего ему было больше делать подле бездыханного тела поверженного им прохожего. Нечего уже было ему у него брать. Но он не ушел. Он остался. Он полез пальцами к горлу Сан Саныча. Не к руке даже, где пульс не так слышен, - к сонной артерии, биение которой невозможно не почувствовать. - Во блин, живой! Слышь, пульс бьется. - Ну так добей, не тяни. Пока кто-нибудь мимо не пошел. Первый хулиган полез в карман. Дальше ждать было невозможно. Сан Саныч застонал и пошевелился. Он пошевелился и подтянул к себе вывалившиеся из кармана домашние ключи. - Давай скорее. Он в себя приходит. - Как придет, так и уйдет. Хулиган придвинулся, выбирая более удобную, чтобы бить наверняка, позицию. Он не спешил, он все еще думал, что поверженный им человек пребывает без сознания. Он занес кастет. Но ключ уже был в руках Сан Саныча. Хороший ключ. Длинный. Оставшийся еще с шестидесятых годов, когда металл и место в карманах еще не экономили. Не чета современным, английским или еще каким-нибудь коротышкам. Кольцо ключа Сан Саныч упер в ладонь. Бородок выставил вперед сквозь пальцы. - Ну все, что ли? - спросил дальний хулиган. - Все, - сказал ближний и распрямил руку. Но за мгновение до этого Сан Саныч отпрянул головой в сторону. Не очень ловко отпрянул - снова годы, - так, что кастет все-таки задел его, скользнул по лицу, сдирая кожу. Замах был мощный, и хулиган не смог остановить удар. Кастет с полного маху врезался в асфальт, тело сильно подалось вперед, нависло над землей. Лицо хулигана приблизилось. Ровно настолько, чтобы Сан Саныч почувствовал дышащий ему в ноздри перегар и увидел безмерное удивление на его лице. Не дожидаясь, пока противник встанет, Сан Саныч со всей возможной силой ударил его открытым ключом в глаз. Как кинжалом. И понял, что попал. Потому что кулак его стукнул хулигана в бровь. - А-а-а! - взвыл раненый грабитель и тут же замолчал, обмяк и упал на асфальт. Теперь Сан Саныча должны были убить. Непременно. Второй хулиган. Единственно, что могло обещать ему некоторые надежды на спасение, - мгновенная атака. Хотя бы психологическая. - Стоять! - страшно заорал Сан Саныч. - Стоять!! Стрелять буду, - и Сан Саныч звякнул ключами, чей звук отдаленно напоминал клацанье пистолетного затвора. Не очень напоминал. Но в подобной экстремальной ситуации никто не будет анализировать звуки. Главное, чтобы хоть чуть-чуть напоминал. Хулиган отпрянул. Профессионально отпрянул, как будто действительно в него направили пистолет. Не ожидая дальнейших его действий, Сан Саныч быстро отпрыгнул в сторону и побежал к ближайшей, буквально в трех шагах, подворотне. Хулиган не стал его преследовать, он подбежал к своему лежащему без движения товарищу и приподнял его под руки. Очень Сан Санычу не понравились его реакции. Он еще не понял чем. Но не понравились однозначно! Подворотня. Двор. Мусорные баки. Можно было бы спрятаться в них, но они полны. Под завязку. А выгребать мусор времени нет. Вперед. Быстрее и дальше от места нападения. В следующий двор. И еще в один. Тупик. Вперед некуда. Назад нельзя. Сан Саныч быстро зашел в первый открытый подъезд, поднялся на пятый этаж, без лифта, пешком, чтобы не шуметь им, наводя преследователя на свой след, и встал возле окна. Тихо. Пока тихо. Если преследователь появится во дворе, придется стучаться в двери. Авось кто-нибудь и откроет или хотя бы вызовет милицию. Если нет - уходить на чердак. Минута. Вторая. Третья. И никого! Вот что не понравилось Сан Санычу! Вот что его насторожило еще там, где на него напали. Хулиганы так не действуют! Распаленные водкой, кровью, чувством лжетоварищества и оскорбленного (ну как же - не дали безнаказанно себя избить!) достоинства, хулиганы находят и добивают свою жертву. Если, конечно, она слабее их. Тут был именно такой случай. Древний старик не смог бы противостоять вооруженным кастетами молодым, крепким ребятам. Он был обречен на избиение. И тем не менее они не стали его догонять. Не стали! Более того, первое, что сделал второй хулиган, - это приблизился к своему травмированному товарищу и попытался, подняв на закорки, унести с поля боя. Эвакуировать! Убрать до прихода милиции или случайного свидетеля. Так поступают только профессионалы. Не оставить следов им важнее, чем недоделать дело. Профессионалы никогда не нападают дважды в один и тот же отрезок времени. Если попытка не удалась - они уходят, чтобы нанести удар позже, совсем в другом месте и совсем в другое время. Ищут, преследуют жертву, разводя при этом привлекающий всеобщее внимание шум, - только любители. Только хулиганы. Нападавшие не были хулиганами. Нападавшие были профессионалами. И искали они не вообще кого-то, кто первый повстречается на их пути. Они искали Сан Саныча. Это было очевидно. Иначе они никогда бы не напали на немощного, бедного старика. Они бы выбрали более выгодную жертву. И вообще, о каком ограблении идет речь? Оно не планировалось изначально. "...Чтоб натуральней выглядело", - вспомнил Полковник прозвучавшую десять минут назад фразу. "Выглядело"! Только выглядело. То есть ограбление не было ограблением. Оно должно было только выглядеть так. Ограбление было убийством! Преднамеренным! И наверняка заказным. Кто же мог хотеть его смерти? Только один человек - депутат. И через него еще многие и многие другие. Но только через него. Он встал им как кость поперек горла. Не могут они теперь, пока не удалят его, инородное для них тело, заглатывать облюбованные куски. Похудеют они от его нежеланного присутствия. Если с голоду не помрут... Стоп! А почему только его? Почему он говорит только "его"? Это он раньше в единственном числе был. Тогда. Уже очень давно. Когда никто, кроме него, ничего не знал. Потом они были вместе. Он и его друзья. И когда были взяты заложники. И когда они громили лагерь, освобождая их. И теперь. Почему же только его? А кто сказал, что только его?! Сан Саныч замер, пораженной невероятной и в то же время очевидной догадкой. Кто сказал, что речь идет об одной только его жизни? А Михась? А сбившая его возле самого дома машина? А Толя? Его неожиданный сердечный приступ? Толя... Неужели и Толя? "И Толя! - сам себе ответил Сан Саныч. - И Толя тоже. Если начата чистка, то чистить будут всех. Вплоть до... до девочки Светы, которая была заложницей и видела много такого, что ей видеть не следовало". Теперь Сан Саныч знал, что делать. Теперь он не собирался идти домой, а утром в больницу. Теперь ему не оставалось другого выхода, как идти по следам убийц.

Глава 38

- Как он выглядел? - Кто? - Врач, который помогал Анатолию. - А не все ли равно? Главное, что он вовремя оказался на месте. Что он спас Толю. - Мне не все равно. Мне очень надо его найти. - Зачем? - Хотя бы затем, чтобы отблагодарить его за спасение друга. Вы-то, надеюсь, ему спасибо сказали? - Нет. Не успели. Здесь такая суета началась, когда "Скорая помощь" приехала. - Ну вот видите. Нельзя добрые дела оставлять без внимания. Он хотя бы вам адрес свой оставил? - Нет. - Фамилию сказал? - Тоже нет. Неудобно как все получилось. Он помог. Переживал сильно. Сочувствовал. А мы ни имени, ни фамилии. Вы его найдете, Сан Саныч? - Приложу все усилия. Если вы мне поможете. Если ответите на вопрос - как он выглядел. - Обычно выглядел. Белый халат. Сумка в руках. - Какая сумка? - Небольшая такая. Светлая. С красным крестом. - Почему вы запомнили именно сумку? - Необычная она очень была. Металлическая. С кодовым замочком. Он когда открывал ее, еще цифирки там крутил. И внутри были закрывающиеся специальными крышечками отделения. Я такую никогда не видел. - А сам он каким был? Если кроме халата. - Нормальным. Как все врачи. - Как все - это значит никакой. Без всяких примет и особенностей? - Без. - Тогда давайте так, я буду называть вам внешние характеристики, а вы говорить те, которые подходят. Высокий - низкий? - Скорее высокий. Вот такой. Я когда с ним говорила, глаза поднимала. - Борода - усы? - Бороды нет, не было. Усы были. Вот такие. - Светлый - темный? - Темный. С проседью на висках. - Брови тонкие? Кустистые? Высокие или нависающие? - Тонкие. - Цвет глаз... Залысины... Уши... Нос... Родинки... Шрамы... - Шрам был. Над правым уголком рта. Он когда еще улыбался, у него рот чуть-чуть косил. - Какие-нибудь особенные привычки? Нервные тики. Подергивания. Характерные позы. Как он сидел, как вставал. Сразу или опираясь на спинку стула. Как мыл руки... - Да, вот руки. Я вспомнила. Он в перчатках был. - Как в перчатках? В медицинских? - Нет, в обычных, матерчатых, белых. Я их заметила, еще когда он в квартиру зашел. Зачем, думаю, ему перчатки? На улице тепло. И не грязно. И потом еще удивилась, что он их в комнате не снял. Так и ходил. Как белогвардейский офицер. - Он их вообще-то снимал? - Я уж и не помню. Потом не до них было. Потом все так закрутилось. - А больного осматривал, давление мерил он тоже в них? - Точно не скажу. Но, кажется, в них. Может, у него руки больные? Или уродство какое-нибудь? - Может, и уродство. А может, и нет... Укол он сам делал? - Сам. - Один? - Нет, кажется, два. - А ампулы использованные куда дел? И сам шприц? - Не знаю. Наверное, выбросил. - Куда выбросил? - Как куда? В ведро, конечно. Куда еще. - А ведро вы после этого выносили? - При чем здесь ведро! Как будто до него нам сейчас. Мы из больницы не вылазим. - Можно на него взглянуть? - Пожалуйста. А зачем это вам? - Так. Из любопытства. Сан Саныч расстелил на полу в кухне газеты и, вывалив весь мусор, по бумажке, по соринке перебрал его. Ни шприцев, ни ампул, ни даже их осколков в ведре не было! Хотя даже трехдневной давности мусор был. Странный какой-то врач. Работает в перчатках, причем не в резиновых хирургических, защищающих от грязи и заразы, а в матерчатых, которые больше ворам-домушникам под стать. Использованные ампулы не выбрасывает, а уносит с собой. Фамилии не называет. Уходит по-английски - не попрощавшись. - А когда "скорая" приехала, что он врачам сказал? - Врачам что сказал? Ничего не сказал. Его уже, кажется, тогда не было. - Он раньше ушел? - Может быть. Я не помню. - А "скорую" кто вызывал? Он? - Нет, мы. Он попросил, чтобы мы вызвали. Мы и вызвали... Значит, и голоса его на обязательной магнитофонной записи вызова, в диспетчерской 03, тоже нет. Ничего нет - ни голоса, ни отпечатков пальцев, ни случайного, оставляемого всяким нормальным человеком, мусора. - А к кому он вообще-то приходил? До вас? - К соседям. - К каким? - Не знаю. Он не сказал. Сан Саныч пошел по соседям. По всем подряд. - Извините, я из Совета ветеранов района. Мы проверяем работу участковых врачей. Быстро они приходят по вызову или нет. Как обслуживают население. Какие нарекания есть в их адрес... Вы давно вызывали врача на дом? А когда последний раз?.. В означенном подъезде в последние три дня никто никаких врачей не вызывал. И в соседнем тоже не вызывал. Врача никто не вызывал. Но врач пришел! Интересное кино получается! Полковник пошел в районную поликлинику. - Что же это такое творится! - с порога заорал он. - Я вызывал врача, а пришел какой-то франтоватый мужик, который понимает в болезнях меньше меня! Мало что не понимает, еще имеет наглость заявлять, что я симулянт, что мне просто поговорить не с кем. А я не симулянт. Я ветеран войны. - Как фамилия врача? - Не знаю я его фамилию. Он не сказал. - А какой ваш участок? Адрес ваш какой? Сан Саныч назвал адрес Анатолия. А заодно и его фамилию и имя. - Я кавалер орденов. Я заслуженный человек. Фронтовик. Со мной нельзя так. Вас государство поставило следить за моим здоровьем... - А как выглядел обслуживавший вас врач? - Отвратительно выглядел. Мерзко. Высокий, худой, брови выщипаны как у гимназистки... - Но у нас нет таких врачей! - Как нет? А кто ко мне тогда приходил? Вы меня обманываете. Рукой руку моете! - У нас на вызовах работает только один мужчина - толстый и лысый. Остальные все женщины... Вот ведь как выходит, мало что его никто не вызывал, он еще и по месту работы не работает! Кто же тогда к Анатолию приходил? Кто его спасал? Кто уколы делал и "скорую" вызывал? - Идите, дедушка, мы разберемся. Обязательно разберемся. Разберемся и сообщим. - Вы уж разберитесь. Я ветеран... Фронтовик... Со мной так нельзя... Все, что Сан Саныч мог сделать своими силами, - он сделал. Для ответа на дальнейшие вопросы нужен был Борис. Полковник пошел к ближайшему телефону-автомату. - Боря! Срочно дуй в больницу к Толе. Встречаемся через сорок минут в вестибюле. - Что случилось? Что с ним? Он умер? - С ним все нормально. Пока. Но ты поспеши. Объясню все при встрече. Да, и очень прошу - будь внимателен при переходе улиц! Не ходи на красный свет. И близко к проезжей части. - При чем здесь улицы? Я никогда не нарушаю. - Будь внимателен! - нажал на слово Сан Саныч. - Ты понял меня? Понял?! Трубка молчала несколько секунд. - Я понял. Буду через сорок минут. И буду внимателен. - Жду!

Глава 39

- Что произошло? Отчего такая спешка? - первым делом спросил Борис. - Объясню чуть позже. Скажи, у тебя есть надежные ребята в ГАИ и в органах? - Найдутся. - Попроси их узнать подробности наезда на Михася. И еще обязательно, как двигается следствие и что они там накопали? Узнай прямо сейчас. - Зачем все это? - У меня есть подозрение, что Михась и Анатолий пострадали не случайно! - Ты уверен в том, что сейчас делаешь? - Уверен! Борис отошел к телефону-автомату, висящему здесь же, в вестибюле, где бродили и гомонили десятки ходячих больных и пришедших к ним родственников. - Сказал? - Сказал. Просили перезвонить через полчаса-час. Рассказывай. И Сан Саныч рассказал все с самого начала. Даже то, о чем раньше умалчивал. Теперь играть в прятки было бессмысленно. Перед лицом смерти все равны. - Но если на нас напали, если нас стали вычищать, значит, нас перестали бояться, - недоумевал Борис. - В том-то и дело! Пока дискета была у нас и пока они не взяли заложников, они пылинки с нас готовы были сдувать. \ здесь такой крутой поворот в отношениях. - Ты считаешь, они снова кого-то взяли? Чтобы снова шантажировать нас? - Тогда бы они шантажировали, а не убивали. Мертвого пропажей родственников не испугаешь. - Тоже верно. Но что тогда это значит? Как они узнали о том, что дискеты у нас больше нет? - Вот именно! Что мы пустые. Как кошелек перед пенсией. Что навредить им мы ничем уже не можем. - Но зачем тогда мы им, если у нас нет информации? Зачем им множить трупы, рискуя навлечь на себя дополнительное внимание органов? - Вот это самое непонятное. Наши возможные показания не идут ни в какое сравнение с информацией, заключенной в дискете. Почему охотятся за нами, а не за дискетой? - Может быть, месть? - Не смеши меня. Это не шпана. Это серьезные люди. Ты им можешь в глаза плюнуть и даже чем погаже брызнуть, а они публично будут утверждать, что это выпала божья роса. Если им это выгодно. Они не станут мстить, если эта месть не будет им в данный конкретный момент полезна. Здесь что-то другое. - Что? - Не знаю. Но надеюсь, что узнаю. А если нет - то считай, все мы покойники. Все! И ты, и я, и Марина со Светой. - Так все безнадежно? - Так! Готов съесть собственную каску! Ладно, иди звони. Борис пришел не скоро. И пришел с не самыми радостными известиями. Что за версту можно было считать с его лица. - Что, плохо? - Нет, еще хуже. - Не открыли дело? - Нет, дело как раз открыли. И даже продвинули. Там нормальный парень попался. Я его знаю. Ушлый и цепкий, как бультерьер. Если схватит - не отпустит. - Что он узнал? Не томи. - Много и одновременно ничего. Свидетелей установил, которые видели наезд. Они говорят, что машина, грузовой "зилок", потеряв управление, занеслась на тротуар, где стоял Михась... - То есть он даже не переходил улицу? - Не переходил. Стоял. Скорость у грузовика была километров семьдесят, что для этого участка трассы много. Очень много. - Это более чем много. Это надо быть большим профессионалом, чтобы, маневрируя в узких поворотах, не снести пары светофоров. Номера, конечно, были замазаны грязью? - В том-то и дело, что нет. Номера были. И машину эту нашли. За городом. В полном порядке. Оказывается, ее за несколько часов до того угнали с автостоянки. - Пальчики проверили? - Проверили. Рулевое колесо, рычаг передач, стекла. В общем, все, что положено и даже больше. - И что? - Ни одного! Стерильная чистота. Словно машину серной кислотой мыли. - Грязь? Отпечатки обуви? Запахи? - Тоже пусто. - Но это же совершенно указывает на то, что наезд заранее и тщательно готовился. Что он был преднамеренным. - С точки зрения закона это доказывает только то, что нет следов. Хотя следователи и обратили внимание на эту странную особенность. И даже зацепились. И даже попытались расширить розыск. - И?.. - И ничего. У них забрали дело. - Как так забрали? Как же можно забирать дело, которое только поступило в работу? Которое еще не успело застопориться? - Молча. Спустили сверху приказ и выслали нарочного. - Может быть, передали работу более компетентному следователю? - Во-первых, где бы они взяли на местах более компетентного? А если не на местах, то зачем к расследованию рядового происшествия привлекать суперсилы, назначенные на распутывания суперпреступлений государственного масштаба? Неувязочка. Во-вторых - я просто знаю, что дело никому не передали. В противном случае следователи - новый и старый - неизбежно перехлестнулись бы. Надо же новичку узнать не вошедшие в протокол подробности. Не будет же он копать все сызнова. Кроме того, как ты сам понимаешь, такие дела, как кадровые перемещения, в тайне удержать невозможно. Все равно через курилку да буфет все вылезет наружу. Так вот - это дело не перешло ни к кому. Это дело легло под сукно. - Из каких кабинетов распорядились передать дело? - Вот это и есть самый интересный вопрос. - Ну же! - Из кабинета генерала! Нашего генерала! Сан Саныч недоуменно уставился на Бориса. - Ты хочешь сказать, что дело затормозил... - Я хочу сказать то, что я сказал. - Но это получается... Это получается... - Не ходи вокруг да около. Не девица! Это получается, что генерал и депутат идут в одной сцепке! - Мать твою!.. - Лучше его. Моя здесь ни при чем. - Значит, вместо того, чтобы передать дискету куда следует, он припрятал ее, чтобы использовать в корыстных целях? - Точно. И выжать с нее материальных благ он сможет побольше, чем даже из маршальских погон. Судя по твоим рассказам, дискетка - это тот же рог изобилия. Только не сказочный, а самый что ни на есть натуральный. - Но почему тогда идет планомерное уничтожение нас? Его бывших товарищей? - Потому что гусь свинье не товарищ. И даже не тамбовский волк. Потому что для депутата сами по себе, без дискеты, мы не страшны, а для генерала как раз наоборот. Он не может продавать товар, пока о нем знает еще кто-то, кроме покупателя. И, главное, мы знаем, что эта дискета у него. Потому что мы ее сами ему передали! Идиоты! Достаточно будет любому любопытному человеку сопоставить этот факт, плюс его дальнейшее нежелание поделиться с кем-нибудь из официальных лиц данной информацией, плюс внезапно повысившийся материальный уровень его и членов его семьи, как вывод обрисуется сам собой. - То есть ты хочешь сказать, что инициатива нашего вычищения принадлежит ему?! - А ты хочешь сказать по-другому? Ты хочешь сказать, что это просто сердечный приступ, просто наезд грузовика и просто нападение хулиганов? Ты же только что самым убедительным образом доказал мне обратное! Пусть даже ситуация не столь отвратительна. Пусть даже это не генерал. Лично. Но все равно генерал. Все равно не без его участия. Нас вычищают, потому что перестали бояться. О том, что дискета не у нас, знали только мы и генерал. Депутат ни с того ни с сего, рискуя подтолкнуть нас к нежелательным действиям, к опубликованию информации, наезжать на нас не отважился бы. Но отважился! Потому что узнал, что дискеты у нас нет. Кто ему об этом мог сказать? Только генерал. И в том и в другом случае от нас избавятся. И в том и в другом случае - убьют. А кто будет основным заказчиком - генерал или депутат, для нас лично значения не имеет. Не все ли равно, с чьей пулей в башке лежать в гробу? Довольно? - Более чем. - Отсюда единственный вопрос: как из неси этой ситуации выпутаться? Живыми. И решать это - тебе. Потому что начал все это и продолжил и даже дискету из рук в руки передал - ты. Твой номер первый! Представшая перед Сан Санычем правда была страшна и беспощадна. Он обыграл сам себя. Оберегая дискету, он подставил под смертельный удар себя, своих самых близких друзей, их ни в чем не повинных родственников, и все только для того, чтобы лично самому принести ее в дар врагу! Даже не выторговав ничего взамен. Даже не выторговав жизнь! Он поступил даже не глупо. Он поступил преступно! - Я не знаю, что делать! - честно признался Сан Саныч. - Я тоже не знаю. Я только знаю, что делать что-то надо, - сказал Борис. - Думай!

Глава 40

Сан Саныч думал. Напряженно думал. Долго думал. И самое лучшее, что он смог придумать, - это пойти и застрелиться. Чтобы больше не думать. Он бы и застрелился, если бы это хоть чем-то помогло его друзьям. Но его смерть ровным счетом ничего не решала. Свидетелей, знающих про дискету, все равно бы вычистили. Благополучного исхода из сложившейся ситуации не было. Они могли продолжить жить как жили и очень скоро по одному почили бы под колесами случайных автомобилей и упавших с крыш, несмотря на лето, сосулек. Они могли обратиться за защитой в органы (не все же их курировал депутат) и отправиться до конца дней в тюрьму за учиненное ими массовое истребление бандитов в пионерском лагере. А тех, кто по недоразумению избежал бы наказания в виде лишения свободы, постепенно прибрали все те же бандиты. Потому что при судебном расследовании всех обстоятельств дела им лишние свидетели будут опасны еще более, чем теперь. Еще можно было попытаться скрыться. Но как бы они умудрились это сделать? Уехать в деревню к родственникам? И на сколько? На всю оставшуюся жизнь? И где взять тех родственников, которых невозможно вычислить через стол справок? Переползти на брюхе государственную границу? А потом каждый месяц переползать обратно, чтобы получить отпущенную государством пенсию. И на эту пенсию там, за кордоном, ни в чем себе не отказывать? В общем, некуда податься. Только в могилу. Можно было бы и в могилу, они свое пожили. Но как быть со снохой и внучкой? И как вообще быть? Единственно, что могло сдержать месть бандитов, - это дискета. Дискета, которой не было. Которую недальновидный Сан Саныч пожертвовал в качестве безвозмездного благотворительного взноса в фонд бандитствующих политиканов. Можно было попытаться вспомнить записанную на дискете информацию. Но кого могут испугать слова? Слова - это только сплетня. На которую ни один уважающий себя политик внимания обращать не станет. По поводу сплетен должностные расследования не назначаются. Для того чтобы пугать, нужны доказательства, а не пустопорожнее трясение атмосферы посредством распущенного во всю длину языка. Нужна дискета! Уж не пойти ли на поклон к ее новому хозяину? К генералу? Мол, так и так, верните, пожалуйста, вещицу, которую я намедни вам по глупости одолжил. А то нас убить грозятся и одного уже убили. "А кто убил-то?" "Так вы и убили. А чтобы совсем всех не убили, мы хотим с помощью той самой дискеты бандитов и вас, уважаемый, шантажировать. Так что вы уж не откажите. Посодействуйте". Так, что ли? Нет, не проходит. Об этой дискете можно забыть. Как о сладком, после кошмарного пробуждения, сне. Как о... "Минуточку! - осекся в мыслях Сан Саныч. - Как я сказал? Вернее, подумал? Вот только что?" "Можно забыть". Нет, не так. Как-то иначе. Другими словами. Что-то было в этих словах важное. Что-то такое особенное. Ну-ка, еще раз. "Об этой дискете можно забыть". "Об этой..." Вот именно - "ОБ ЭТОЙ"! О той, которая была у него! А почему дискета должна была быть в единственном, навсегда утраченном, числе? Кто это сказал? Серьезную информацию обычно дублируют. Хотя бы из боязни случайно потерять. Хотя бы из чувства самосохранения. Чтобы, потеряв часть, не утратить все. Чтобы не остаться нос к носу с рассвирепевшим противником безоружным. Допустим, одну-две дискеты покойный Иван Степанович хранил в потайных местах дома. И их преступники, конечно, обнаружили. Не могли не обнаружить. Слишком много было поставлено на карту. Заранее предполагая подобный исход, Иван Степанович часть дискет растащил по друзьям. Вот ведь даже на язык просится множественное число. Не бесперспективное единственное. "Часть дискет". А не "дискету". Одна из этих дискет случайно попала Сан Санычу. Что тоже косвенно подтверждает предположение о их множественности. Сан Саныч не был самым доверенным другом убитого Ивана Степановича. Почему же он принес дискету - самое дорогое, что у него было, именно ему? А если бы Сан Саныч по невнимательности или разгильдяйству потерял ее, повредил, в мусорное ведро выкинул? Если бы просто-напросто сгорела его квартира? Что, такого не может быть? И что тогда? Вс„ прахом? Прости-прощай последняя надежда? Нет, Иван Степанович был слишком осторожным и аккуратным человеком, чтобы не предусмотреть подобной случайности. Чтобы не подстраховаться. Дискета не могла быть в единственном экземпляре. Но не могло быть и сто и даже десять дискет. В противном случае невозможно было бы сохранить заключенную в них тайну. Дискет было несколько. От трех до шести. Одна-две у самого Ивана Степановича, где-нибудь поближе, чтобы быстро и легко можно было достать. И еще две-пять в прочих местах. Скорее всего три. Будем считать, что три. У Сан Саныча - одна. Где-то еще как минимум две. Так? Скорее всего так. Уж очень похоже на правду! Отсюда следующий вопрос - где могут находиться эти дискеты? Да там же, где и все прочие, - дома, или у родственников Ивана Степановича, или у его друзей. Примерно таких, как Сан Саныч. Возможно, не все их отыскали преступники. Возможно, какую-нибудь пропустили. Вот ее-то и следует найти. По крайней мере попытаться найти. В ней - вся надежда на спасение. Дома у Ивана Степановича искать безнадежно. Там наверняка бандиты перерыли все вверх дном. У них было на это большое желание и немерено времени. Хозяин случайно вернуться в квартиру не мог. Уж они это знали лучше, чем кто-либо. Родственники? Тоже проверены. Наверняка не один раз. Но уточнить не мешает. Сан Саныч позвонил жене покойного и в ходе типичной о том о сем беседы узнал много интересного. Совсем недавно квартиру его престарелой матери залили верхние жильцы. Что-то у них потекло, когда они отсутствовали. Так залили - что мебель плавала. Ремонт ей сделал жэк. Сделал бесплатно и без многомесячных хождений по инстанциям. Пришедшие рабочие ободрали до кирпичей стены, отскоблили потолки и даже перестелили полы. Справились в три дня! Вот какие молодцы! Подобные скорости ремонта были Сан Санычу знакомы. В общем, старушке повезло. А вот еще одним родственникам - нет. Их обокрали. Взяли немного, но переломали все, что можно было переломать. Вплоть до половиц. И это тоже было знакомо. А как насчет дачи? А дача просто сгорела. В пепел! И значит, и все, что находилось в ней, тоже сгорело. Ловчий трал проскреб по второму кругу. Чтобы самую мелкую рыбешку не пропустить. Искать дискету дома и у родственников было безнадежно. Оставались друзья и коллеги. Сан Саныч встретился с Борисом. - Необходимо узнать всех друзей и сослуживцев Ивана Степановича, с которыми он контактировал в последние десять лет жизни. Пошуруй по своим каналам. Это возможно? - Допустим. А дальше что? - А дальше мы разобьем список на две равные части и обойдем все эти адреса ножками. - На предмет? - На предмет поиска дискеты. Еще одной дискеты. Я не верю, что Иван Степанович не заховал еще где-нибудь дубликат единственной своей козырной карты. Не мог он доверить всю информацию одному человеку. - Тем более такому безответственному человеку, как ты, - добавил Борис. - Когда это будет возможно? - Когда ты добудешь пол-ящика хорошего коньяка. - Зачем? - Затем, чтобы получить эту информацию. Из расчета - бутылка за фамилию. - А почему только пол-ящика? - Потому что другие пол-ящика причитаются с меня. Как я понимаю, это дело теперь наше общее дело? Соответственно, и расходы должны делиться пополам. А ты пока обойди всех наших и предупреди о нарушающих правила дорожного движения самосвалах и являющихся без вызова доброхотах-врачах. Пусть лишний раз по улицам не гуляют, двери незнакомым людям не открывают и к окнам не подходят. Фамилий нашлось меньше, чем ожидалось, - только на шесть бутылок. Но взяли все двадцать. За скорость исполнения заказа. С первыми четырьмя фамилиями разобраться было нетрудно. Ребята были свои, хотя в одних кабинетах с Сан Санычем и Борисом не сидели. Зато с Иваном Степановичем сидели. Не по одному месяцу. Им достаточно было намекнуть, что гибель их сослуживца не была случайностью и что вещь, местоположение которой злодеи у него выпытывали, возможно, была передана в их руки. Было такое? Только да или нет - без подробностей. Без подробностей - чтобы сослуживцы не заподозрили чего-нибудь нехорошего. Все четверо сказали нет. Пятый и шестой ничего сказать не могли, потому что умерли. Один - год тому назад, другой три месяца. Борис с Сан Санычем отправились по этим двум последним адресам. - Я к вам от Ивана Степановича. Сослуживца вашего отца. - Но ведь он... - Да, он был убит. Но дело в том, что перед смертью он передал вашему отцу один документ. Чужой документ. Вы не в курсе? - Нет, я ни о чем подобном не знаю. - Вы бы не были против, если бы я осмотрел его комнату? - Был бы. - Но это очень важно. - Если это так важно - ступайте в прокуратуру и возьмите санкцию на обыск. - Вы меня не правильно поняли... - Считайте, я вас никак не понял. До свидания. И дверь захлопнулась. Чуть нос Сан Санычу не прищемив. - Ну, как успехи? - спросил при встрече Борис. - Попросили санкцию и тут же попросили. - Как попросили? - За дверь попросили. - Санкцию, говоришь? Будет им санкция. Готовь деньги еще на пол-ящика коньяка. Через день ответственного квартиросъемщика вызвали в военкомат. На трехдневные офицерские курсы. У Бориса были обширные знакомства. А коньяк уважают пить не одни только милицейские чиновники. Офицеры армии тоже. - Получай санкцию, - сказал Борис. - Сроком на три дня. Хватит? - Одного хватит. Только как остальные члены семьи? - Нет у него остальных членов. Были, да давно сплыли. Я в жэке по прописке проверял. И еще со старушками задушевно поговорил. Жлоб он. Не выдерживает с ним никто больше полугода. Так что действуй. Дорога чистая до самого горизонта. - И ветер в спину? - И ветер. Чуть пониже спины...

Глава 41

Замки с помощью когда-то давно конфискованного набора отмычек заранее вскрыл Борис. Сан Саныч пришел вслед за ним, через двадцать минут, в уже незапертые двери. - Я - мебель и вещи. Ты - строительную основу, - распределил обязанности Борис. - Книги и прочую мелочевку - вместе. Если до того ничего не обнаружим. Лады? Сан Саныч согласно кивнул. Во всем, что касалось взламывания дверей и сейфов, отключения мудреных сигнализаций, поиска тайников, - Борис был дока. Здесь с ним лучше было не соревноваться. - Не вздумай халтурить. Я вторым кругом проверю! - Какая, к черту, халтура? Не грибы ищем! Осмотр Полковник начал, как и положено, с прихожей. Ощупал обивку на входной двери. Внимательно, сантиметр за сантиметром, осмотрел стены, пол. Никаких повреждений естественного фона не заметил. Двинулся дальше. Вдоль внутренней стены. Справа налево и снизу вверх. Расчерчивая осматриваемые площади на двухсантиметровые, тщательно исследуемые, полосы. Так, не пропуская ни одного простенка, ни одной ниши или стенного шкафа, он, обойдя всю квартиру, должен был вернуться в исходную точку - к входной двери. Именно так проверяют помещения, когда по-настоящему желают что-то найти. Сан Саныч осматривал только строительные конструкции: стены, потолки, полы, косяки и двери. В туалете. В ванной комнате. В кухне. В большой комнате. В маленькой. В прихожей. И когда ничего не обнаружил - по новой: в туалете... в ванной... в кухне... в комнате... еще в одной комнате... в прихожей. Борис шел в обратном порядке, осматривая мебель и вещи. Он аккуратно растворял шкафы, простукивал полки, перещупывал одежду, протыкал тонким шилом ковры и паласы и землю в цветочных горшках. Массивную мебель отодвигали от стен общими усилиями, предварительно приподняв простейшим домкратом и загнав под ножки толстые, пропитанные вазелином, для лучшего скольжения, тряпки и специальные роликовые "лыжи". Нельзя сказать, чтобы поиски были безрезультатными. Отыскались две денежные заначки в тайниках под полом. Какие-то бланки с печатями за ванной. Мелкокалиберный, без заводских номеров, пистолет под подоконником. Много чего интересного обнаружилось. Кроме того, что нужно было. Неужели все-таки здесь ничего нет? Но тогда и вообще нет. Этот адрес последний. Другой, внушавший надежды, оказался и вовсе безнадежным. Если не сказать больше. Тот адрес от фундамента до крыши разобрали по кирпичику и вывезли на свалку работники СМУ номер 17, чтобы построить на освободившемся месте новый дом. Если и была там дискета, то ее сровняли с землей гусеницами бульдозеров. - Что у тебя? - Ничего. Стерильная чистота. - И у меня то же самое. - Может, тогда передохнем? Обессиленные поисками, Сан Саныч и Борис уселись на чужой кухне, сварили чужой кофе и выпили его из хозяйских чашек. - Так долго мы не выдержим. Предлагаю спать. По очереди. По четыре часа. Как в карауле. - А если вдруг вернется хозяин? - Не вернется. Он за триста километров отсюда. Отдает священный долг. Под присмотром высшего офицерского состава. Это надежно. А на тот случай, если вернется, - дверь не сможет открыть. По причине выхода из строя замка. - Ты постарался? - Я. И завод-изготовитель, запускающий в производство подобную халтуру. Пока он ключом в замочной скважине ковыряется, пока дверью трясет и жалуется соседям, мы все здесь успеем привести в божеский вид и даже посуду помыть. А когда он, отчаявшись, пойдет за слесарем, мы по-тихому слиняем. В крайнем случае через окно. Здесь только второй этаж. - Нам и одного много. Не молодые. - Ерунда. Вниз падать - не вверх карабкаться. На это сил не надо. Только вес. Следующие шестнадцать часов работали посменно, как и предлагал Борис. Один спал, другой осматривал помещение и через каждые несколько минут толкал спящего в бок, чтобы старческий храп и сонные вскрики не привлекли внимания прохожих на прилегающих улицах. Последними пересматривали книги. Каждую обложку. Ни-че-го! - Будет, - сказал Сан Саныч. - Пора подводить итоги. Дискеты здесь нет. А если и есть, то найти ее мы не в состоянии. Продолжать поиски бессмысленно. Мы лишь в третий раз перещупаем то, что уже щупали дважды. Надо признать, что мы проиграли. Или ты имеешь на этот счет другое мнение? Борис досадливо отбросил в сторону толстый том. - Сколько нам, на твой опытный взгляд, потребуется времени на приборку? Борис оглядел комнату. - Если на капитальную, чтобы комар носа не подточил - часа полтора. Если с поправкой на профнепригодность хозяина квартиры - можно не убираться. Вся мебель стоит там, где стояла, все вещи лежат на своих местах. А на мелочи он внимания не обратит. - Тогда уходим сейчас? - Тогда уходим. Они проиграли не отдельный бой, они проиграли всю войну. Им нечем было противостоять напору преступников. Они остались безоружными против превосходящих сил атакующего противника. Они не смогли вернуть то единственное средство, которое могло перевесить чашу весов военной удачи в их сторону. Они были обречены. Их должны были убить если не сегодня, то завтра. Затирая за собой возможные следы, остановились возле входной двери. - Я первый, - показал Борис. - Ты следом. На лестничной клетке было спокойно. Но все равно постояли, прижавшись ушами к замочным скважинам, еще минут пятнадцать. Тихо! Открыли дверь. Вышли не таясь - не в кино, чтобы протискиваться в чуть приоткрытые двери и по-пластунски красться вдоль стен. Теперь изображать злоумышленников было глупо и опасно. Теперь надо было действовать открыто и нагло, чтобы если кто что и заметил, ничего бы дурного не заподозрил. Уверенность в отличие от робости подозрений не вызывает. В крайнем случае можно уверенно наврать, что они дальние родственники вот этому самому жильцу, который на время отъезда поселил их у себя. Или вообще сказать, что жилец скоропостижно, двадцать минут назад, помер и теперь, согласно новому ордеру, жильцы они. Будем знакомы. Замки Борис закрыл так же, как они и были закрыты до их визита. На два оборота. - Вс„. Пошли, - махнул он, сделав шаг к лестнице. Но вдруг остановился. И еще раз посмотрел на дверь. - Ты что-то забыл? - спросил глазами Сан Саныч. Борис не ответил. Он вновь подошел к уже осмотренной квартире. И вытащил шило. - Ты что? Решил с досады нахулиганить? Обивку ободрать? - тихо спросил Сан Саныч. - Ага, обивку, - ответил Борис и ткнул шилом в пузырящийся на двери дерматин. И еще раз ткнул. И еще. И еще сто раз через каждые два-три сантиметра. Черт его знает, что заставило Бориса в последний момент изменить свое решение и вновь, уже с лестницы, вернуться к осмотренной квартире. Словно кто-то под руку его подтолкнул. Под ту, в которой было зажато шило. Может, интуиция. Может, случай. Но вернее всего, опыт. Тот, который говорит, что если хочешь что-то отыскать, то начинай искать не за порогом, а до него, лучше даже от самых дальних границ объекта. Чтобы охват побольше был. В точности как у рыбаков: надеясь иметь богатый улов - распускай самый длинный трал. С самыми мелкими ячейками. Немало огородов и дорожек, ведущих в чужие дома, перекопал за время работы сыскарем Борис. А тут поначалу маху дал. Пошел по пути наименьшего сопротивления. Поторопился от посторонних глаз за дверью спрятаться. И только когда в самой квартире ничего не нашел - спохватился. Вспомнил о том самом пороге. И вернулся. Почему бы в самом деле бывшему хозяину квартиры не устроить тайник не внутри, а снаружи своего жилища? Кому придет в голову искать его там, где он сам просится в руки. Истина старая, еще в классической литературе описанная: если желаешь надежно припрятать какую-нибудь особо ценную вещицу - оставь эту вещицу на самом видном месте. И тогда ее не заметят. Борис споро ощупывал шилом невидимую ему поверхность, фиксируя на лезвии ногтем каждое новое расстояние от дерматина до двери. - Есть! - напряженно сказал Борис. - Что есть? - переспросил Полковник. - Не знаю что, но оно на полсантиметра выступает над поверхностью двери. - А форма? - Квадрат. Примерно десять на десять сантиметров. - Квадрат? - заволновался Сан Саныч. - Похоже. Очень похоже. Просто один к одному! Неужели нашли? - и на радостях ткнул Бориса кулаком под ребра. - Нашли ведь! - Потише резвись. И вытащи бритву. Я дверь буду резать. - Может, не резать? Может, аккуратней? Без следов, - насторожился Сан Саныч. - Некогда аккуратней. И потом, о чем ты говоришь? Какой, к дьяволу, след? Мы же не внутри квартиры. Мало ли кто мог ободрать чужую дверь. Бритву давай! Борис раскрыл опасную бритву и полоснул по дерматину. И еще раз - по утеплителю. Протиснул в узкую прорезь руку. Напрягся. - Ну? - Баранки гну! Где-то на верхних этажах хлопнула дверь. - Быстрее! - поторопил Сан Саныч. Теперь, когда долгожданная добыча была уже почти в руках, не хотелось лишаться ее из-за случайного пустяка. Борис резко выдернул руку из разреза и сунул ее в карман. По лестнице вниз стучали шаги. - Уходим! - потянул его за руку вниз Сан Саныч. - Погоди! - приостановился Борис. - Тут еще одно дельце есть, - и, дотянувшись, наотмашь и крест-накрест резанул еще одну дверь. Для маскировки. Чтобы не думали, что хулиганов интересовала одна-единственная дверь. - Ты бы еще весь подъезд испакостил, - проворчал Сан Саныч. - И испакостил бы, кабы время было. Ветераны побежали вниз. - Вот ведь паразиты, - услышали они голоса на площадке, где только что были. - Взяли двери изрезали. Кому они мешали! Сколько раз предлагал поставить замок на подъезд. - Не замки надо ставить, а ловить и драть их как Сидоровых коз. А лучше уши обрывать и при входе в подъезд на ниточках развешивать. Чтобы неповадно было. - Ну ты скажешь тоже - уши. - А что, я бы так и сделал... Ветераны, словно нашкодившие школьники, выскочили во двор. - Куда рвем? - крикнул на ходу Сан Саныч. - Сигай налево. Во дворы. Там не догонят. И пыхтя, переваливаясь и подгоняя друг друга, старики потрусили к ближайшей арке. Как будто кто-то мог покуситься на их уши. Как будто кто-то мог признать в двух почтенного возраста пенсионерах дворовых хулиганов. - Ух! Все. Я больше не могу, - сказал Борис. - Я тоже, - признался Сан Саныч. И удачно сбежавшие с места преступления ветераны без сил упали на первую же скамейку. - Ты чего побежал? - спросил, отдуваясь, Полковник. - Чего, чего? Там же народ спускался. - Дурак ты, Борис. Кто бы на нас подумал? Постояли бы вместе с ними перед испорченными дверями, повздыхали, посетовали на нынешнюю молодежь. Потом бы спросили какой-нибудь адрес и пошли себе спокойненько. Что ты с места сорвался как ошпаренный? - А ты чего? - Потому что ты первый побежал. - Я первый? Ты себя не видел. Полудурок старый. Так бежал, что собственный живот чуть не обогнал. - Я? - Ты. - А ты... - Ладно, старый, - поднял руки вверх Сан Саныч. - Капитулирую. И признаю свою вину. Во всем. Даже в том, что не совершал. Сегодня на твоей улице праздник. Сегодня ты герой дня. Глумись надо мной, как душе твоей будет угодно. Все стерплю. Скажешь - на колени по такому случаю перед тобой бухнусь. В знак особой признательности. - Денежное вознаграждение было бы, конечно, предпочтительней. Но в крайнем случае согласен и на коленки, - милостиво согласился Борис. - Будут коленки. И прочие возможные в рамках двухмесячной пенсии вознаграждения, - пообещал Сан Саныч. - Показывай. Не томи. Борис заговорщически подмигнул. Вытащил из кармана изъятый им из-за обивки предмет. И раскрыл ладонь. На руке лежала толстая металлическая табличка с выгравированным на ней порядковым номером квартиры. С давным-давно проржавевшей цифрой 39.

Глава 42

- Все, - сказал Сан Саныч. - Теперь точно все! Можешь приклепать эту табличку на свой могильный камень. Тем более он не за горами. - Ни черта не понимаю! - расстроился Борис. - Чего непонятного? Ты оказался банальным подъездным хулиганом - обивки бритвой полосуешь, таблички вот с дверей добропорядочных граждан отдираешь. Резвишься, думая, что по причине твоего уже неразумного возраста тебе с рук сойдут твои безобразные художества. В общем, типичный балбес-переросток из неблагополучной семьи. - А если без ерничества? Если серьезно? - А если серьезно - то сидим мы в дерьме по самое горло. И не сегодня-завтра начнем хлебать. Пока не потопнем. До смерти. Без той дискеты мы не жильцы. А искать ее больше негде. Вся надежда была на этот адресок. - Может, ее здесь и не было? - Может, и не было. А может, ее до нас нашли. Более удачливые конкуренты. - И что же теперь? - Сушить весла. И плыть по течению. Тут недалеко... - Может, они еще где-нибудь есть? - Есть. Одна точно. У генерала. Борис обреченно покачал головой. - Генерал высоко сидит. До него нам не допрыгнуть. Пупки по дороге развяжутся. - Может, и не допрыгнуть. Но идти больше некуда. Этот адресат последний. Борис внимательно взглянул в лицо Сан Санычу. - Ты что-то придумал? - Ничего я не придумал. Кроме банального попрошайничества. Может, он поймет, что нам и так жить осталось недолго. Поверит, что о сути предмета осведомлен я единственный. Может, ему будет довольно одного меня? Зачем ему все жизни? - Может, и поймет, - вздохнул Борис. - Но вряд ли. Генералы понимают только маршалов. Значит, пойдешь? - еще раз спросил Борис. - Пойду! - А нам как быть? Ждать у моря погоды? - Наверное, ждать. Ничего другого не остается. На самый крайний случай я вам оставлю свои подробные показания. Обо всем и обо всех. От самого начала до самого конца. Кроме пионерского лагеря. Если я не вернусь, попробуйте с ними поторговаться. Попробуйте выторговать хотя бы Марину с дочкой. - Попробуем. Чего ж не попробовать. Только вряд ли чего добьемся. - Если не выторгуете жизнь, так хоть погромче хлопните напоследок дверью. Передайте все то, что я вспомню и напишу, журналистам. Свалить они их с постов не свалят, но, может, хоть перышки пощиплют. Ничего другого я предложить не могу. К сожалению. - Может, передумаешь? Может, не будешь напрасно бисер перед лампасами метать? - Я бы передумал. Я бы не метал. Если бы это касалось одного меня. А так - не могу. - Когда пойдешь? - Завтра. Сегодня все напишу, завтра тебе передам. И завтра же пойду. - Ну что ж. Это твое решение. Удерживать тебя силой я не могу, - сказал Борис. - Жаль, что так все получилось. - Жаль, - согласился Сан Саныч, вставая и уходя прочь. Все дальше и дальше. - Эй, Полковник, - крикнул ему вдогонку Борис. - Что еще? - обернулся Сан Саныч. - Спасибо тебе. - За что? - За эти последние недели. За драку. За возвращение в молодость. И, наверное, даже за смерть. За такую смерть. Не в богадельне, не в казенной постели, где до тебя тихо испустили дух полета человек. За смерть в бою! Конечно, хорошо было бы еще пожить. Но если умирать - то только так. Ты меня понимаешь? - Понимаю. - Тогда счастливо тебе, Полковник. И удачи!

Глава 43

- Генерал! Я прошу у вас аудиенции, - сказал Полковник по телефону. - Кто это? Сан Саныч? Ты? Отчего ж так официально? Мы вроде бы не чужие. Можно сказать, не один пуд соли в ведомственной столовке скушали. - Оттого и официально, что дело официальное. - Ну, тогда заходи ко мне в приемную. Я распоряжусь. Ты по какому поводу? - По поводу переданной вам дискеты. И смерти Михася. - Дискеты? И смерти? Знаешь, давай сделаем так - здесь на службе у меня действительно суетливо, если я и смогу с тобой встретиться, то лишь на несколько минут. А вот после работы - хоть на всю ночь. Считай меня в полном твоем распоряжении. Поговорим. Повспоминаем. Коньячку попьем. Ты не против? - Где и когда? - В восемнадцать ноль-ноль. У бюро пропусков. Я вышлю за тобой машину. В восемнадцать ноль-ноль машина была у крыльца. - Давай, Саныч, забирайся, - распахнул дверцу генерал. - Куда мы? - На дачу. Дома у меня ремонт. Грязь и бардак. Там нормально не расслабиться. Машина, мягко приседая на рессорах, катила по асфальту. Из города. Гаишники ее не останавливали. Они знали начальственные номера наизусть. - Ну, как живешь? - спросил генерал. - Живу, - ответил Сан Саныч. - Пока. Генерал усмехнулся и замолчал. До самой дачи. - Машину подгонишь завтра с утра. К восьми, - приказал генерал водителю. - Ты не против, Полковник, погостить у меня до утра? Сан Саныч неопределенно пожал плечами. Зашли внутрь. Дача была скромненькая. По нынешним-то воровским временам. - Располагайся. Вон кресло. Вон холодильник и бар. Уничтожай все, на что глаз упадет. Не стесняйся. - Я не коньяк сюда пришел пить. И не икру лопать. - Даже так? Ну, тогда рассказывай, зачем пришел. - Генерал упал в кресло напротив. - За дискетой. - За дискетой? За какой дискетой? - За той, которую я вам передал. Из рук в руки. - Да брось ты! Не помню такого. Убей, не помню. - Убил бы. Но мне не смерть ваша нужна, а дискета. - Может, ты чего-нибудь путаешь? По старости. Может, ты не мне давал, и не дискету, и вовсе даже не давал? - Мне нужна дискета, которую мне передал покойный Иван Степанович и которую я передал вам в надежде на определенные следственные действия по заключенной в ней информации. Генерал расстегнул китель, отбросил в стороны полы. - Ладно, давай откровенно. Чтобы время не тянуть. Дискету я тебе не отдам. Даже если бы я очень захотел ее отдать. Это дело вышло за рамки моей компетенции. Если я пойду тебе на уступки - я подставлю под удар свою голову. А ей цена не маленькая. Единственно, чем я тебе могу помочь, - это из уважения к нашему совместному прошлому устроить тебя до конца дней в один очень закрытый пансион. Роскошеств там не обещаю, но нормальный уход и питание до самой смерти - вполне. - А как же все остальные? - Остальные - это остальные. А ты - это ты. - Я не могу принимать решение, не имея гарантий в отношении моих товарищей. Я требую... - Он требует! Не смеши меня! Что ты можешь требовать? Какие гарантии? Взгляни на себя. Ты немощный старик. Тебе утку через каждые полчаса надо подносить, чтобы штаны не намокли. А ты - "требую"! Спустись на землю. Твои требования остались в прошлом. Сейчас даже я не могу себе позволить ничего требовать. С ними, - задрал генерал палец к потолку, - с позиции силы не разговаривают. Только просьбы. - Ну и что, удовлетворяют? - Кого? - Просьбы удовлетворяют? - Удовлетворяют. В полной мере. Ты это хотел услышать? Может, хватит из себя бескорыстного героя корчить? Ты думаешь, я очень рад принесенной тобой дискете? Думаешь, от восторга в ладоши хлопаю? Так вот, смею тебя уверить, - нет. Я из-за нее в такой переплет попал, что не знаю, как выпутаться. Мне теперь в пору не о благополучии думать - о сохранении жизни. Знал бы, еще тогда ее, проклятую, спалил, а пепел тебя сожрать заставил. Чтобы ты нормальных людей не баламутил и под удар вместо себя не подставлял. - Ее и сейчас сжечь не поздно. - Сейчас поздно. Сейчас все обо всем знают. Теперь я могу только торговаться за жизнь. И за соответствующее материальное вознаграждение. Потому что просто так, задарма, рисковать не хочу. Вот такую свинью ты мне подсунул. Жирнущую. Так что о милосердии к сединам теперь можешь не взывать. И на совесть не давить. Мне мой китель к телу ближе ваших пенсионных пиджачков! Уяснил? - Как будто, - ответил Сан Саныч. Прав был Борис - сторговаться не получится. Потому что торговаться нечем. - Вот что я тебе скажу, генерал. Сволочь ты. Первостатейная! - А это как угодно. Если тебе так легче - можешь считать меня сволочью. Сан Саныч поднялся, прекращая разговор. - Куда это ты собрался? - ухмыльнулся генерал. - Домой. - Хочешь не спросясь покинуть давший тебе приют кров? Не выйдет. Нет тебе хода отсюда. Не могу я теперь оставить тебя без присмотра. Мало ли каких дров ты, по старческому маразму, надумаешь наломать. Мне рисковать нельзя. - Угрожаете? - Трезво рассуждаю. До тех пор, пока я не урегулирую свои отношения с известными лицами, тебе, Полковник, придется находиться на моих глазах. Или... - Или что? - Или то! Самое! - Михась тоже попал под "или"? - Михась, равно как и все прочие, попал под тебя. Как под танк. Кто просил тебя втягивать их в свои дела? Если себя не жалко, почему о других не думал? - Значит, Михася ты?! - Не я. Они. Но я, естественно, не протестовал. Вы сами вынесли себе приговор. Своей чрезмерной любознательностью. Что им делать, как не избавляться от вас по одному? Длинные, любопытствующие носы отсекают вместе с шеями! - Следующий я? - Ты последний. Ты свидетель. Ты мне нужен. Против них. Если вдруг дело дойдет до драки. - А если я откажусь? - Вот тогда и будет "или". Только не такое, как ты ожидаешь. Я запру тебя в следственном изоляторе по подозрению в соучастии в массовом убийстве на территории бывшего пионерского лагеря "Смена". До времени изолирую. И еще пару надзирателей приставлю, чтобы ты глупостей не наделал. - Хотите удержать меня силой? - Полусилой. Силы для тебя много. Как и чести. Сан Саныч пошел к двери. - Не делай глупостей, - чуть громче, чем обычно, сказал генерал. В руке у него отсветил вороненой сталью табельный "Макаров". - Будете стрелять? - Буду! А потом вызову оперативников и оформлю проникновение в чужое жилище с целью ограбления. Сан Саныч сделал еще шаг. Сзади клацнул затвор. - Замри! - Опусти пистолет. Несолидно генералу оружием баловаться, - раздался голос. Голос Бориса. Он стоял снаружи, за приоткрытым окном. Генерал удивленно приподнял бровь. - Так ты, Полковник, не один? - А мы всегда вместе, - ответил Борис. - Саныч, забери у него пушку, а то мне надо в комнату зайти. Он генерал сугубо канцелярский, с оружием обращаться не умеет, еще бабахнет по неосторожности. - Ну вы придурки, - удивился генерал, небрежно отбрасывая пистолет. - Устроили оперетку и думаете, что чего-то добились? Ну посижу я так с часок или три, а потом спецбригаду вызову. - Не вызовешь, - сказал Борис. - Потому что эта бригада тебе еще более опасна, чем нам. Генерал только головой покачал. Словно имел дело с неразумными, не ведающими что творят детьми. - На что вы надеетесь, пенсионеры? - Вот на это, - ответил Борис. - Слышь, Саныч, не в таких коробках твои дискеты хранятся? В руках у Бориса была квадратная, десять на десять, запаянная с одного конца металлическая коробка. Такая же, как была когда-то в распоряжении Полковника. - Где ты ее нашел? - не сдержавшись, ахнул Сан Саныч. - Там, где теперь уж точно нет. Ты был прав, когда предполагал, что Иван Степанович не ограничится передачей в надежные руки одной только дискеты. Рук было несколько. Он страховался. Он не хотел доверяться случайности. Ну что, генерал, поторгуемся? Генерал нервно заелозил на кресле. - О чем нам торговаться? Разве что-то изменилось? - Все изменилось. В корне. Теперь у нас есть то же, что и у тебя. Теперь наши шансы равны. - Вы хотите сказать, что будете публиковать имеющуюся у вас информацию? Но это глупо. Вас сомнут. - Мы не будем публиковать информацию. Вовсе нет. Мы будем шантажировать этой информацией твоих новых хозяев. От твоего имени. - То есть? - Вот сейчас, отсюда, мы позвоним по некоторым взятым наугад телефонам и скажем, что вы не согласны с ранее оговоренной ценой, что вы запрашиваете больше. Много больше. Пусть они решат, что вас обуяла жадность. Что договориться с вами затруднительно. Или изобразим из вас борца за идею, который ни на какие компромиссы идти не желает. Но желает торжества закона и справедливости. Или позвоним одним, предлагая информационный компромат против других. Или... В любом случае они быстро установят телефон, с которого прозвучал неприятный для них звонок, и убедятся, что находится он не где-то вообще, а непосредственно здесь, на вашей персональной, куда не так-то легко проникнуть постороннему, даче. И еще смогут легко узнать, что сегодня вы отдыхаете на ней. Какие они после всего этого сделают выводы? - Чушь, - рассмеялся генерал. - Я всегда смогу с ними договориться. Смогу объяснить, что произошло. - Может быть, и сможете. Но после. Когда информация уже пойдет гулять по городам и весям. Вы думаете, они вам это простят? Хотя бы одно то, что вы тянули время? Вы думаете, что вы успеете объясниться? Оправдаться? Что у вас будет время для конфиденциальных встреч? Ведь они абсолютно уверены, что дискета осталась одна. Значит, откуда может исходить утечка информации? С вами нянькаются только до тех пор, пока вы молчите. Ваша персональная цена без способной заговорить дискеты - копейка в базарный день. И даже меньше - когда информация выпорхнет наружу. Как только они узнают, что вы утратили монополию на тайну, - торговля кончится. И, как говорится в старинных романах, заговорят кинжалы. Я правильно все излагаю? - Вы блефуете! У вас нет дискеты. У вас есть только оболочка, - замотал головой генерал. - Полноте. Разве мы похожи на шулеров? У вас есть в доме компьютер? Хотя, впрочем, он не нужен. Я успел просмотреть информацию. И даже кое-что запомнить. Например, дело номер 27. Депутат Абрамов В.П. Изнасилование несовершеннолетней в городе Ростове в 1971 году. Присвоение казенных средств в 1979-м. Сокрытие преступления в... Или небезызвестный всем нам Семушкин Г.А... Или... - Довольно. Что вы хотите? - Другую дискету. До пары. - Но это лишь вдвое усугубит ваше положение. - Зато вдвое облегчит ваше, генерал. Вы расскажете, что подверглись нападению отъявленных, в нашем лице, хулиганов, которые в рукопашной борьбе отобрали принадлежавшую вам дискету. Для пущей убедительности мы оставим на вашем теле следы многочисленных побоев и пыток. Я лично оставлю. С превеликим удовольствием. И Сан Саныч тоже. - Но меня все равно вычистят. - Если бы вы были простым пенсионером, то да. Непременно. Но облеченного властью генерала, я думаю, трогать не будут. Зачем им лишнюю пыль поднимать? Ведь без информации вы опасны не больше, чем упавший вчера кирпич. Им дискета нужна, а не ваша одиозная личность. Они будут гоняться за нами. С вашей помощью. Они охотятся за владельцами информации. А не за всеми подряд. Неужели непонятно? Изымая дискету, мы принимаем удар на себя, тем выводя из-под него вас. Но мы не настаиваем. Мы можем оставить все как есть. И действовать по одиночке. Как кому заблагорассудится. И потому я снова спрашиваю: есть ли у вас в доме компьютер? Потому что обзванивать клиентов с любого другого телефона наименее выгодно, чем с вашего, генерал. - Зачем вам дискета? - Затем же, зачем и вам. Для облегчения быта пенсионеров. И отдачи памяти погибшим в бою товарищам. Мы слишком пострадали во всех этих околобоевых действиях, чтобы не потребовать взамен хоть какой-то компенсации. Только в отличие от вас у нас аппетиты пенсионные. С нами сторговаться будет легче. Вы даже можете выступить посредником. Чтобы получить комиссионные. Ведь комиссионные - это лучше, чем ничего? - Мои гарантии? - Отсутствие у вас дискеты. Более надежных гарантий быть не может. Борис бил наверняка. Не было у генерала другого выхода, как согласиться. Вернее, был, но неприемлемый для него - застрелиться, не перенеся позора капитуляции. Дискета била дискету. Информация уравновешивала информацию. - Черт с вами. Берите! - хорошо поставленным командным басом заорал генерал. - Что б вас разодрало! Идиоты старые! - Только без истерики. Проигрывать надо со вкусом и чувством собственного достоинства. Если не знаете как, смотрите хронику второй мировой войны, посвященную капитуляции Сталинградской группировки немцев. Там все очень художественно показано. Учитесь у великих неудачников. И еще одно маленькое одолжение. На прощание. Не будете ли вы столь любезны отдать приказ охране о беспрепятственном нашем прохождении за территорию ведомственных дач. На вашей личной машине. А то мне, признаться, пришлось испачкать штанишки, пока я сюда до вас, заборы преодолевая, добирался. И не соблаговолите ли завернуть руки за спину, чтобы нам удобней было вас связать. Очень не хотелось бы до момента, пока мы не достигнем безопасного места, иметь дело с вашими, отправленными нам вдогонку, держимордами. Заранее благодарен... В лесу, на давно неезженной проселочной дороге, где Борис оставил автомобиль, на котором приехал, ветераны остановились. - Ну что, Полковник, струхнул? - спросил, открывая дверцу генеральской "Волги", Борис. - Не без того. - И правильно. Впредь неповадно будет без приказа и необходимости голой грудью на пулеметы лезть. На то артиллерия имеется. Тяжелая. Хорошо, я подоспел. А то погиб бы смертью храбрых, но глупых. - Как тебе удалось? - спросил все еще пораженный случившимся Сан Саныч. - Молча, Полковник. Молча. Кто ищет, тот всегда найдет. - Ты имеешь в виду дискету? - Я имею в виду выход. Выход из создавшегося положения. Ну что, сел? Тогда поехали. - И все-таки, где ты ее нашел? - еще раз поинтересовался Сан Саныч. - Что нашел? - Что, что? Дискету! Ну, хватит интриговать. Не томи. - Нетерпеливый ты какой, Полковник. Прямо как курсант в краткосрочном увольнении. Все тебе до чего-то докопаться хочется. Все влезть куда поглубже. А с того, знаешь, что бывает? - Что? - Преждевременный выкидыш. Плод, в том числе и мысли, созреть должен, оформиться, чтобы его населению показывать было можно. - Ну все, считай созрел. Считай оформился. Говори, где дискету обнаружил? - А я ее не обнаруживал. - Как так не обнаруживал? - Так и не обнаруживал. И не искал даже. - А как же это? - показал Сан Саныч на металлическую коробочку. - Ах, это? Это так, в свободное от работы время. Так сказать, народные промыслы. Это я сделал. По твоим описаниям. У тебя язык очень образный. Помнишь, ты объяснял - что искать, когда мы квартиру обыскивали. Красиво объяснял. Художественно. Как Новиков-Прибой. - Погоди, погоди. А сама дискета? - Какая дискета? Что ты ко мне привязался? Тебе оболочки мало? Смотри, какая работа замечательная. Ручная. Шов какой. И заклепочки... - А дискета?! - Ну что ты привязался ко мне с дискетой. Не было никакой дискеты. НЕ БЫ-ЛО! - Не было? - как эхо повторил Сан Саныч. - Не было?! То есть, идя к генералу, ты ничего не имел на руках? - Как это не имел? А коробочку ручной работы? Вот здесь шовчик, а здесь заклепки... - Ты блефовал! - обалдел Сан Саныч. - Куклу подсовывал! - Да, блефовал, - легко согласился Борис. - А что мне оставалось делать? С нормальной логикой из этой ситуации было не выпутаться. Вот я и подумал, отчего не помухлевать. Самую малость. Не умирать же в самом деле из-за того, что дискета одна и не у нас. - Но как же информация? Ты же оперировал реальной информацией. С дискеты! - Информация - да, натуральная. И именно с дискеты. Врать не стану. Но не с этой, пустой, как барабан. А с первой, которую еще ты читал. Из твоих показаний информация. Тех, что ты мне передал. На всякий случай. - Так вот оно в чем дело! - хлопнул себя по лбу Сан Саныч. - Ведь точно. Все те же, известные мне фамилии! Ничего нового. Однако ты рисковал. Чертовски рисковал! Вдруг бы он подробности затребовал. Или какое-нибудь другое дело? - Ну не затребовал же! Чего теперь рассуждать о том, что могло бы быть. - А все-таки красиво ты сделал его, Борька. Как первоклассника! - Я сделал? - переспросил Борис. - Нет, Сашка, не я его сделал. Одиночка в поле не воин. Это все мы сделали. И ты. И я. И Анатолий. И Семен. И покойный Михась. И даже те, кто там, в окопах, остался. Благодаря кому мы до дня сегодняшнего дожили. Мы сделали! Сообща. И никак иначе! Машина вкатывалась в город. Ветераны молчали. Каждый думал о своем. О том, что было. И о том, что будет. Может быть, уже за следующим поворотом.

Глава 44

- Ты уверен, что поступаешь правильно? - еще раз спросил Борис. - Нет, - честно признался Сан Саныч. - Но другого выхода не вижу. Если не поднимемся в атаку мы, это сделают они. Пассивная оборона исчерпала себя. Теперь кто первый успеет. - Тогда запускать? - Запускай! Борис нажал на кнопку. Черная пасть факса зажевала первый лист бумаги. - Принято. Где-то за несколько километров от них из точно такого же факса выполз лист с фотографией хозяина кабинета. С очень старой фотографией. Может быть, даже двадцатилетней давности. С фотографией и обычными биографическими данными: родился, женился, окончил... И еще с не очень бросающимся в глаза серо-размытым штемпелем в правом верхнем углу. Со штемпелем - "Секретно". Едва начавшись, текст прервался. Буквально на полуслове. Вполне возможно, по техническим причинам. Вместо него начинался совершенно другой, касающийся тяжелой жизни ветеранов войны и труда. С какими-то их жалобами и просьбами. В общем, типичная, напрашивающаяся на благотворительность - мура. - Тут ничего не понятно, - доложила секретарша. - Куски каких-то документов и еще что-то, не относящееся к делу. Скорее всего сбой на линии. Я хотела выбросить, но потом мне показалось, что на фотографии вы. В молодости. И фамилия та же. Я подумала, может, это ваши друзья. Шутят. - Сколько раз я просил вас не отрывать меня по пустякам. У меня нет друзей. Тем более которые способны использовать для шуток официальные каналы. Выбросьте это. Или хотя нет - оставьте. Ступайте. На фотографии действительно был хозяин кабинета. И действительно в молодости. Потом этот самый хозяин хватался поочередно за сердце. За валидол. И за телефон. - Слушай, я сейчас получил!.. - Уже знаю. - Откуда? - Оттуда же, откуда ты. Я то же самое получил. - Что это? Кто это? Суки поганые! Кто санкционировал? - Откуда мне знать. - Слушай, ты прозвони. Провентилируй в верхах. Может, они... - Не до нас сейчас верхам. Заняты они. - Чем? - Факсы читают. - Да ты что?! - То самое. - Мать твою! Это что же такое происходит... - Что, не скажу. Но то, что происходит - точно! Борис заправлял в факс следующий лист. - Поехали? - Давай. Пауза. - Принято! Рядом с факсом лежала толстая пачка бумаги. Той, которую надо было отправлять. По всем известным адресам.

Глава 45

Зал был полон. - ...И я снова хочу повторить, что всем тем, что мы имеем сейчас, мы обязаны вам, уважаемые наши ветераны. К сожалению, вспоминаем мы об этом и говорим об этом зачастую только по большим юбилеям и праздникам. Сегодняшний день - приятное исключение... Ветераны сидели в зале, сидели на почетных местах в президиуме и даже на приставленных к рядам стульях. Те, кому места не хватило. Сидели и только рты разевали от удивления. Такого представительного состава президиума они давно не видели. Вернее, вообще не видели. Если только по телевизору. - Слово имеет депутат нашего высшего законодательного органа власти, приехавший специально для того, чтобы... - ...И мы не хотим отделываться пустыми обещаниями, исполнения которых вы, наши уважаемые ветераны, ожидаете десятилетиями и часто так и не дожидаетесь. Мы не болтуны и потому не будем кормить вас пустопорожними заверениями о недалеком счастливом будущем. Не завтра и не послезавтра, а сегодня, сейчас, с этой трибуны, я хочу сообщить вам, что наконец решен вопрос о предоставлении ветеранам вашего ведомства статуса и соответствующих льгот... Представитель исполнительной власти говорил о самом больном - о жилье. - ...Рад сообщить вам, что наконец решен вопрос о бесплатном выделении ветеранам вашего учреждения двадцати квартир во вновь отстроенном доме. Более того, не далее чем завтра будет рассмотрен вопрос о строительстве целого дома в экологически благоприятном районе, предназначенного исключительно для решения квартирного вопроса работников, вышедших по возрасту и выслуге лет на заслуженный отдых. Кроме того, в ближайшее время будет решен вопрос о выделении мест под гаражи и дополнительных садовых участков. И кроме того... От лица бизнесменов, частных предпринимателей и прочих коммерческих структур с безгранично ограниченной ответственностью взял слово президент бизнес-клуба, он же председатель правления ряда банков, он же соучредитель еще нескольких банков и акционерных обществ. - ...Наконец пора отдать долги, взятые у вас государством много лет назад... Мы готовы немедленно перевести на указанный нам счет деньги, предназначенные для бесплатного лечения и поправки здоровья двухсот ветеранов в лучших клиниках и домах отдыха страны... Можете считать эти деньги накопившимися за эти годы процентами... Завершал торжественный вечер начальник управления. - Мы рады, что наконец-то государство, его исполнительная и законодательная ветви, хозяйственники и частные предприниматели повернулись лицом к бедам и чаяниям незаслуженно забытых ветеранов. Наверное, что-то меняется в нашем Отечестве. Меняется к лучшему. Раз "сильные мира сего" вдруг безо всякого понукания вспомнили о тех, кто так нуждается в их заботе. И наша сегодняшняя встреча - лучшее тому доказательство. В свою очередь, признаваясь в недостаточном своем и своих заместителей внимании к нуждам ветеранов, обещаю в кратчайшие сроки навести в этом вопросе порядок. Самым решительным образом. Невзирая на лица. Готов доложить уже сейчас, что за невнимательное отношение к ветеранам и по ходатайству совета ветеранов снят с занимаемой должности генерал... Закончить свое выступление хочу еще одним приятным сообщением. Решением Коллегии нашего управления, при спонсорской поддержке ряда коммерческих и государственных организаций, пожелавших остаться неизвестными, мы из числа ветеранов создаем собственную профессиональную городошную команду. Со своей формой, эмблемой, кортами, обслуживающим персоналом. В общем со всем, что положено. Уже через неделю вновь сформированная команда в полном составе отбывает на сборы в Канаду. Оттуда в Южную Америку. Оттуда в Европу. Для участия в товарищеских встречах по городошному спорту с любителями данного вида спорта на Западе. Начальником команды назначен небезызвестный вам полковник в отставке Дронов Александр Александрович...

Послесловие
Несколько пожилых, отлично загоревших мужчин сидели в белых шортах в шезлонгах на пляже, на Канарских островах. И пили пиво. - Ну вот видишь, а ты не хотел факсы отправлять, - лениво сказал один, отпихивая ногой подбежавшего краба. - Кто ж знал, что все так обернется? - развел руками другой. - Хватит трепаться! Пейте пиво, загорайте и наслаждайтесь жизнью, - взмолился третий. - Ну сколько можно все о том же. - Или сходите поищите нашу массажистку. Где она опять шляется? За что мы ей, черт побери, валюту платим? За то, чтобы она при живых нас перед импортными боями задницей вертела? Уволить ее! К чертовой матери, - возмутился четвертый. - Второй день без массажа! Куда уж дальше ехать?! - На Азоры. А потом на Кипр, - лениво ответил первый. - Если силенок хватит... Первым был Сан Саныч. Вторым - Борис. Третьим - Анатолий. Четвертым - Семен. Сборная команда по русским городкам. Андрей Ильин. Дойти до горизонта.
Арал умирает. Умирает, как раковый больной, медленно, но неотвратимо. Суша пожирает море, песок наступает на воду. Острова соединяются с материком, полуострова возвышаются среди пустыни, словно могильные камни. Земснаряды перестали углублять фарватер, потому что флота больше нет. Брошенные суда ржавеют на берегах, изъедаются разносимой ветром сухой аральской солью. Моряки работают конторщиками, служители маяков - сторожами. От восточного берега море ушло почти на сто километров. Остается дно, превратившееся в страшную соленую пустыню.

Глава 1

Проводница со скрежетом захлопнула верхнюю ступеньку.
- Счастливо утонуть, - радостно пожелал на прощанье из окна мужчина сомнительного вида, много и часто надоедавший нам в пути.
- Спасибо за заботу и сердечные пожелания, - столь же любезно раскланялся Сергей Салифанов. - Мерси!
Последний вагон простучал на рельсовых стыках, мигнули иронично два фонаря, и мы остались на куче вещей. Глянешь издали - пирамида Хеопса. Что делать дальше - не знали. Опыта подобных путешествий у нас не было.
Для начала перебрались через пути на перрон. Когда последние рюкзаки опустили под тусклый вокзальный фонарь, Васеньев, с трудом разогнув поясницу, категорично заявил:
- К морю это барахло не потащу!
- А что будешь делать? - наивно удивился я.
- Пойду в кассу. Покупать билет в обратную сторону. Женский состав экспедиции в разговоры не встревал и очень споро разворачивал поверх вещей спальные мешки, устраиваясь на ночь. Ими в позе великого военачальника на поле битвы руководил Салифанов.
- Этот спальник - в ноги! Рюкзак - в головы! Женщины, суетясь, выполняли распоряжения.
- А ты что скажешь? - обратился к нему Васеньев. Сергей, отвлекшись от своих полководческих забот, пожал плечами:
- Я согласен!
- С кем? - переспросил я на всякий случай.
- Со всеми, - дипломатично ушел от ответа Сергей. Васеньев, резко развернувшись, зашагал в сторону вокзала.
- За билетами? - крикнула вдогонку Наташа Монахова.
Сергей, тихо хихикнув в сторону удаляющейся фигуры, заметил, что теперь одна пайка высвобождается, и начал разворачивать кухню. Его желудок требовал калорий.

- Начальник, я вскрою сгущенку? - не столько спросил, сколько известил меня Салифанов, занеся над банкой нож.
- Ладно, - оберегая свой авторитет, еле успел согласиться я. Белая густая масса уже выползала наружу.
- По-моему, все замечательно, - философски заметил Сергей, слизывая молоко. - Харч есть. Ночи теплые...
Он отложил банку, выудил из кармана помятую сигаретку, зажег и со вкусом выпустил кольцо дыма.
- Загорать можно прямо здесь. Купаться по очереди. Два раза в неделю по желанию ходить в кино или на танцы.
Он был настроен крайне благодушно. Наташа и Татьяна слушали его одобрительно, и по их виду тоже нельзя было сказать, что они рвутся в море. Получалось, что я оставался наедине со своими грандиозными планами. Сергей установил на горящий примус кастрюлю с водой, которую принесла Татьяна. Он определенно вознамерился сегодня почаевничать. Помешал Васеньев. Совершенно взмыленный, он выскочил с противоположной той, куда ушел, стороны и, размахивая руками, закричал:
- Быстро собирайтесь! Я с машиной договорился! Не дожидаясь нас, схватил два рюкзака, крякнул под их тяжестью и, шаркая подошвами об асфальт, шагнул в темноту. Нам ничего уже не оставалось, как последовать его примеру.
Перебравшись через запасные пути и какой-то низенький заборчик, мы оказались на небольшой площади.
- Сюда приедет скоро, - объяснил Валера и вновь рысью бросился на перрон.
"Скоро" машина не пришла, не пришла она и "попозже" и после "потерпите немного". Только к самому утру дребезжащий "газончик" в клубах пыли выскочил на площадь.
Увидев гору вещей, шофер захлопнул открытую было дверцу и сказал, что за цену, указанную тем мужиком (он ткнул пальцем в Валеру), о поездке не может быть и речи.
- Хорошо, о какой сумме может идти речь? - спросил я, мысленно прикидывая наши финансовые возможности.
Шофер, не моргнув глазом, назвал сумму, на которую, чуток накинув, можно было наверняка купить его машину со всеми запчастями.
- Дядя, это город Аральск или техасские прерии? - присвистнул от удивления Салифанов. - Вы неправильно нас поняли. Мы не собираемся закупать вашу автобазу, мы просто хотим доехать до моря.
Шофер не спешил уезжать.
- Ладно, - сказал он и с легкостью сбросил две трети суммы.
- Папаша, за такую сумму я все это унесу туда, обратно и снова туда.
Сергей, похоже, знал, как нужно разговаривать в таких случаях.
- А сколько вы хотите? - спросил шофер.
Я открыл было рот, но Сергей остановил меня и, обернувшись, заговорщики нам подмигнул.
Через секунду до нас донесся возмущенный вопль водителя.
Наверное, своей суммой мы оскорбили его лучшие чувства. Невольно с тоской взглянули на вещи. Но дверца не открылась. Торг продолжался. О чем-то монотонно бубнил салифановский голос. Новый вопль, но более тихий, вырвался из кабины, и минут через пять, довольные друг другом, на подножке появились Сергей и шофер.
- Для таких замечательных ребят я отвезу все даром, - заявил растроганный водитель. "Даром" выражалось в скромной двузначной цифре. С деньгами, составлявшими почти весь наш резерв, я расставался с трудом.

- Давай, давай, - торопил меня Сергей. - Не нервируй этого достойного представителя повелителей механической тяги.
Я протянул деньги, и шофер, скомкав, засунул их в карман, еще раз напомнив, что везет нас практически бесплатно, только из уважения к нашим с первого взгляда понравившимся личностям. Деньги, которые уже уплачены, жалеть бессмысленно, и я постарался о них забыть.
Загрузились быстро. Влезли в кузов, стали устраиваться поудобнее, настроившись на дальнюю дорогу, но машина остановилась минут через пятнадцать.
- Что, поломка? - забеспокоились мы наверху.
- Почему? Приехали, - объявил шофер. - Вам море нужно было. Вот оно.
Мы с сомнением посмотрели на узкую мутную реку. Я вспомнил о потерянной сумме.
- А где же море?
- Вот оно, - вновь указал водитель на реку. - Это канал, а через два километра море. Все, спасибо.
- Спасибо, - выдавил я из себя, стараясь вложить в благодарность все, что чувствовал к нему в этот момент.
Но, видно, мои актерские данные оказались не на высоте или у шофера было слабо развито зрительное восприятие.
- Пожалуйста, всегда рад помочь хорошим людям, - радостно попрощался он и уехал.
- Если это море, то мы тогда, конечно, просоленные морские волки, - ехидно, хотя и резонно заметил Сергей.
- А ведь оно, точно, соленое! - заметила Наташа Монахова, успев попробовать воду на вкус.
Надо сказать, первая встреча с морем мало напоминала типичные курортные картинки с нежным прибоем, экзотичными растениями и шоколадного цвета женщинами. Увы, жизнь несколько расходилась с туристскими проспектами.
- Однако тут рядом военные корабли, - информировал нас Васеньев.
- Привез дядя, - обреченно констатировал Сергей. На ближайшем корабле вспыхнул, резанул темноту прожектор, пошарил по берегу, уперся в нас.
- Вы когда-нибудь чистили картошку в больших количествах? - вяло поинтересовался Сергей.
- А при чем здесь это? - одновременно удивился женский состав экипажа.
- Обычно тех, кто попадает туда, куда им попадать не следовало, заставляют пару недель чистить картошку, а потом отпускают домой, - объяснил Салифанов.
- Сейчас нас рассматривают в бинокли, - предположил я.
Все притихли, дружно изобразив на лицах застенчиво-виноватые улыбки.
- И выдают боевые патроны караулу, - не убирая улыбки, продолжил мысль Валера. - Сейчас они тихо опустятся по трапикам, взведут затворчики у карабинчиков и мило сопроводят нас на гарнизонную гауптвахту.
Прожектор неожиданно погас. Еще минуты две мы стояли в темноте, боясь пошевелиться.
- Наверное, их испугало количество наших вещей, - выдвинул версию Сергей.
- Предлагаю отправить на разведку женский состав, - предложил Валера. - Женщины с военными обычно договариваются быстрее.
Мужской состав немедленно выразил полное согласие с данным предложением.

- Но-о! - попыталась возразить Татьяна. Сергей не дал развиться прениям, легонько подтолкнул их в сторону стоящих кораблей:
- Надо, девочки, надо!
Скоро разведотряд вернулся, принеся благоприятные для нас стратегические сведения. На приколе стояли самоходные баржи. Ничего секретного в них не было. Команда в лице вахтенного матроса приглашала в гости.
- Вы знаете, армейские каши и масло мне всегда нравились больше гражданских, - поделился с нами воспрянувший духом Сергей.
- Почему? - удивился я.
- Хотя бы потому, что они обычно достаются бесплатно.
Часа через два, изрядно опустошив корабельный камбуз, осоловев от обилия еды, чая и разговоров, мы опустились на прибрежный песок.
- Теперь я отсюда раньше, чем через неделю, не двинусь, - оповестил всех Сергей, довольно поглаживая себя по заметно округлившемуся животику. - Что я - умалишенный, переходить с такого рациона на наши концентраты!
- Э, мужики, вы не расслабляйтесь! Нам сейчас камеры качать! - призвал я к порядку расслабившийся экипаж. Но было поздно. Васеньев разворачивал одеяла.
- Ты давай, давай дальше бухти про камеры, насосы, а мы вздремнем минуток восемьсот, - сказал он.
- Да вы что? - возмутился я. Сергей вползал в спальный мешок.
- Невоспитанные люди, - согласился он со мной. - Так и норовят увильнуть от работы. - И, укрывшись с головой, свернулся калачиком. - Ты разберись с ними, Андрюха, - пробубнил он изнутри.
Я оказался в дурацком положении. Мои товарищи уже легли, а я столбом торчал на берегу. Для того чтобы затевать скандал, надо было как минимум поднять их, а это едва ли возможно. А стоять так всю ночь тем более глупо. В конце концов, мы не спали уже почти сутки. Ладно, завтра утром поговорим. Я выдернул из рюкзака одеяло и, постелив его, лег на песок. Было довольно прохладно. Чуть слышно плескалась вода. Я лежал и не мог осознать себя возле моря, за сотни километров от дома. Никаких необычных ощущений. Сплошная проза. С таким же успехом можно валяться в детской песочнице у себя во дворе. Честно говоря, мне верилось слабо, что в ближайшие дни мы войдем в море. Ладно, утром будет виднее, и в прямом и в переносном смыслах.
Ночью снилась всякая чушь. Плот, по форме и размерам подозрительно напоминающий корыто, плыл по каналу, который все более мелел и сужался. Мы чувствовали, что плывем не туда, но почему-то не могли вернуться. В конце концов канал окончился родничком. Салифанов взял лопату и стал ковырять землю.
- Надо копать и искать море, - объяснил он. Я тоже начал копать, чувствуя, что делаю не то. Чем глубже мы зарывались, тем становилось жарче.
- Центр Земли близко, - торжественно разъяснила Татьяна. Я начал задыхаться.
- Мне жарко! - попытался закричать, но голос застрял в пересохшей глотке. - Сейчас будет тепловой удар, - отчетливо понял я и вынырнул из кошмара.
Последнее ощущение сна прекрасно совпадало с окружающей действительностью.
Жара была не менее сорока градусов. Одежда прилипла к потному телу, словно оно было вымазано клеем. Собственная кожа была противна до тошноты. Возле меня никого, даже спальники свернуты и упакованы в рюкзаки. Значит, все встали. Недалеко от воды, прислоненные друг к другу, стояли полтора десятка накачанных автомобильных камер, матово поблескивающих на солнце черными боками. Разбор вчерашнего поведения команды, естественно, отменялся. Праведное раздражение сменилось чувством неловкости. Когда они успели надуть камеры?! Непонятно! Я подошел к берегу и прямо в одежде бухнулся в канал. Вода сомкнулась надо мной, подхватила. Силы возвращались вместе с прохладой. Блаженство! Я всплыл на поверхность, огляделся. Пустынный пейзаж, кое-где чахлые кустики, стальные утюги барж у пирса - окружение к оптимизму не располагающее. Я набрал в рот воды и тут же выплюнул ее.

- Фу, гадость какая!
Выполз на берег. Настроение упало раньше, чем я высох.
- Там тебе суп оставили, - проходя мимо, показала на кастрюлю Татьяна.
- Когда успели накачать? - остановил я ее, кивнув на камеры.
- Так их с корабля компрессором надули, - разъяснила она.
- А где мужики?
- В город за хлебом ушли.
Сергей с Валерой появились часа через три.
- Ничего городок, славненький, - оценил Салифанов, обращаясь к девчатам. - Газировку пол-литровыми кружками продают. Кинотеатр есть.
Я вновь выпал из разговора, меня просто не замечали. Правда, две недели не тот срок, за который можно воспылать чувствами к ближнему. Спасибо и за то, что согласились на это авантюрное предприятие. Я вздохнул и, стараясь не мешать беседе, тихо отошел к "стапелям", с которых в скором будущем должен был сойти наш парусный флот. Вокруг в беспорядке валялись дюралевые трубы, болты, металлическая сетка, инструменты. У любого человека при виде этой груды железа невольно рождались воспоминания о весеннем сборе металлолома, межклассном соревновании и матерчатых транспарантах на борту грузовиков: "Все ненужное - на слом, соберем металлолом!"
Хотелось засучить рукава и сделать что-то хорошее и большое для нашей металлургической промышленности. То, что на этом можно плавать, не пришло бы в голову ни одному здравомыслящему человеку.
Я взял первую попавшуюся трубу, нашел маркировку. Глубоко в металл были вбиты цифра "4" и буква "В". "4 В" - значит продольная кормовая труба, расшифровал я и уложил ее на песок. К ней пристроил еще две. Получился угол. Дальше пошло легче. Каркас рос в ширину и длину, приобретая правильные геометрические формы. Я был доволен. Обычно на эту процедуру уходило больше времени и нервов. Я отошел в сторону и полюбовался своей работой. Теперь оставалось засунуть трубы во втулки и закрепить их шпильками.
- Что это ты трубы разбрасываешь? - отвлек меня голос Войцевой. Я оглянулся. Татьяна стояла с совершенно счастливым выражением на лице и держала в руках две полутораметровые трубы.
Я еще раз взглянул на каркас и оторопело сел на песок. Начиналась веселая игра под названием "Куда сунуть трубу"...
- Если дружно постараемся, завтра к вечеру сможем отплыть, - размечтался я за вечерним чаем. Сергей скептически ухмыльнулся.
- Твоими бы устами да сгущенку пить, - заметил он.
- Если встать часов в шесть и не сачковать, то к полудню можно закончить со сборкой. Останется привязать камеры, поставить паруса, - горячась, разъяснил я свой оперативный план.
- А продукты, запасы воды, бензин? - остудил меня Сергей.
- Ну, хорошо, в крайнем случае можно отчалить послезавтра утром, - пожертвовал я полусутками. С каждым часом я расставался, как Гобсек с франками.
- Ты что, предлагаешь ночью работать? - не столько возмутился, сколько удивился моей наивности Валера.
- А почему бы и нет. Нам с корабля прожекторы посветят. - Сергей отвернулся, скрывая усмешку. Я чувствовал, что лезу на рожон. В конце концов, выйдем ли мы завтра, послезавтра или через два дня, решающей роли не играло. Но я начал сомневаться, выйдем ли мы вообще. К тому же меня "понесло".
- А спать когда же? У нас ведь кое-кто до сна шибко охоч, - не сдержавшись, уколол Сергей.

- В море отоспимся! Мы, по-моему, плавать приехали, а не животы отлеживать, - попытался я подвести итог дискуссии и, встав, пошел к берегу.
Работал я около часа, но никто ко мне не пришел. Не пришли и через два. Возле лагеря, выбрасывая вверх языки пламени, горел костер, слышались невнятные голоса. Похоже, там обсуждали создавшееся положение. Я постепенно остывал, и мне становилось стыдно за срыв. Подошла Татьяна, постояла минутку и спросила:
- Тебе помочь?
Я отрицательно покачал головой:
- Сам справлюсь.
Дурацкое самолюбие! Ведь я уже понял, что перегнул палку. Но показать свою слабость... Нет, лучше я буду возиться один.
- Если понадобится помощь - позови. Хорошо? - примирительно сказала Таня и повернулась к лагерю.
- Хорошо, - ответил я, но никого не позвал. Утром ничего не изменилось. Мужики ушли в город, зажав под мышками канистры под бензин. Девчата чистили песком посуду, варили. Я продолжал возиться с плотом, хотя начинал подумывать о том, что лучший выход из сложившейся ситуации - покупка билетов на обратный путь. Один плыть я не мог, а экипаж, как мне казалось, тихо саботировал саму идею плавания. Опереться было не на кого. Даже недолюбливающие друг друга Сергей и Валера на этот раз объединились. Похоже, их всех устраивал курортный отдых на диких пляжах Аральского моря. Выйти в море - значило не только прервать отдых, но и подвергнуть себя определенному риску.
Но, с другой стороны, был ли я вправе требовать от них "каторжный труд". Ведь, как выразился Салифанов, ни сверхурочных, ни премиальных, ни даже повышения пайка сладкого от меня ждать не приходилось. В общем, я запутался окончательно. Что было делать? Раздувать крупный скандал? Тянуть время? Идти на мировую? Подходили все три варианта.
Первый был самый простой и не самый оригинальный. С год назад группа, похожая на нашу, собравшись на Приполярный Урал, три дня просидела в палатке, пережидая пургу и выясняя отношения, а на четвертый быстрым маршем вышла к ближайшей станции и разъехалась в разные стороны.
Второй вариант больше устраивал моих спутников, но меньше меня. Время работало на них, это я понимал хорошо.
Третий вариант подходил больше всего, но как его осуществить? Вывешивать белый флаг - значило распрощаться с идеей иметь хоть какое-то право голоса. Они и так уже сообразили, что я завишу от них много больше, чем они от меня.
- Мы занимаемся туризмом, а ты афоризмом, - при нашем знакомстве, месяц назад, первым делом заявил Сергей. - Пойти с тобой мы пойдем, но, если что, не обессудь, сделаем тебе ручкой. Единственно, что обещаю твердо - твой плот и кое-что из имущества до ближайшей железнодорожной станции дотащим. По рукам?
Выбора у меня не было. Старый экипаж распался за четыре недели до отплытия. Билеты были уже куплены. Я принял условия. О чем теперь говорить?
Я продолжал по инерции возиться с плотом, продумывая, чем могу убить сохранившийся остаток отпуска. Вечером за ужином я поставил вопрос ребром.
- Значит, так, - начал я деревянным голосом, - если за два дня не встанем на воду, предлагаю свернуть лагерь и отправляться по домам.
Все подняли глаза от чашек. Наташа неторопливо облизала ложку и, отложив ее в сторону, уставилась на меня - приготовилась к очередному представлению.
- Андрюха, не переживай, - попытался успокоить меня Валера, - лучше супчика похлебай. Супчик, он способствует...
- Отстань со своей баландой! - вновь сорвался я на крик - Мы сюда не жрать приехали и не по городу шляться!

- Чего нервничать? - удивился Сергей. - Не хочешь есть, с другим поделись. - Он слил суп из моей чашки в свою. - Тебе хорошо, и нам приятно.
Есть мне хотелось, и даже очень, и то, что мой супчик сейчас исчезнет в бездонном желудке Салифанова, подлило масла в огонь, бушевавший у меня внутри.
- Прекратите жрать! - заорал я со всей силой, на которую был способен.
Татьяна от неожиданности выронила ложку, которая со звоном грохнулась в миску. Сергей удивленно взглянул на меня. Такой прыти он явно не ожидал. Я опешил не меньше их. Гаркнуть-то я гаркнул, а что дальше? Все ждали продолжения. Держать долго взятое форте я не мог, не хватало объема легких и духу. Секунду я еще постоял в грозной позе: кулаки сжаты, брови собраны в пучок. Я собирался высказать все, но неожиданно обмяк, словно сдувшаяся камера, осел на песок и тихо, даже жалобно сказал:
- Слушайте, я, наверное, не прав во многом, но плыть-то надо. Просто очень хочется плыть!
- Во-от! - торжествующе протянул Салифанов и
многозначительно поднял вверх свой грязный указательный палец. - Вот это уже тема для разговоров!
- Давайте попытаемся отчалить к вечеру, - попросил я. - Завтра!
- Послезавтра, - поправил меня Сергей.
- Хорошо, послезавтра, - согласился я. - Но это крайний срок?
Над моими крепостями взвились белые флаги. Я сложил оружие и безоговорочно капитулировал.
- Ты мудрый человек, начальник, хотя почему-то немножко нервный, - отпустил мне комплимент Салифанов - Ты вовремя закопал томагавк. В самый раз!
Капитуляция была признана почетной. Выплыли мы через двое суток.

Глава 2

На берегу собралась толпа. Поменьше, чем это бывает во время футбольного матча, но побольше, чем собирается на домашние вечеринки. Человек пятьдесят - точно. Люди стояли скучно, как после дорожно-транспортного происшествия, когда смотреть уже не на что, но и уходить не хочется.
Мы начали перетаскивать на плот рюкзаки с вещами и продуктами, мешки с инструментом, кухонным имуществом, аптечкой. Последним затаскивали столитровый бак с пресной водой, сваренный из двух оцинкованных корыт.
- Улыбайтесь, - шипел побагровевший от напряжения Салифанов. - На нас люди смотрят. Делайте вид, что это доставляет нам удовольствие.
Подошвы ботинок разъезжались в песке, бак норовил соскользнуть с пальцев и грохнуться нам на ноги. Мы пыхтели, качались из стороны в сторону, ударялись плечами. Дотащили бак до берега, плюхнули его в воду. С минуту стояли согнувшись, шумно отдуваясь.
- А что бы с нами сделалось, если бы мы взяли запас воды на все плавание? - предположил Валера.
- Не надо про ужасы! - попросил Сергей. По воде бак транспортировать было довольно легко. Благодаря тонкому слою воздуха, оставшемуся в верхней части, бак держался на плаву. Сложнее было втащить его на плот. Сергей засучил рукава, поплевал на ладони и спросил:
- Андрюшка, ты в чем сильнее, в жиме или толчке? Я к тому, что, может, мы тебе мешаем, развернуться не даем, - пояснил он. - Ты скажи, не стесняйся.
- Да нет, ничего, валяйте, - успокоил я его.
- Я как лучше хотел, - вздохнул Сергей. Мы ухватились руками под днище.
- И-и-и раз! - скомандовал я.
Дернули бак вверх, и ровно на столько же погрузились в зыбкое дно. Попробовали еще раз, и зарылись в дно по колено.

- Вы чего это? - обалдело спросила с плота Войцева, рассмотрев наши головы, недвижимо торчащие возле плавающего бака.
- Отдыхаем! - ответил Сергей. - Нравится нам здесь.
Посидели еще немного.
- Может, еще разок дернем? - предложил Валера. Сергей прикинул на глазок оставшиеся на поверхности сантиметры наших тел и ехидно хихикнул:
- Попробуй, а мы поглядим!
Толпа на берегу оживилась, приблизилась. Сидеть так дальше становилось неудобным. Надо было либо тонуть, либо выбираться.
Решили втаскивать сверху, с плота. Навалились локтями на бак, утопили его до дна, оперлись, выдернули из грунта ноги. Потом обвязали бак веревками.
- Девочки, есть типично женская работенка, - закричал Сергей.
Уже впятером, двое снизу, трое сверху, втянули бак на плот, привязали его к каркасу толстым промасленным вонючим канатом, подаренным мотористом с баржи.
- И все на том! - подвел итог погрузочным работам Сергей и стер с рук капли мазута.
- По местам стоять! С якоря сниматься! - весело гаркнул Валера.
Наступила торжественная минута. Несколько человек в провожающей нас толпе замахали руками и закричали что-то на прощанье. Стало чертовски приятно. Жизнь сулила одни положительные эмоции.
- Руби кормовой! - наслаждаясь моментом, командовал я - Поднять паруса!
Валера, ухватившись за фал, резко потянул его вниз. Темное полотнище грот-паруса, сшитое из бязи и мешковины, поползло по мачте вверх. На берегу раздались смешки. Но на весельчаков шикнули. Торжественность момента возобладала. Все-таки это были паруса, и отходили мы не так себе - прогуляться до вечера, уходили в открытое море.
Грот вытянулся до топа мачты, схватил ветер. Плот зашуршал баллонами о воду, набирая скорость.
- А мы плывем! - удивленно ойкнула Монахова. - Честное слово, плывем.
Я обвел всех торжествующим взглядом. На моем лице недвусмысленно читалось, что все это естественно и иначе быть не может.
- Между прочим, ничего! - оценил начало плавания притихший Салифанов. - Почти хорошо. На берегу кто-то крикнул:
- Счастливого плавания!
Оживленно заметались над головами фуражки и носовые платки. Мы немедленно приосанились. Сергей несколько раз небрежно махнул рукой. Плот отходил все дальше. До берега уже было метров сто пятьдесят. Нас распирало от чувства собственной силы и исключительности. В это время плот начал несильно уваливаться вправо.
- Андрей! - окликнула меня Татьяна, которая стояла возле руля и не знала, что предпринять.
Неспешной походкой человека, знающего себе цену, я направился на корму. Валера и Наташа почтительно расступились. Я чувствовал, что мой авторитет растет прямо пропорционально расстоянию, отделяющему нас от берега.
- Это делается так, - небрежно объяснил я Войцевой. - При повороте влево румпель толкаешь вправо от себя до упора. Ясно? - Татьяна молча кивнула. Одной рукой, без видимого напряжения, я двинул руль в указанном мною направлении. Ничего не изменилось. Плот по большой дуге уходил вправо. Все уставились на меня, ожидая дальнейших действий.
- Подтяните грот, - уверенным тоном распорядился я, хотя был мало уверен, что это поможет. Дуга поворота начала превращаться в круг. Грот с громким хлопком перекинулся на другую сторону. Мы вновь приближались к берегу.

- Стаксель ослабьте!
Валера вытравил стаксель-фал и вновь уставился на меня.
На берегу наш странный маневр истолковали по-своему. Люди, стоящие в толпе, кричали и приветственно сжимали руки над головами. Похоже, они решили, что мы продемонстрировали особый морской шик, завершив в точке отхода прощальный круг. Такая демонстрация филигранного мастерства судовождения. Мои товарищи в глубине души, наверное, тоже надеялись на это.
Плот вновь по плавной дуге стал уходить от берега. Я с ужасом и надеждой ждал того момента, когда мы достигнем точки, с которой следовало идти прямо. Вдруг вырвемся? Но чуда не произошло... Когда я понял, что плот заворачивает на второй круг, я почувствовал, что капитанские погоны опадают с моих плеч, как сухие листья с осенних деревьев.
Я повернулся и сделал вид, что исправляю что-то в руле. Когда мы во второй раз проходили возле берега, люди стояли молча. Только кто-то один, еще не оценивший ситуацию, звонко крикнул:
- Семь футов под килем!
- На берег нам нельзя. Они нас растерзают! - твердо заявил Валера!
- Ильичев, уходи в море! - с угрозой в голосе зашипел Салифанов и, обернувшись, ослепительно улыбнулся провожающим.
- Айн момент! - бодренько успокоил я всех, прикидывая, как бы сподручнее дезертировать с плота.
Когда мы завершали четвертый круг, в толпе уже свистели. Салифанов сидел, опустив лицо вниз, тихо, но внятно угрожал:
- В парусном флоте за такие штуки вешали на реях. Мы уваливались на пятый круг. Наташа демонстративно легла на носу плота на доски и накрыла лицо панамой. Она явно отмежевалась от меня и моей затеи.
- Шестой пошел! - объявил Валера,
- Он держит свои обещания, - усмехнулся Салифанов, кивнув на меня. - Он обещал нам море? Вот оно, пожалуйста Он говорил о плавании? Я не могу утверждать, что мы стоим на месте. А про то, что мы будем плавать столь оригинальным способом, он ничего не говорил. Капитан! - окликнул он меня - Можно узнать, на сколько суток рассчитано плавание?
Татьяна и Наташа тихо засмеялись Толпа на берегу рассосалась. К нам привыкли. Мы стали фоном. Там - море, там - город, а здесь - эти, на плоту вторую неделю крутятся.
Я лихорадочно соображал, как можно порвать этот порочный круг. Изображать цирковую лошадь, ограниченную тринадцатью метрами арены, мне как-то не улыбалось.
- Может, веслами погребем? - несмело предложил я.
- До какого побережья? - снова сострил Салифанов. - Это в контракте не оговаривалось.
- Десятый кружок! Маленький, но приятный юбилей, - сообщила Войцева. Я ожесточенно закрутил рулем во все стороны. Плот даже не шелохнулся. Он продолжал ходить по кругу, как человек с завязанными глазами. Чертовщина какая-то! Месяц назад, на ходовых испытаниях дома, он же управлялся! Что изменилось? Плот тот же. Стоп! А руль-то другой, с меньшей площадью!
Во мне забрезжила надежда. Торопясь, я схватил лист толстой фанеры, лежавший у борта, и сунул его в воду параллельно перу руля. Плот чуть рыскнул влево. Этого даже никто не заметил, но стало очевидным, что дефект устраним. Плот разворачивался все больше, вставая на заданный курс. Мои товарищи, почувствовав какую-то перемену, закрутили головами.
- Никак проскочили? - удивился Валера. От увеличившейся скорости под баллонами забурлила вода.
- Там какая-то штуковина поперек пути стоит, - высунула голову из-под паруса Наташа.

- Буй, что ли? - переспросил я.
- Нет, здоровенная. Мы прямо на нее идем. Я привстал, но ничего не увидел. Весь обзор по правому берегу мне перекрывал грот-парус.
- Уже близко, - добавила Монахова. Об этом я и сам догадался по жуткому металлическому скрежету, доносящемуся спереди.
- Ильичев, ты давай отворачивай, а то как бы того... - забеспокоился Валера.
Я лег на настил, прополз под парусом. Прямо по курсу стоял работающий земснаряд. Гремя шестернями, он черпал донный грунт, углубляя фарватер.
- Сейчас он зажует нас вместе с песочком и не подавится, - успокоил нас Сергей.
Я круто заложил руль вправо. Маневр удался, но положение не улучшалось, и заметно усилился снос плота. Нас бочком, помаленечку оттаскивало к земснаряду. Приближающиеся лязг и грохот не предвещали ничего хорошего. Было бы крайне обидно оканчивать плавание и жизнь среди металлических ковшей.
- Кеп, дай-ка веслецо! - протянул руку Валера.
- И мне, пожалуй, для разминочки, - поддержал идею Сергей, устраиваясь поудобнее у борта. Он пропел на мотив известной песни:
- Если трамвай на твоем пути, кто-то должен уйти! Весла разошлись по рукам мгновенно. Пять лопастей разом опустились в воду. Оттолкнулись, выиграли метра полтора. Заметно прибавили в ходе. Земснаряд, бессильно скрежеща металлическими зубами ковшей, проплыл метрах в шести-десяти сбоку.
- Еще сюрпризы запланированы? - перекрывая шум, заорал мне в ухо Валера.
Я неопределенно пожал плечами. Кабы знать, где придется еще падать...
Начали помаленьку обживаться. Фанеру намертво прикрутили к перу руля. Вещи рассортировали, уложили на корме. Освободили площадку под спальные места, расстелили поверх металлической сетки настила полиэтилен. Раскатали на нем спальники. Сергей и Валера тут же упали на них сверху. Сергей поерзал спиной.
- В общем, ничего. - Он остался доволен, закинул ногу на ногу, закурил, наблюдая, как ветер припечатывает дым к полотнищу паруса.
- Будьте любезны, музычку какую-нибудь, - голосом капризного санаторного отдыхающего попросил он.
Монахова включила "Альпинист".
"...Ураган пронесся над островом, произведя крупные разрушения. Волна, обрушившаяся на прибрежные пляжи..." - начал пугать приемник приятным дикторским баритоном.
Сергей приподнял голову, поморщился.
- Давайте не будем здесь про это! - запротестовал он.
Наташа крутнула ручку настройки. Я передал на минуту румпель Татьяне и открыл первый ослепительно чистый лист "Судового журнала".
"17.30. Вахту принял Ильичев, - стараясь ровнее выводить буквы, написал я. - Курс 175€. Ветер Сев.-Вост.". Плавание началось.

Глава 3

Удивительная это штука - ночные вахты. А уж первые - тем более. Все еще внове, все удивляет, будоражит воображение...
На юге темнеет быстро, как будто кто выключателем щелкает. Солнце ложится в песок, все кругом сереет, цвета исчезают. У нас на Урале закат - только начало вечера, еще часа три светло, гуляй - не хочу. А здесь через полчаса хоть глаз выколи, как в ящике. Темнота такая плотная, что, кажется, ее можно рукой пощупать или, например, кусок ножом отхватить и бандеролью домой отослать. Непривычно это, особенно поначалу.

Дома даже в полночь окружающий мир воспринимаешь, а здесь такое впечатление, что сейчас в стенку лбом упрешься. В море так совсем теряешься. Плот чуть покачивает, внизу булькает, по всему выходит - идем, но движения-то самого никак не воспринимаешь. Ориентиров нет, поверхность воды не видишь. Впереди то ли берег, то ли море, то ли стена глухая - непонятно. Днем мы приспособились. Извините за натурализм, в море плюнешь и наблюдаешь, как слюна по воде, расплываясь, удаляется за корму. Способ, конечно, архаичный и погрешность дает побольше, чем винтовые лаги, но зато всегда можно понять, плывешь или крутишься на месте. И никаких дополнительных приспособлений и механизмов не требуется. Привстал, плюнул - и снимай показания! Но это днем. А ночью?
Вначале пробовали бумажки пускать. Две тетради изорвали - без толку. Пока на воду опустил, видишь. Чуть отвлекся или глаза отвел, например, курс сверить, сгинула бумажка, словно и не было ее вовсе, и понять не успеваешь, куда ушла - назад или вбок. Первое время немного подсвечивали керосиновые лампы, висящие на мачте, но потом закоптились так, что даже язычок пламени рассмотреть стало невозможно.
Единственный ночной ориентир находился сзади - огни Аральска. Но уже на вторую ночь они заметно потускнели и постепенно растворились в ночной черноте. Пришлось переключиться на Полярную звезду и малюсенький наручный компас, от одного вида которого профессиональные моряки пришли бы в ужас.
Сижу на настиле плота, поджав под себя ноги. Рукой навалился на румпель. Чувствую, как он мелко подрагивает, сопротивляясь напору набегающей воды. Маленькая фосфоресцирующая стрелка мечется по циферблату возле светящейся точки, обозначающей север. Вправо-влево. Мои глаза бегают за стрелкой.
- Интересно, - размышляю я, - если сейчас пойти в указанном ею направлении, то в принципе можно добраться до Северного магнитного полюса?!
Я представляю, как маленький человечек, удивительно похожий на меня, бодренькой походочкой, с рюкзаком за плечами, шагает на север Он пылит башмаками по степям Казахстана, пробирается по тайге, шлепает по льдам Ледовитого океана. Наконец останавливается. Дальше идти некуда. В этом месте по идее стрелка компаса должна указывать строго вниз.
Человечек осматривается. Вокруг - белые ледяные поля, нагромождения торосов, снег и жуткая холодина. Изо рта идет пар, на бороде начинает расти большая сосулька. И тогда маленький человечек, удивительно похожий на меня, весь скукоживается от мороза, хлюпает носом и быстрой-быстрой трусцой, местами переходящей в галоп, несется в обратном направлении. Он перепрыгивает Урал, пролетает Казахстан, взбирается на плот и, трясясь противной мелкой дрожью, лезет под спальник и одеяла.
"А если, например, пойти по направлению южного конца стрелки? Тогда, наверное, можно достичь Южного полюса", - продолжаю я размышлять.
Но мой человечек мертвой хваткой вцепляется в край одеяла, натягивает его до самых глаз и ни в какую не хочет вылезать. Наверное, он знает, что в это время морозы в Антарктиде доходят до семидесяти градусов. Он мотает головой и мычит что-то насчет хронического бронхита. Ну и бог с ним. Пусть оттаивает. Хотя, конечно, без его компании, одному, сидеть на вахте не так интересно.
"Если станет совсем скучно, я вытащу его наружу или придумаю себе еще десять или сто других человечков", - успокаиваю я себя.
От нечего делать смотрю на часы. Однако незаметно прошел уже порядочный кусок вахты! Осматриваюсь по горизонту, хотя смысла в этом большого нет. Если бы не компас и чахлый огонь "летучих мышей", я бы начал подозревать, что мне завязали глаза черной тряпкой.
Дотягиваюсь до приемника. Любовно обтираю его переднюю панель. Мы убедились, что здесь, в море, даже перед самым плохоньким приемником испытываешь прямо-таки благоговейный трепет. Достаточно повернуть ручку настройки - и тоненькая ниточка, протянувшаяся в эфире, свяжет тебя с Большой землей.
Мы слушаем все подряд: детские передачи и сводки новостей, концерты и рекомендации молодым хозяйкам. Более благодарных слушателей, чем мы, вряд ли возможно отыскать.
На "Маяке" - новости. Сегодня я слышал их раз пятнадцать. Кручу настройку. "Мальборо! Мальборо!" Эта станция за несколько суток пребывания возле Аральского моря успела нам изрядно надоесть. Каждый вечер, забивая другие передачи, реклама настырно лезет в эфир. "Мальборо!" Да ладно уж, купим мы эти ваши треклятые сигареты! Хоть целый ящик купим! Убедили! Вот только до берега доберемся и сразу же всю наличность ухлопаем на сигареты. "Мальборо!" - прямо-таки захлебывается приятным баритоном диктор. Мне кажется, что сейчас из диффузора динамика высунется его нахальная голова.

- Знаешь что, ты стал слишком навязчив, - вслух говорю я и переключаю приемник на длинные волны. - В конце концов, можно и без "Мальборо" прожить. Вон наш фанатичный куряка Салифанов крутит козьи ножки, и ничего, не жалуется.
Пробегаю всю шкалу настройки - ничего интересного. Выключаю приемник, убираю его подальше, чтобы не "играла" стрелка компаса. Меня снова тянет взглянуть на часы. Наверное, я слегка утомился, раз пытаюсь погонять время. Не буду смотреть, решаю я, потерплю еще с полчаса. Зато потом останется совсем чуть-чуть. Я запланировал себе приятный сюрприз. Чтобы не думать о часах, начинаю тихо напевать. Завершаю первый куплет и половину припева популярной песенки, дальше не могу вспомнить ни одного слова.
- Там-та-та-та, - допеваю строку и тут же начинаю новую мелодию. Вновь спотыкаюсь на середине куплета. Интересно, знаю ли я хоть одну песню до конца? Начинаю мысленно перебирать свою фонотеку. Выбор небогат. То, что я знаю, петь не хочется, просто под настроение не подходит. То, что хочется, - не знаю слов. Остается на ходу сочинять их на понравившиеся мелодии. Пользуюсь первыми пришедшими в голову рифмами.- Мы с тобой плывем на юг. Рядышком плывет утюг! - самозабвенно напеваю я, смущая рыб своими вокальными данными. Через пару минут я ловлю себя на том, что в моей песне осталось только восемь слов.
- Скоро вахту мне сдавать, скоро лягу я в кровать! - пропеваю я фразу, как заевший патефон.
- Ну и ладно! - перестаю бороться с собой и смотрю на часы. Осталось сорок пять минут.
- Лучше бы осталось, например, пятнадцать минут, - начинаю фантазировать. - Как хорошо было бы. Десять минут и еще пять. Всего-то!
Тяжело вздыхаю - фантазии сильно не совпадают с действительностью.
"Но, с другой стороны, могло остаться и полтора часа, а это в два раза хуже, чем сорок пять минут", - уговариваю свое нетерпение. "А пятнадцать минут в шесть раз лучше!" - не соглашается оно. "А если бы вахта только начиналась? Мне бы пришлось стоять ее вновь с самого начала!" - выдвигаю свой веский аргумент. Но от этого предположения мне становится так нехорошо, что я немедленно стараюсь о нем забыть, и даже постукиваю на всякий случай костяшками пальцев по куску фанеры.
Вновь начинаю думать о приятном. О том, как через сорок пять минут, вернее, уже через сорок три минуты, я стану будить Салифанова. Не-ет, я не буду спешить. Можно было бы разбудить его разом, пихнуть в бок - и все дела. Но так я не получу никакого удовольствия. А удовольствие - это, как однажды определил Васеньев, приятное мгновение, сильно растянутое во времени. Будить Сергея я буду, следуя этой методике.
Вчера, когда он наблюдал за моим предвахтенным пробуждением, на его блаженную физиономию просто противно было смотреть. Светился, будто увидел тазик, доверху наполненный клубничным вареньем.
- Андрюха, ты поразительно похож на разбуженного посреди зимы медведя, - хохотал он. - Такой же жизнерадостный и дружелюбный!
Но сегодня я возьму реванш. Жертвовать таким случаем я не намерен. Дудки! Я подползу к нему и осторожно, в самое ухо, скажу:
- Сереженька, дружочек, "вставай" пришел! Он, конечно, не проснется, и это развяжет мне руки, я смогу перейти к более действенным мерам. Хорошо бы пощекотать у него в носу травинкой. Вот была бы потеха! Но где взять травинку в море? Хотя здесь и на берегу можно отыскать разве что колючки. А если залезть Сергею внос колючкой...
Я представил, как подкрадываюсь к спящему Салифанову с огромным кактусом в руке. Проснуться то он проснется, но вот последствия... Ладно, можно просто брызнуть в него водой, тем более на нехватку ее пожаловаться нельзя. Наберу полную горсть и плесну в лицо. Он весь сморщится и, конечно, втянется глубже в спальник. Ага, не нравится! Тогда я выжду минутку, откину одеяло и заору:
- Юнга Салифанов! Подъем по полной форме! Он заворочается и приоткроет глаза.
- Ты чего вопишь? Пожар, что ли? - недовольно спросит.

И тут я сообщу страшную новость, от которой у Сергея похолодеет в желудке и непременно прояснится в голове. Заговорщицким шепотом я скажу ему, что за борт смыло сгущенку и конфеты. Зная его безумную любовь к сладкому, я уверен - он незамедлительно вынырнет из спальника и бросится к продуктовым мешкам подсчитывать и оплакивать потери.
А в это время я, не мешкая, займу его нагретое место. План - блеск! Конечно, нехорошо его обманывать, но это ложь во спасение. Я прямо весь сгораю от желания скорее привести свой план в жизнь. Но эта проклятая стрелка не разделяет моего нетерпения.
- Ну, давай, торопись! - подталкиваю я ее. Если бы я мог взглядом передвигать предметы, как это делают некоторые умельцы-экстрасенсы. Минутная стрелка крутилась бы у меня, как пластинка на проигрывателе на скорости 78. А может, попробовать?
"Совсем с ума спятил! - сам себе удивляюсь я. - В телепаты решил податься! Но, с другой стороны, кто увидит? - инстинктивно я оглядываюсь по сторонам. - Кретин, ты что, на танцах? Тут до ближайшего постороннего человека, как до Марса пешком. Ладно, отпуск мой добыт самым законным путем. Чем хочу, тем и занимаюсь! Нравится сходить с ума - буду! Каждый развлекается как хочет. Точка. Занимаюсь телекинезом! С чего они начинают? Кажется, аккумулируют волю на решение предстоящей задачи?! Попробую".
Я собираю свою жизненную энергию в комок. Сосредотачиваю электрический заряд возле глаз, становлюсь большим конденсатором неведомых энергетических полей. Напрягаюсь! Еще напрягаюсь! И еще немного. Надо подготовить разряд. Так, заныло в животе. Вот те, здрасьте, что же, у меня воля в животе помещается, что ли? Впериваюсь взглядом в стрелку. Какая-то она облезлая и погнутая чуть. Давно пора часы заменить.
"Не отвлекайся!" - одергиваю я себя.
Пытаюсь представить, как, зацепившись ступнями за выступающие на циферблате цифры, я упираюсь плечом в стрелку и что есть силы давлю ее вперед. Я даже кряхчу от напряжения. По лицу стекает пот, ноги мелко дрожат. Сейчас к-а-к сзади по затылку секундной стрелкой врежет... Я пугаюсь и дергаюсь головой вниз. Но тут же, расхохотавшись, теряю надуманный образ. Опыт передвижения неодушевленных предметов на расстоянии потерпел фиаско.
"Сейчас возьму и подведу стрелки обычным способом - пальцем, - мелькает озорная мысль. - А свалю все на экстрасенсов. На них все валят, что объяснить не могут. А одушевленный предмет, то бишь Салифанова, я как-нибудь умудрюсь передвинуть поближе к рулю без помощи потусторонних сил. На это у меня таланта хватит".
Снова всматриваюсь в часы, и вдруг до меня доходит, на что указывают стрелки. Я даже теряюсь от неожиданности. Время-то! Зателепатился! Пять минут пересидел! Кошмар!
- Вахте к заступлению! - ору я, забыв о всех своих режиссерских разработках. - Подъем!
- Никуда не пойдем, - не соглашается Салифанов. Видно, ему со сна померещилось, что я его на тур вальса приглашаю.
- Вылезай! - настаиваю я.
Но Сергей ни в какую не хочет покидать теплую спальную берлогу.
- Ты курс сверь, что ли, - предлагает он.
- Давай, я и так пять минут лишних оттарабанил, - тороплю я его.
- А у тебя часы наверняка спешат, - бормочет он, тщетно пытаясь удержать ускользающие сновидения. - Ты их по приемнику проверь. А я...
Дальнейшие слова заглушает протяжный, сочный, как свежевзрезанная дыня, зевок.
- В общем, давай действуй, - благословляет он меня. Мне становится обидно, особенно за просроченные минуты, которые я никак не могу вписать в свой дебет.
- Серега, не борзей! - предупреждаю я и отправляю свою руку внутрь спальника на поиски салифановской головы. Быстро нащупываю что-то теплое и жарко дышащее, не иначе как нос.

- Попался, голубчик! - с удовольствием говорю я и цепко сжимаю пальцы. - Иди-ка ко мне, - тяну я руку на себя, справедливо полагая, что за носом должен показаться и его хозяин.
- Отпусти нос! - сдавленно мычит Войцева. - Это не он, это я!
- Да я это, я, - успокаивает меня Сергей. - Это Танька балуется. Валяй, тяни сколько хочешь! Я не против.
- Извини, Таня. Это случайно вышло, - тушуюсь я и с новыми силами продолжаю поиски.
Но салифановская голова никак не находится. Что он - ее снимает, что ли, на ночь? Приходится менять тактику.
- Сережа, - ласково прошу я. - Ну вылезай!
- Двойная пайка сахара, - бубнит из одеял Сергей. - Клянись!
- Да черт с тобой, - соглашаюсь я вслух. "Дождешься ты у меня сахара. Держи карман шире!" - думаю про себя.
На поверхности показывается взлохмаченная салифановская голова.
- А ты знаешь, какой сон ты мне не дал досмотреть? - укоризненно вопрошает он.
Я ничего не отвечаю, готовлюсь к передаче вахты: уточняю курс, заполняю судовой журнал, отвязываю страховочный пояс. Я спешу, предвкушая уют теплой постели.
- А снилась мне вот такая палка колбасы, - продолжает делиться со мной наболевшим Сергей. - Н-е-ет, в-о-от такая! - Он широко разводит руки в стороны - Толстая, розовая...
- Ливерная, - в тон ему добавляет Валера, он, оказывается, не спит. - Вонючая, которую для собак делают.
- Ну вот, - расстраивается Сергей, - взял и опошлил такой высокохудожественный сон Ильичев, я не могу заступать в таком разволнованном состоянии на ответственный пост, коим является место рулевого, - витиевато формулирует свою мысль Сергей и, как улитка, втягивает голову обратно в одеяла.
- Ты это брось! - не на шутку начинаю тревожиться я - Давай вылезай, пожиратель собачьих сосисок.
- Грубые, черствые люди, - не столько возмущается, сколько удивляется нашему поведению Сергей. - Я не могу больше быть с вами рядом. Я ухожу. Где там руль? Я возьму его в свои твердые руки.
Еще минут десять мы ворочаемся, смеемся, оживленные собственными шуточками. Хорошо! Ночь, море, тишина и шесть часов сна в перспективе. Я чувствую горячее плечо Валеры, упирающееся мне в бок, слышу, как спокойно дышат Наташа и Татьяна.
Сергей шумно ползает по корме, сгребает под себя рюкзаки с вещами, устраивается основательно, со вкусом. Мне даже становится обидно, я всю вахту промаялся, сидя на собственных поджатых ногах, а он чуть ли не паланкин выстраивает.
- Слушай, Ильичев, - стучит он мне в затылок пальцем, - там огонь какой-то. Кажись, красный.
Я приподнимаю голову. Точно. Слева, градусов сорок от курса, над водой светится ярко-красная звездочка.
- Маяк, наверное, или буй, - предполагаю я.
- А чего он в стороне от курса? - удивляется Сергей. - Может, это огонь с корабля?
Можно попытаться решить этот кроссворд, но для этого надо выползать из теплой постели, взбираться на верхнюю перекладину мачты и уже оттуда, с пятиметровой высоты, качаясь из стороны в сторону, долго шарить по горизонту глазами, разыскивая дополнительные ориентиры. А на высоте ветер. Бр-р-р!

- Ты, Серега, плюнь на этот огонь и чеши себе по курсу, - советую я и с чувством исполненного долга роняю голову на рюкзак. В ухо больно впивается металлическая пряжка. Я сползаю ниже, нахожу место помягче и замираю, прислушиваясь к ощущению тихого блаженства, охватившего меня Сочная южная ночь и острые локти и колени моих товарищей окружили меня со всех сторон. Если сейчас убрать любой из этих компонентов, чувство комфорта исчезнет.
Южная ночь посередине моря, вдалеке от людей - удовольствие ниже среднего. Валеркины локотки, вдавливающиеся в кожу, - наказание. Вроде бы два минуса, а при сложении дают плюс. От окружения моря, неба - мне хорошо От лежащего рядом и уже, кстати, похрапывающего остроугольного тела мне спокойно. А "хорошо", за которое не надо платить страхом, - это уже счастье. Счастье конкретного момента.
Если в эту минуту плавание прекратится, уже можно считать, что оно окупилось в моральном плане на все сто процентов. Я полон впечатлений. Взять хотя бы звезды. Где еще я мог их увидеть такими? На берегу? Точно нет. На берегу мы сухопутные жители, и все наше внимание занимает земля и связанные с ней заботы. Суша диктует свои законы. Надо смотреть под ноги, чтобы не споткнуться, а не задирать голову к небу. Если же рассматривать что-то, так предпочтительнее экран телевизора или лицо сидящего напротив человека, стараясь уяснить, насколько ты ему интересен. Когда ложишься, самое занимательное, за чем можно наблюдать, - это пятна на плохо побеленном потолке или узор на обоях. Тоска. Я закатов видел за всю жизнь - по пальцам можно пересчитать. Городские, когда солнце валится с небес за ближайшую девятиэтажку, я в расчет не беру. Какой это закат? Смех один. А уж восходов... На небо смотрим, только чтобы узнать - идет дождь или нет.
А здесь - море. Здесь устав нашего монастыря не действует. Что тут может значить наша каждодневная мышиная возня на суше. Здесь каждая минута - вечность. Она была такой сто тысяч лет назад и будет такой еще через сто. Минута, тянущаяся тысячелетия! Что в сравнении с ней вся моя жизнь? Я не говорю уж о каких-то неприятностях, приключившихся в ней.
Я лежу под огромной полусферой неба. Звезды, со всеми своими спутниками, планетными системами и жизнями на них, приблизились ко мне на расстояние вытянутой руки. Я замер, боясь потерять это сверхъестественное ощущение. Из всего моего тела живыми остались только глаза. Я перестал быть земным жителем. Я не чувствую под собой опоры, потому что она, эта опора, движется, колеблется. Она зыбка, неощутима. Я не вижу ничего, потому что вокруг ничего нет. В море отражаются звезды. Небо сверху, с боков, снизу. Но что верх, а что низ? Что право, что лево? Звезды вокруг меня, я плыву в пространстве как одинокий космический корабль. Конечно, как и в любом механизме, в моем космолете случаются неполадки. Вот, например, что-то чешется в движительном комплексе, по-моему, в пяточном блоке. Засорился ввод аппарата кислородного обеспечения. Но это просто технические неполадки, вполне устранимые. Главное - корабль летит, движется вперед, преодолевая парсеки. Я улетаю глазами ввысь, протыкаю земную атмосферу, на сверхсветовых скоростях уношусь в необъятную пустоту Вселенной. Как раскаленная спица масло, пронизываю галактики и туманности.
Я бесконечен в пространстве, а значит, бесконечен во времени. Я вечен и всепроникающ! Я сам - Вселенная! Я могу все! Все!
"Если ты такой всемогущий, повысь себе зарплату хотя бы рублей на двадцать", - ехидно предлагает мое трезвомыслящее, практичное сознание. Я начинаю мягко планировать назад, к земле. Ну что это такое! Тут парсеки, Вселенная, биллионы световых лет и вдруг - рупь! Сто копеек! Сто бренчащих кругляшек! Я форсирую двигатели своего космолета, пытаюсь набрать утерянную скорость. Уйти. Вырваться. Но земное притяжение тянет обратно. Планирование переходит в штопор...
Я уже лежу на плоту, головой на грязном рюкзаке. Рядом на басах храпит Васеньев, аж сетка настила трясется. Надо мной звезды, но это уже светлые точки, служащие для определения своего местоположения и еще чего-то в этом роде. Затекла левая нога.
- Ну ты концерты выдаешь! - восторженно шепчет Салифанов. Он бросил руль и приблизил ко мне свое лицо. - Только уснул и давай горланить: мол, пустите меня! Я все эти галактики с туманностями на шампуры навздеваю. Не держите меня! Просто космический хулиган. И еще какими-то секами грозил.
- Парсеками, - подсказал я, чувствуя, как у меня тоскливо засосало под ложечкой, - единица такая космическая.

- Вот-вот. Орал, дайте мне парсек в руку. Дайте только... Потом замолк, наверное, нахальства набирался, и как ляпнешь: "Я - Космос!" Ни меньше, значит, ни больше. - Сергей веселился вовсю. - Ну ты, Андрюха, даешь. Не умрешь от скромности.
Я накинул на голову одеяло, чтобы не слышать бубнящий голос Сергея. Еще несколько минут он хихикал, икал, хрюкал от удовольствия, вкусно обсасывая подробности происшедшего. Он был безумно рад неожиданному и потому вдвойне приятному развлечению.
Я закрыл глаза и попытался уснуть. Окружающее было реально до противности: море мокрое, небо обычное - черно-холодное, соседские локти остры, как хорошо заточенные карандаши. И все из-за этого дурацкого рубля. Или, может, из-за Салифанова? Ведь это он меня разбудил, больше некому. Неужели все это был сон? Я же, помню, вначале даже глаз не закрывал...
Засыпал я, до краев заполненный обидой. На Сергея, на себя, на Валеру, на море и на все на свете. Я был зол и недоволен жизнью, как и все реально мыслящие люди.

Глава 4

Пробуждение было премерзким. Так, наверное, бывает, когда человек, отправившись на прогулку в лес, разморится на солнце, приляжет в тенечке и уснет, окруженный зноем, стрекотом кузнечиков и сумасшедшими запахами лесного разнотравья, а когда проснется, будет моросить мелкий занудливый дождик, с земли тянуть сыростью, а из темного леса шибать в нос запахом прели.
Примерно такой же перепад настроения случился у меня в тот раз. Уже во сне что-то не понравилось в окружающем мире. Я даже попытался вновь нырнуть в благодатный мир сновидений, но действительность цепко ухватила меня за уши и вытянула на поверхность. Вокруг гудело. Даже не открывая глаз, можно было понять, что исходил этот звук не из васеньевской глотки. При всем моем уважении к его таланту, было очевидно: так храпеть он не может. Близкая артиллерийская канонада также исключалась (хотя и было похоже). Значит, оставалось одно - море. Я присел и откинул одеяло вместе с наброшенным на него полиэтиленом. Тысячи звуков осами вонзились в мои уши. Они безжалостно трепали, мяли, давили тоненькие пленочки барабанных перепонок.
Штормило изрядно, хотя сравнивать было не с чем, шторм-то первый. Волны мелкие, но злые, как сорвавшиеся с цепи собаки, наскакивали на плот, бухали в борт, осыпая настил крупными тяжелыми брызгами. После каждого удара плот конвульсивно дергался, жалобно скрипели трубы во втулках, сильно ухало между баллонами. Салифанов стоял, упершись в настил широко расставленными ногами, и со страшным напряжением ворочал рулем. Рядом с ним, сжавшись в комок, укрывшись куском полиэтилена, сидела Войцева. Она тревожно вслушивалась в шторм и сильно вздрагивала каждый раз, когда набегала особенно звучная волна.
"Дождались!" - с тоской подумал я и потянулся к спасательному жилету. Потом долго всматривался в горизонт, но наблюдения ничего не прояснили. Море было неразличимо, только белые барашки неожиданно выскакивали из темноты, на секунду замирали перед прыжком, словно выискивая, куда бы сподручнее ударить, и, ощерившись гребнем, рушились на настил.
- Где мы? - задал я беспокоивший меня вопрос.
- На Аральском море, - честно ответил Сергей. Он снова взглянул на компас и, навалившись на румпель, попытался выровнять плот.
- Куда ты его вертишь? - раздраженно заорал Васеньев. - На маяки держи!
- Валера, я иду по курсу, и ты мне лучше не указывай. Не доводи до греха, - огрызнулся Сергей.
Похоже, все уже давно не спали, даже успели разругаться.
- О каком курсе ты говоришь? Вон же Полярка! - махнул Валера в сторону.
- Ты плохо изучал астрономию, - посочувствовал Салифанов. - С каких пор Полярная звезда стала светить на востоке?
- Ты разуй глаза! Вон ковш, вон Малая Медведица, - горячился Валера.
Разобраться в их споре было трудно. Все небо было исчерчено полосами облаков. Где-то звезды прямо кишели, а где-то чернели бездонные провалы. Небесную карту приходилось изрядно дорисовывать при помощи воображения.

На некоторое время Валера смолк. Сергей, ухватившись руками за румпель, изо всех сил потянул его на себя. Но руль был неподвижен.
- Таня! - сдавленно крикнул Салифанов. Войцева встрепенулась, подняла испуганные глаза. - Помоги!
Хрустя полиэтиленом, Татьяна на коленях поползла на помощь. Уперлась в румпель плечом.
- Ну! - скомандовал Сергей. Разом дернули. Руль сдвинулся с мертвой точки, плавно повернулся. Курс выровнялся до нормы. Я перекатился на бок, стал отвязывать от бортовой растяжки кеды.
- Лежи, сам справлюсь! - остановил меня Сергей. Подкравшись, сверху шлепнулась волна, сорвала полиэтилен, окатила меня каскадом брызг. Спальник мгновенно набух водой. Суетясь, я ухватил пленку, накинул, подоткнул под себя. Но было поздно. Морская вода, пробив ткань мешка, стала впитываться в одежду, потекла тонкими струйками по телу. Я пододвинулся ближе к Васеньеву, но он точно на такое же расстояние отполз от меня. Валера оберегал свою "сухость".
Минуту я лежал неподвижно, усыпляя его бдительность, потом аккуратно пододвинул ноги, за ними, чуть обождав, туловище. Я наползал на Васеньева, как огромный мокрый и холодный слизняк. Уверен, что в тот момент он воспринимал меня именно так. Я нагло захватывал необходимое мне жизненное пространство. Конечно, это было изрядное свинство - взгромождаться на чужую постель в мокрой одежде, но заставить себя спать в луже я не мог. Я продвинулся еще на несколько сантиметров и наткнулся на остро выставленный весеньевский локоть. Надавил на него, но локоть стоял твердо, как забетонированный. Я попытался обтечь его, но не тут-то было. Оборона была налажена по всем правилам военного искусства. Единственно, что мне удалось, так это протолкнуть куда-то в сухое и теплое ноги. Выгонять меня не стали. И на том спасибо.
Лежали молча. А что еще оставалось делать? Вахтил Салифанов. Ему, по непонятной причине, помогала Войцева. Четыре руки на один румпель - это даже с избытком. Тереться возле руля впятером смешно и глупо. Разговаривать тоже не о чем. Вернее, найти тему можно, но светский треп в нашем положении был бы по меньшей мере странен. Вот и лежим молчком, навострив уши. На слух кажется, что стихия не только не утихает, но даже набирает силу. Кругом все ревет, шипит, бухает, создавая такие невероятные комбинации шумов, описать которые я не в состоянии.
Звуки, один страшнее другого, заползают через уши в мозг и, не поддаваясь расшифровке, порождают смятение и панику. Мне страшно! Я лежу, напряженно стискивая кулаки, хотя в данный момент они мне не защита. Я стараюсь тихо дышать, сильно зажмуривая глаза, и все это только для того, чтобы лучше слышать. В этой какофонии звуков мне надо уловить одну-единственную, смертельно опасную для меня ноту. Я не знаю, что это будет: скрежет разламываемого металла, звонкий взрыв лопнувших автомобильных камер или что-то еще. Но, услышав его, я смогу наконец действовать, а это всегда легче ожидания.
Пассивность подавляет, так как лишает возможности защищаться. Каждую секунду я жду, что плот не выдержит натиска и развалится на мельчайшие кусочки. А трубы, из которых он собран, к сожалению, плавают ничуть не лучше своих металлических собратьев-топоров. У тех хоть топорище есть.
Хорошо если при дележе плавсредств мне достанется автомобильная камера...
Крутая волна с рычанием толкается в борт, по инерции пробегает по настилу, рассыпается на полиэтилене, в который я завернут. Сейчас наверняка налетит еще одна. Я уже заметил закономерность: крупная волна никогда не приходит одна, только со своими подружками. Три-четыре крупных, потом мелюзга и снова три-четыре переростка. Еще один сильный удар сотрясает корпус. Что-то звякает в корме, противно и бесконечно долго скрежещет. Резко вскакивает Валера. Неужели разламывается каркас?! Затопали по настилу ноги.
- Проклятое море, чтоб ему до дна пересохнуть! - от души желает Салифанов.
- Зачем ругаться! - морщусь я. - Как бы море не обиделось! Тогда враз угробит, испугаться не успеешь!
Ну вот, дошел до точки. Суеверным стал! Уже не первый раз ловлю себя на том, что перестал воспринимать море как неодушевленный предмет. Для меня это не географическое понятие и даже не физическое. Для меня море почти живое существо, которое все понимает и даже разумно решает, что сотворить с нами в эту минуту, а что через час. Пожалеть нас или наказать по всей строгости.

- Ты не обижайся на него, это он сгоряча, - оправдываю я неразумный поступок Салифанова.
В глубине души я понимаю, что все это самый нормальный идиотизм, по-другому не назовешь. Как море может обижаться? Это же только вода. Много-много водяных капелек и много-много растворенных в них солей. Жидкость, одним словом. Только не в кастрюле, а в гигантской ямище, выдавленной в земной коре.
Если допустить, что эта вода в яме может обижаться, то получается, что какой-нибудь придорожный телеграфный столб должен треснуть от ярости, когда паршивая беспородная собачонка нагло задерет возле него свою заднюю лапу. Это же какой удар по деревянному самолюбию! Так выходит? Глупо же!
"Просто смешно! Ха-ха, - вынужденно смеюсь я сам над собой. - Но лучше бы его не раздражать - море. Но почему? - возмущаюсь я собственной беспросветной дремучести и нежеланию понимать элементарные вещи. - На всякий случай. А Сережку море простит. Это ж он не со зла, по дурости!" - вновь продолжаю я игру, правила которой нарушать не решаюсь.
Но море не прощает допущенной Салифановым бестактности. Две волны налетают с кормы, упруго хлещут по его ногам, выбивают подошвы ботинок с настила, и он, потеряв равновесие, шлепается на плот. Третья волна аккуратно подкрадывается сбоку, приподнимается, рассматривая сухую пока еще жертву, и накрывает Сергея пенным гребнем. Все! Теперь на нем не найти сухой нитки. Стоя на коленях, Салифанов мотает головой, отплевывается, освобождая рот от забортной воды и накопившихся, но доселе не использованных ругательств. Знает он их, похоже, немало. При других обстоятельствах я, бросив все дела, схватил бы ручку и набросал подробный конспект его речи, который в дальнейшем лег бы в основу книги под названием "Фольклорные особенности разговорного языка нижних чинов в старом флоте".
Справедливости ради надо сказать, что говорил Сергей не очень внятно, то ли от дефекта дикции, вызванного попаданием воды "не в то горло", то ли из-за присутствия на борту особ женского пола. Но эмоциональность, с которой он это делал, покоряла. Персонально море он уже предпочитал не задевать.
- И пусть отсохнет язык и все прочее, что может отсохнуть, у любого, кто скажет про море хоть одно xopoшee слово... - Далее неразборчиво, и снова: - И пусть к нему по четыре раза в день приходит в гости теща, а в выходные дни чаще. И пусть... - Правой рукой Сергей безостановочно шарил вокруг себя, пытаясь нащупать сорванные волной очки.
Неожиданно он замолк. Очки нашлись, но пользы от них - как мертвому от горчичников. Через оба стекла расползлись мелкие, паутинообразные трещины. Все же Сергей напялил их на нос, долго смотрел вокруг и, наконец, попросил:
- Женщины, закройте уши, я, кажется, буду ругаться! Я его понимаю, очки - это самое больное место близоруких людей. Ладно, мои - минус три, тут еще можно потерпеть, хотя на роль впередсмотрящего претендовать уже нельзя. Но салифановские - минус семь! На его месте я бы не только ругался, я бы снял ремешок со штанов и отстегал бы море по первое число.
- Этого я морю никогда не прощу! - начинает Сергей, но высказаться до конца ему не удается. В носу плота, за гротом, что-то оглушительно хрустит, плот сильно дергает. Я непроизвольно зажмуриваю глаза, но тут же снова их открываю. Все! Амба!
- Стаксель! - протяжно закричала Войцева, несколько раз быстро ткнула воздух перед собой указательным пальцем. - Стаксель сорвало!
Передний стаксель - парус, оборвав шестимиллиметровый капроновый шкот, освободился от сдерживавших его сил, заполоскал, защелкал свободным концом, сотрясая мачту. Сейчас полопаются швы или посрезает мачтовые шпильки. Я вскочил на ноги. Кеды надевать не стал - некогда. Пока со шнурками воевать будешь, каркас вибрацией разнесет вдребезги. До мачты добрался в два прыжка. Сдавленно охнула Монахова - кажется, я успел протоптаться по ее ногам. На носу плота расстеленных спальников, естественно, не было, настил больно врезался в ступни. Я ступал согнувшись, нащупывая пальцами ног дорогу. Сзади шумно дышал в затылок Васеньев. Подобрались к разбушевавшемуся парусу. Тут дел на три минуты. Я облегченно вздохнул. Даже кольца не оборвало. Парус поймать да подвязать новый шкот.
- Валера, достань из ремонтного набора запасной шкот, - попросил я, - здесь я один справлюсь. Спущу и спокойно перевяжу.

Распустил узел, но парус не сдвинулся ни на миллиметр. Подергал фал подъема - никакого результата. Скорее всего, канат заклинило в блоке, это дело гиблое. Придется управляться как есть, а утром разбираться досконально. Выждав момент, я попытался схватиться за нижний край полотнища, но оборванный шкот больно стеганул по рукам. На коже вздулся кровавый рубец, словно кто-то с размаху ожег кнутом. Слепо вытянув руки вперед, я снова бросился на штурм, стараясь разом усмирить стаксель. Ухватил кончиками пальцев полотнище, потянул на себя. Парус рванулся. Выскользнул и в долю секунды отшлепал меня по лицу и рукам. Вскрикнув, я отскочил, налетел спиной на подошедшего Валеру. Он пошатнулся, но на ногах устоял.
- Подержи, - попросил он, передавая бухту, оттер меня плечом в сторону.
- Ну что ты дергаешься, дурашка, - начал он увещевать распоясавшийся парус. - Все равно мы тебя скрутим.
Он приблизился на шаг, на два. Парус не хотел усмиряться. Не хотел впрягаться обратно в лямку, изображать из себя тягловое животное, тянущее по просторам моря тяжелый плот, груз и еще пять ленивых седоков. Ему нравилось свободно и озорно трепыхаться на ветру, купаясь в налетающих упругих порывах. Он прыгал из стороны в сторону, увертываясь от васеньевских широко расставленных рук. Когда Валера приближался слишком близко, парус доставал его хлесткими ударами. Валера даже не ругался. Его нервам можно было позавидовать. Снова и снова он шел на приступ, стиснув зубы, прикрывая правым локтем лицо. Один раз он даже умудрился схватить угол паруса. Его дернуло, потащило по настилу. Стоило только удивляться, сколько силы было в этой, собственно говоря, элементарной тряпке, взявшей в союзники ветер. Валера упал на колени, но стаксель не выпустил. Парус вырывался, хлопал, осыпал нас каскадами брызг. Мне казалось, еще секунда - и он вывернет Валере руки из суставов. Пытаясь ему помочь, я на коленях ползал по настилу, скреб пальцами по парусине, но ухватиться не смог, не успел.
Стаксель вырвался, отбросил нас, распахнулся на ветер.
- Вы что, вдвоем с одним парусом справиться не в состоянии? - закричал с кормы Салифанов.
- Попробуй сам! - зло ответил ему Валера. Стали приближаться к парусу спинами, вздрагивая от ударов, чувствительных даже сквозь одежду. Набухший водой материал бил тяжело, как доска.
Все меньше оставляли мы парусу места для разгона, все уже становилась амплитуда его полета. Наконец, он налетел на наши спины и не соскользнул с них, как обычно, а облепил, на мгновение задержавшись. Этого было достаточно. Схватив его, мы резко дернули полотнище на себя. Наверху что-то хрустнуло, стаксель сошел вниз. Он еще жил, вздрагивал в руках, пузырился под ветром, но судьба его была предрешена. Мы накрепко примотали новый шкот взамен оборвавшегося, закрепили его на каркасе. Разом схватили за фал, подняли стаксель на мачту под самый топ. Он схватил ветер, расправился, встал жестко, словно фанерный.
- Так-то лучше, - похлопал Валера по напряженной материи. Теперь можно было осмотреться. Видимость улучшалась - начало светать.
С морем творилось что то непонятное. Волны шли часто, буквально наступая друг другу на пятки. Были они невелики, едва дотягивали до семидесяти сантиметров, но имели неправдоподобно остроугольные формы. Каждая из этих волн не уходила под плот, как должно было быть, а падала на него сверху. И было что-то еще, что никак не сходилось с моим представлением о морском плавании.
- Нас почему-то совсем не качает, - вслух удивился Валера.
Вот оно! Не ка-ча-ет! Вот что не сходится. Плот идет равномерно, как тысячетонный крейсер. Только чуть вздрагивает от ударов. С крейсером-то понятно. Попробуй, раскачай миллионы килограммов, тут и для десятиметровой волны задачка не из легких. Но мы со всеми потрохами едва до тонны дотягиваем! Нас же мотать должно, как вагон электрички, - на ногах не устоишь. А мы неподвижны. Непонятно!
- Ну что вы стоите как остолопы? - снова подал голос Салифанов. - Давайте меняйте меня. Я в эту игру больше играть не в состоянии.
- Сейчас приду, - отозвался Валера.

- Васеньев, уступи вахту, - попросил я.
Мне нужно было разобраться в происходящем. Передоверить эту задачу кому-нибудь другому и лежать остаток ночи в неведении я не мог. Валера пожал плечами:
- Если бы ты просил у меня обеденную пайку сахара, я бы подумал, а вахты - хоть все забери, такого добра не жаль.
Васеньевская показная беспечность меня обмануть не могла. Я прекрасно видел, что он сейчас предпочел бы постоять у руля, чем лезть обратно в мокрые одеяла. В такую погодку вахтить как-то спокойнее, по крайней мере создается иллюзия, что очередной морской сюрпризец не застанет врасплох.
- Вы долго будете изображать скульптурную группу "Парализованные"? - поторопил Салифанов.
Натянув кеды и штормовку, я перебрался на корму.
- Курс двести, маяк правее градусов на тридцать. На рюкзаки не садись, сиденье промочишь, - кратко ввел в курс дела Сергей. - Хватайся! - И он отпустил руль. Я сжал пальцы на румпеле.
- Распишись в судовом журнале! - крикнул я вдогонку.
Сергей только махнул рукой и полез в спальник.
- Ты же мокрый! - возмутилась Монахова.
- Ничего, теперь ты тоже не сухая, - успокоил ее Сергей.
- Татьяна, а ты чего сидишь? - крикнул он из вороха одеял. - Лезь сюда немедленно.
- Нет, я лучше тут, - замотала головой Войцева. - Мне тут лучше.
- Войцева, не возникай! - прикрикнул Салифанов. Татьяна молча поднялась и поползла на салифановский голос, как самолет на радиомаяк приведения. Похоже, ей было все равно - сидеть, ползти или тихо испускать дух посреди бушующего Аральского моря. Ее мучила морская болезнь или что-то еще, очень на то похожее. Я еще раз сочувственно взглянул на уползающую Татьяну и решил приступить к своим непосредственным обязанностям. Должность моя - рулевой, значит, надо рулить. Я взглянул на компас. Стрелка стояла удивительно спокойно, не моталась из стороны в сторону, как обычно. Истинный курс расходился с заданным почти на пять румбов.
- Лево пять румбов! - скомандовал я себе. - Есть, лево пять!
Правой рукой я надавил на румпель. Сил явно не хватало. Я надавил сильнее. Результат тот же. Я наплевал на условности и, встав на колени, навалился на румпель руками, вложив всю свою силу и весь свой вес. Руль согнулся и нехотя сдвинулся на самую малость.
Четыре часа назад я управлялся с ним шутя, одним пальцем! Чертовщина продолжалась. Теперь, задним числом, я удивился долготерпению Салифанова. Он ворочал этой железкой почти три часа! А у меня уже сейчас коленки трясутся!
Может быть, мы попали в какое-нибудь сильнейшее подводное течение или заросли непролазных водорослей? Или произошло самозатягивание рулевого болта? Предполагать можно было до бесконечности.
Через четверть часа меня бросило в жар - работенка-то, как у шахтера в забое. И чего сдуру вызвался заменить Васеньева - уже не однажды пожалел я. В чем тут разберешься, стоя на коленях и наблюдая перед собой только шкалу компаса?
Я еще раз взглянул с завистью на спящих, но кликнуть Васеньева на руль не решился, мешала дурацкая гордость. Ну как же, взялся за гуж - не говори, что не дюж. С час отстою, определил я для себя крайний срок, а там посмотрим.
Начало светать. Не знаю, для кого как, а для меня это самое нелюбимое время суток, в особенности на море. Уже не ночь, но и до восхода солнца еще неблизко. День просачивается в ночную черноту, растворяет ее как бы изнутри. Неожиданно замечаешь, что различимы предметы, которые еще минуту назад были невидимы. С одной стороны, хорошо, не надо, например, носом в компас упираться, чтобы стрелку разглядеть. Но с другой - глаза бы по сторонам не смотрели. Все вокруг блекло, расплывчато, словно наблюдаешь сквозь запотевшее стекло. Предметы теряют объемные очертания, становятся плоскими, как на экране телевизора. Так бы и крутнул ручку контрастности. Когда восходит солнце, тогда другое дело, краски появляются теплые, жить хочется, честное слово.

А до восхода неуютно, промозгло, самое время в спальнике отлеживаться. Но этим пока вместо меня активно занимается Васеньев.
Уточняю в очередной раз курс. Маяков почти не видно. Зато волны - вот они, во всей красе! Правда, красоты в них мало. Но они не кажутся такими страшными, как это было ночью. Даже большими не назовешь. Хотя откуда смотреть.
Восток светлеет, наливается багровым заревом. Сейчас закипит, выплеснет через край шар солнца, и покатится он через море на запад. Я кручу головой во все стороны. "По левому борту волны совсем мельчают, - удивленно отмечаю я. А муть-то какая идет. - А говорят еще, что Арал - одно из самых чистых морей в мире. Тут же песок сплошной! Песок! Песок!.."
Неожиданная догадка застает меня врасплох. Я даже не знаю, радоваться мне ей или пугаться. Она все объясняет, увязывает ночную и утреннюю чертовщину в крепкую, логически выстроенную цепочку. Не может быть! Я бросаю руль, подхожу к борту и всматриваюсь в воду. Если я не ошибаюсь... Вот это номер!
- Андрей, ты что затих? - забеспокоился Васеньев. - Ты скажи что-нибудь. Подай голосок!
- Надоели вы мне все, - говорю я. - Уйду я от вас.
- Валяй! - легко соглашается Васеньев, успокоенный моим голосом. - Ноги не замочи!
- Андрюху в море - плоту легче, - задумчиво замечает Салифанов.
- Ну, я пошел! - просто говорю я и... шагаю за борт.
- Ой! - вскрикивает Войцева. - Ильичев с плота прыгнул!
- Полундра! - во всю силу голосовых связок вопит Салифанов. - Человек за бортом!
Он с силой отбрасывает одеяла, хватается за спасательный линь, готовясь бросить его в сторону удаляющейся от плота неразумной ильичевской головы и замирает, увидев меня.
Я стою возле плота по колено в воде со скучающим видом человека, рассматривающего афишу. Кажется, я даже что-то насвистываю. Сергей обалдело обозревает мои исцарапанные коленки.
- Ты чего это? - испуганно спрашивает он.
- Гуляю, - поясняю я.
- Ага, - говорит Сергей и дергает головой вниз, будто пытается проглотить застрявший в горле кусок.
- Так, - начинает доходить до него смысл происходящего. Та-а-к, - хлопает он себя по лбу и оторопело садится, просто валится на плот. - Это получается, что мы... - его лицо расплывается в совершенно идиотской ухмылке.
Жаль, он не видит себя со стороны.
- Получается, мы всю ночь, - развивает он свою мысль, словно распускает до предела сжатую пружину, - торчали на глубине, где воробушки могут пешком ходить? - Он даже замирает, пораженный мыслью, которую только что высказал.
- Совершенно верно, - безмятежно подтверждаю я его выкладки. Я уже пережил стадию обалдения, в которой теперь пребывает он, и могу себе позволить удовольствие изобразить равнодушие.
- Мы героически штормовали всю ночь, вместо того чтобы закатать штанины и, прихватив вещички, дотащиться вон до того бережка, где и переночевать спокойненько!
- Та-а-к, - переваривает информацию Сергей. Разглядывает берег, возвышающийся в каких-нибудь ста метрах от нас.
- Значит, мы готовились тонуть здесь, - удивленно тычет пальцами под плот Васеньев.

- А как же морская болезнь? - в свою очередь, удивляется Войцева.
- С таким же успехом мы могли штормовать, тонуть и страдать от морской болезни в собственных ваннах! - весело ржет Салифанов. - А Валерка-то орал: "Держать на маяки! На маяки держать!" - Сергей от смеха падает на спину и дрыгает в воздухе ногами.
- А мы по баллоны в песке сидели! Держать на маяки! - задыхаясь от смеха, хрипит он, копируя Васеньева.
Валера несколько раз вздрагивает от сдерживаемого смеха, но не выдерживает и тоже начинает хохотать в голос.
- А ты всю ночь рулем песок туда-сюда, туда-сюда! Кубов сорок перебросал. Поди ямищу выкопал!
- Так вот почему руль не сдвинуть было, - соображаю я. - Он же весь в песке по румпель сидел! И волны из-за этого не под плот уходили, а сверху шлепались. Плот всплыть не мог: киль в донном грунте, как в тисках зажат. По курсу шли, за каждый градус боролись, а на самом деле корму туда-сюда двигали. Ну, комедия!
- Чему вы радуетесь? - пытается охладить общее истерическое веселье Монахова. - Мы сейчас где должны быть? Там где-нибудь, - махнула она головой в сторону открытого моря. - А мы здесь торчим. Еще неизвестно - сможем ли откопаться.
- Да брось ты слезу давить. Успеем еще наплакаться, - останавливает ее Сергей. - Веселись, пока причина есть. Ситуация прелесть! Есть о чем рассказать. Почитай, новый вид спорта открыли - бег с препятствиями на месте. Кому расскажи - обхохочутся!
Постепенно смех отступал. Похихикали, и будет. Надо было что-то предпринимать, не сидеть же возле этого неизвестного берега бесконечно. Итак, мы потеряли по меньшей мере четыре часа. Спустили паруса, вместе сошли в воду. Правый, наветренный борт, где намыло целый вал песка, подкопали веслами. Освободили руль. Ухватились за трубы каркаса, разом дернули вверх. Плот чуть качнулся и опустился на место. Минут пять раскачивали его из стороны в сторону, высвобождая из цепких объятий донного песчаника. Еще раз дернули - и одновременно продвинули на десять сантиметров вперед. И еще раз, и еще один, и еще сто раз или даже тысячу - мы не считали. Постепенно прибывали глубины. Когда вода дошла до пояса, девчата забрались на плот. Толкали втроем. Теперь плот шел легко, почти не цепляя дно. Татьяна с Наташей подняли паруса, и мы уже не толкали, а бежали за плотом, пытаясь влезть на него с ходу. Но вода тормозила, отбрасывала назад. Наконец взобрались. Сели мокрые и довольные.
Солнце уже припекало. Плот шел бойко, взрезая блестящую поверхность воды. Ветерок дул несильный, на удивление прохладный, мягко обвевал, подсушивал одежду. В самый раз ветерок. И уж берега давно не было видно, и беспокойства никакого не появлялось. Отбоялись, видно, мы свое в эту ночь.
Я лег на нагретые солнечными лучами спальники и, ощущая тихое покачивание плота, незаметно уснул.

Глава 5

Проснулся поздно. На плоту кипела обычная дневная жизнь. Монахова спала, уткнувшись лицом в свернутое одеяло. Войцева полусидела, равнодушным взглядом уставившись в море. Валера вахтил. Сергей возился с подзорной трубой. Вокруг, по всей площади плота, были разложены сухари, рваные бумажные мешки с вермишелью и крупой.
- У нас что, открыли магазин самообслуживания? - кивнул я в сторону продуктов.
- Скорее бак для пищевых отходов, - отвлекся от своего занятия Сергей. Я еще раз внимательно огляделся.
- Загнили, - коротко пояснил Сергей.
- Приятные новости, нечего сказать. - Я пододвинулся ближе к одной из кучек. Это была вермишель. Вернее, раньше была вермишель. Теперь она представляла из себя спрессованный комок серого теста, от которого заметно припахивало плесенью.
- И что, все так? - вслух ужаснулся я.

- Нет, худшее уже выкинули в море, - "успокоила" Войцева.
- Как же это вышло? - растерянно спросил я, растирая между пальцев клейкообразную массу. Просто так спросил, не ожидая ответа. О причинах, естественно, догадался.
Но Салифанов ответил:
- Волны. Надо было сразу об этом подумать. Ящики герметичные сделать, что ли.
"Надо было! - раздраженно подумал я. - Много что надо было. И паруса получше - не эту черноту, и баллоны, и ящики. Но когда бы мы все это успели сделать?! - Я стер с пальцев тесто. - Дрянь дело!"
Посмотрел на ноздреватую горку раскисшего сахара. Поднял один потемневший, потерявший форму кусочек, лежавший в стороне. Лизнул и тут же сплюнул горько-соленую слюну, зло отбросил. Сахар насквозь пропитался морской водой.
- Не разбрасывался бы продуктами, немного осталось, - осуждающе заметил Сергей. Я осмотрел испорченные продукты.
- Хоть что-то уцелело? - спросил я, боясь услышать отрицательный ответ.
Войцева молча указала на стоящий возле мачты рюкзак. Я отстегнул клапан, развязал горловину. Килограмма три сухарей, примерно столько же сахара, мешочек с манной крупой, две пачки вермишели, чай, геркулес. Небогато, но лучше, чем ничего.
- А тушенка и сгущенка? - вспомнил я.
- Целы, что им сделается, - пихнул ногой мокрый картонный ящик Васеньев.
Значит, двадцать банок в актив можно вписать. На этом, при необходимости, можно продержаться и пару месяцев. Только сможем ли мы после этих месяцев самостоятельно держаться на ногах? Вот это вопрос! Я еще раз взглянул на оставшиеся продукты, тщательно запаковал рюкзак и сел за расчеты.
Для начала подсчитал энергетическую емкость наших запасов. Перевел граммы в калории. Сухари тянули на десять тысяч калорий. Сахар давал еще двенадцать тысяч. Манка не более пяти тысяч. Вермишель еще пять. Семь тысяч будет в тушенке. Тринадцать тысяч в сгущенке. Итоговая сумма не радовала, хотя на первый взгляд казалась внушительной - пятьдесят тысяч калорий. Если взять норму потребления для человека, ведущего пассивный образ жизни, - три тысячи калорий в сутки, продуктов хватит на три дня плюс небольшой хвостик. Если паек урезать в два раза, выиграем еще трое суток. На жировые запасы наших организмов - я быстро оглядел Валеру, Сергея, девчат, представил себя - особо рассчитывать не приходится. А приходится нам уповать лишь на случай. Но даже при самом неблагоприятном ходе событий, а именно плавании вплоть до южного побережья без контактов с внешним миром, от голода мы не умрем. Человек без еды сорок дней прожить может точно. Но вот ремешки придется затянуть не на одну дырочку. Я еще немного подумал и урезал паек в четыре раза. Теперь мы обеспечены едой на двенадцать дней. Я вывел большую и красивую цифру "12". Переработка хотя бы части испорченных продуктов даст еще дней пять. Приплюсовал - 5. Возможные дары моря тоже со счетов сбрасывать нельзя. Вдруг что поймаем... Итого, еще день. Теперь - морская болезнь. Она нам едоков поубавит - это точно. Вон вчера Монахова от ужина отказалась. На еду смотреть не может. Вот тебе еще пара дней.
Я упорно пытался растянуть наши запасы на месяц. Почему на месяц, не мог ответить даже себе. Но еда не резина, эластичностью не обладает. Недели мне не хватило. Ладно, три недели тоже неплохо, успокоил себя. Считай, двадцать одни сутки. Люди за две недели Атлантику пересекают, а здесь Аральское море - пятьсот километров в поперечнике.
Я с удовольствием просмотрел свои расчеты. Ровные колонки цифр выглядели достаточно убедительно, даже красиво. Но, как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Могли ли мы предполагать, какие овражки накопала на нашем пути судьба-злодейка. Могли ли знать, что нас ожидает. А может, и к лучшему, а то поехал бы я на Арал!
Итак, расчеты были закончены. Теперь оставался пустяк - убедить в их правильности собственный желудок и экипаж. С желудком проще, он еще не понял, что его ожидает, и, расслабленный сытным ужином, особо протестовать не будет. А экипаж... Я взглянул на хмурую физиономию Васеньева. Н-да... Что ж мне, прямо так взять и ляпнуть:

- Леди энд джентльмены! С сегодняшнего дня, с двенадцати часов по Гринвичу, в целях экономии имеющихся в наличии запасов суточный паек будет урезан в четыре раза. Благодарю за внимание!..
Что за этим последует? То-то и оно, и это в лучшем случае. А в худшем...
Я снова взглянул на Васеньева. Он почувствовал мой взгляд, повернул лицо. Я безмятежно улыбнулся ему. Валера, предполагая подвох, долго всматривался в меня, потом пожал плечами. Нет, начну лучше с дела. Пусть постепенно привыкают к мысли, что сытые времена кончились. С кормы я вытянул один из пустых рюкзаков, тщательно вытряс его. На дно, бочок к бочку, уложил пять банок тушенки. За ними так же плотно - пять банок сгущенки. Прикинул, повздыхал и добавил еще по банке. В карманы распихал, предварительно завернув в полиэтилен, сухари и сахар. Рюкзак затянул, к горловине привязал запасной спасжилет, чтобы в случае чего он не утонул.
Салифанов заинтересованно наблюдал за моими действиями.
- Ты решил столоваться отдельно? - наконец поинтересовался он.
-Я оттащил рюкзак к мачте, накрепко привязал его к трубам.
- Внимание всем! - громко объявил я, пытаясь привлечь общее внимание. - Здесь находится НЗ. - Я сделал многозначительную паузу, на всякий случай расшифровал: - Неприкосновенный запас!
- А что мы будем есть? - насторожился Валера.
- Вначале это, - обвел я пальцем сушащиеся продукты. - Потом то, что в рюкзаке.
- Вот это? - брезгливо поморщилась Войцева. - Это же несъедобно!
- Это дома несъедобно! - с нажимом прервал я ее. - Здесь выбирать не приходится.
- Он почти прав, - неожиданно поддержал меня Сергей.
- Кроме того, паек придется урезать вчетверо! - сказал я, как в ледяную воду бросился, даже дыхание задержал, ожидая ответных реакций.
- Это сколько? - напряженно спросил Валера.
- Это шестьсот калорий, - расшифровал я.
- Я калории в ложку не положу, - не удовлетворился он моим ответом. - Что это - шестьсот калорий? Килограмм мяса? Стакан сметаны? Как это выражается материально?
На такой вопрос ответа у меня заготовлено не было.
- Это ровно столько, сколько понадобится тебе, Валера, чтобы продлить агонию на месяц, - мрачно пошутил Сергей.
- На три недели, - немедленно уточнил я.
- А что через три недели? - наивно спросила Войцева.
На "детские" вопросы отвечать труднее всего. Откуда я знаю, что будет через три недели.
- Придумаем что-нибудь, - бодренько ответил я.
- А нельзя это придумать сейчас, а не через три недели?
- И вообще, на что ты надеешься? - продолжил Салифанов. - Не на манну ли небесную?
- Во-первых, этих запасов при пайке, урезанном в четыре раза, хватит на три недели, - повторил я.
- А почему всего в четыре? Давай в двенадцать, тогда их хватит на девять недель. А если урезать еще, мы сможем питаться до Нового года. А там, глядишь, море замерзнет, и мы пешком дойдем до берега, - Валера явно издевался.

Я почувствовал, что меня тянет на грубость.
- Погоди, не мешай, - защитил меня Сергей. - Пусть выскажется. На рею мы его всегда успеем вздернуть.
- Спасибо, - поблагодарил я и продолжил: - Во-вторых, за двадцать один день, о которых я говорил выше, мы, надеюсь, встретим судно или берег.
- Сильно надеешься? - ехидно поинтересовался Васеньев.
- Здесь от берега до берега меньше полтысячи километров. Это десять ходовых дней, даже если мы будем делать в сутки по пятьдесят километров, - объяснил я.
- И от берега до людей еще пятьсот километров по пустыням, - негромко заметил Сергей.
- Хорошо, тогда у нас есть третий вариант. Повернуть на сто восемьдесят градусов и вернуться в Аральск! - выпалил я.
Все замолчали и, не сговариваясь, взглянули за корму. Возвращаться не хотелось.
- Не получится. Ветер не тот, - неуверенно возразил Валера.
- Сбросим паруса. Будем дрейфовать до смены ветра, - нажал я. Главное было сбить Валеру с мысли. Пусть он лучше ищет доводы, доказывающие невозможность возвращения. Убеждая меня, он в первую очередь отрезает пути отступления себе. Его задетое за живое самолюбие сыграло с ним злую шутку. Он шел в атаку азартно, не удосуживаясь продумать до конца, чего я добиваюсь. Главным для него было - не соглашаться со мной, чего бы это ни стоило и чего бы ни касалось.
Если бы в тот момент я сказал, что Земля - шар, он бы непременно стал доказывать ее блинообразность.
Пусть лезет на рожон, пусть орет, размахивает руками, а когда увязнет в своей теории по самые уши, я поставлю его перед дилеммой: либо признать полную несостоятельность своих выводов, попросту назвать себя глупцом, либо принять мое предложение.
- Ну какой ветер? - горячился Васеньев. - Здесь преобладают северные ветры. Пока мы дождемся чего-нибудь более подходящего, нас унесет черт знает куда!
Салифанов, кажется, раскусил мою тактику. Он хитро поглядывал то на меня, то на Валеру, еле заметно усмехаясь уголками губ.
- Хорошо, тут ты прав, - легко поддался. - Но можно, пока мы в заливе, подойти к любому берегу и отсидеться на песочке.
- Подождать у моря погоды, - вставил Сергей, подсовывая Валере кончик следующей мысли.
Я даже испугался, что сейчас Васеньев разгадает мою комбинацию, и тогда с ним будет не сладить. Но Васеньев зло взглянул на Салифанова и, не задумываясь, словно безмозглый голодный ерш, клюнул, просто-таки заглотал предложенную ему наживку, хотя она была несвежая и малоаппетитная на вид. Им сейчас руководили только эмоции.
- Вот, вот! Сколько ждать этой самой погоды у этого самого моря?! - почти закричал он. - День, два? А может, неделю или три? Что вы глупости городите? К какому берегу выходить? А если мелководье? Мы уже раз сидели на баллонах. Слава богу, откопались! - Валера громил нас, выстреливая аргументы один за другим, как тяжелые стенобитные снаряды. Он был на коне! Парил над полем брани, повергал в страх своих противников. Он уже видел близкую победу, от чего получал немалое удовольствие.
- А если камыш, плавни? Как мы оттуда выберемся?
Вплавь? Я плавать не умею, - немедленно отозвалась Монахова.
- Она плавать не умеет! - трагически воскликнул Валера, ткнув пальцем в сторону Монаховой. Он многозначительно замолчал, подчеркивая несостоятельность наших предложений, а возможно, и их трагическую направленность.

- Нет, я чуть-чуть умею плавать, - испугалась Монахова.
- Чуть-чуть не считается, - отмахнулся Валера.
- А знаешь, он прав, - задумчиво сказал я. - Нельзя поворачивать!
- Хорошо разложил, профессионально! - согласился Салифанов.
- Ну вот, я же говорил! - торжествовал Валера. Его противники лежали поверженные и, подняв руки, из которых выпало оружие, молили о пощаде. Мне казалось, что из его глотки сейчас вырвется победный вопль индейцев племени команчи.
- Поворачивать нельзя, плыть надо, - повторил я. - А паек урезать!
- Зачем? - опешил Валера.
Он не хотел расставаться ни с лавровым венком победителя ораторского турнира, ни с сытными обедами.
- Ты же сам говорил, что на берегу можно сидеть и неделю, и три, - напомнил я. - Так уж лучше, рассчитав продукты на те же три недели, идти вперед.
Валера понял, что его поймали. Наглым образом заманили внутрь клетки аппетитным куском и захлопнули крышку. Он беспомощно оглянулся, ища поддержку. Но кто его мог поддержать? Он же только что одержал блистательную победу. Это он, не кто-нибудь, обосновал невозможность проведения в жизнь варианта ‘ 3 - возвращение в Аральск. Мы, Салифанов и я, были его слабыми жертвами. Жалеть и морально поддерживать надо было нас. Валера попался. Со всех сторон его окружали красные флажки. Податься было некуда. Он должен был либо сдаться на милость победителя, либо погибнуть. Он сдался.
- Конечно, можно и вперед, - трудно расставаясь с каждым словом, проговорил он. - Но, наверное, мы встретим судно за две недели.
Сдавшись в главном, Васеньев начал торговаться в частностях. Он предпочитал лучше один раз наесться до отвала, пусть даже с риском в дальнейшем погибнуть от голода, чем немедленно, а значит, болезненно, перейти на голодный паек. Русское "авось" убеждало не спешить с выводами.
- Нет, Валера, рассчитывать будем на три недели! На три! - твердо заявил я.
Васеньев пожал плечами. На обострение не пошел. Его самолюбие, по крайней мере в собственных глазах, не страдало. Выиграв крупную битву, можно позволить себе проиграть мелкий бой.
- Решение будем считать принятым коллегиально? - подвел я итог дискуссии.
- Подписуюсь, - кивнул Салифанов.
Васеньев что-то невнятно буркнул. Девчатам было все равно. К еде, равно как и к ее отсутствию, они относились гораздо спокойнее сильного пола.
- Решение фиксирую в судовом журнале, - пугнул я. - После чего оно вводится в ранг закона!
- А если кто-нибудь нарушит? - спросила Войцева.
- Будем наказывать! - сурово, без тени улыбки, ответил я.
- Как наказывать? - вновь спросила Войцева.
- Как-нибудь.
На том и порешили.

Глава 6

Через полтора часа показался берег. Желтым блином расползся он по линии горизонта,
- Кокарал, - опустив подзорную трубу, уверенно заявил Салифанов, - больше быть нечему.
Вытащили карту. Долго вертели ее, обмеряли, шевелили губами, переводя сантиметры в километры. Действительно, все указывало на то, что лежащая впереди земля была островом Кокарал. Осматривались больше часа. Берег притягивал взгляды и мысли.

- А зачем нам Кокарал? - не к месту спросила Войцева.
- Может, там вода есть? - предположил Васеньев.
- По идее - должна, - поддержал его Сергей. - Говорят, там даже рыбацкие поселки имеются.
Воды на Кокарале, конечно, не было. Да и поселки, где можно было ее взять, давно занесло песком. Уровень моря падал с каждым годом. Сотни тысяч кубометров воды из стока Аму- и Сырдарьи выбирались на орошение пустынных земель. Земснаряды грызли дно, углубляя фарватер. Соленость воды стремительно повышалась, рыба либо гибла, либо уходила в поймы пресноводных рек и места, где били донные родники. Рыболовство хирело. Прибрежные поселки, обычно оживленные во время летней путины, разрушались, приходили в запустение. Люди перебирались на материк. Единственное, что мы смогли бы обнаружить на Кокарале - это обветшалые глинобитные стены и сгнившие остовы брошенных лодок. Делать там было нечего.
Но очень хотелось хоть ненадолго выйти на землю, поваляться на песочке, ощутить под собой что-то твердое, по-настоящему устойчивое.
Остров располагался почти по курсу, крюк составит не более пятнадцати-двадцати километров. Почему не зайти?
- Ну что, рискнем? - озорно подмигнул Салифанов. Четыре пары глаз вопросительно воззрились на меня.
- Давай! - махнул я рукой.
- Есть такое дело! - гаркнул Валера, крутнул румпель.
Остров сдвинулся влево и встал точно по курсу. Теперь миновать его мы не могли. Пока суд да дело, решили провести медицинские обследования. Это входило в каждодневные наши обязанности. Плавание плаванием, а научную программу, будь любезен, выдай. Еще дома, в стенах одного почтенного медицинского учреждения, нам популярно объяснили, что климатогеографические условия, в которые нам предстоит попасть, во многом уникальны. А влияние на организм человека жаркого климата еще до конца не изучено и упустить такие возможности было бы форменным преступлением...
- Готовьтесь! - предупредила нас Монахова, раскладывая на расправленном спальнике инструменты. - Я жду!
Ровно разложенные градусник, фонендоскоп, тонометр внушали невольную тревогу. В памяти всплывали названия безнадежных недугов и жуткие истории болезней. Хотелось сломя голову бежать в районную поликлинику просвечиваться, прослушиваться, простукиваться, спасая свою драгоценную жизнь.
- Не промок инструментик-то? - в надежде оттянуть обследование еще хотя бы на полчаса спросил Сергей.
- Все цело! - сухо успокоила его Монахова, вдела в уши трубки фонендоскопа.
Лицо ее стало вдруг многозначительным, отрешенным. Эскулап, честное слово! Даже на "ты" как-то стало неудобно называть. Какая она теперь Наташка!
- Кто идет первым? - сурово спросила Монахова и вперилась вопросительным взглядом в меня.
- Чуть что, сразу Ильичев! - возмутился я. Наташа тяжело, словно поворачивалась башня танка, перевела глаза на Салифанова. Под ее давящим взглядом тот засуетился, заулыбался заискивающе.
- Я пока в регистратуру за карточкой сбегаю! - попробовал отшутиться он.
- Салифанов, ко мне! - резко скомандовала Монахова, вспомнив, видно, что чем проще и короче приказ, тем лучше он воспринимается исполнителем.
Конечно, можно было попытаться составить фразу по-другому, не так обидно, а то получилась какая-то собачья команда. Салифанов это немедленно заметил.
- Я тебе не доберман-пинчер! - возмутился он и надел на лицо выражение крайней обиды. Теперь у него появилась формальная причина увильнуть от обследований.

- Мне что, больше всех надо? - поставила вопрос ребром Монахова.
- Наверное, больше, иначе б ты этим не занималась, - предположил Валера.
- Это ему надо, - ткнула в меня пальцем Наташа. - Я сюда ехала только плыть! - Она громко захлопнула папку с бланками тестов.
- Значит, с него надо начинать, - рассудил Салифанов.
Пришлось идти на уступки. Обследования вновь начались с меня.
Деревянными ногами я подошел к Монаховой. Если бы у меня был хвост, я, наверное, усиленно завилял бы им из стороны в сторону, выказывая свою преданность и любовь. Но хвоста у меня, к сожалению, не было, и я ограничился комплиментом:
- Ты сегодня прекрасно выглядишь! Как академик Пирогов!
- Сядь! - не дала себя расслабить Наташа. Я безвольно опустился на настил.
- Начнем с забора крови! - зловеще известила Монахова, приподнялась и вытянула из-под себя стерилизатор.
В его металлическом нутре что-то страшно звякнуло. Я отшатнулся, но было поздно. На запястье моей правой руки мертвой хваткой профессионала-дзюдоиста сжались ее пальцы.
- Не надо дергаться! - предупредила она. - Не так уж и больно. Она вытащила ватку, смочила ее спиртом и тщательно обтерла мой безымянный палец.
- Руки надо чаще мыть, - между делом заметила она.
- Это пигментация кожи, - запротестовал я.
- Я вижу, - поморщилась Монахова и отбросила в море заметно почерневшую ватку.
Салифанов, стараясь чтобы никто не заметил, тут же, как бы случайно, макнул руку в воду и стал шаркать ею о штаны. Татьяна пристально взглянула на него.
- Пятно на штанах, вот здесь, - попытался объяснить он свои действия. - Откуда взялось, ума не приложу. - И стал тереть уже с явно показным усердием. Монахова в это время сильно сжала с боков мой палец и вытащила остро заточенную лабораторную бритвочку. Я заметно побледнел. Палец, в свою очередь, наоборот, приобрел здоровую розовую окраску. Вся кровь, схлынувшая с лица, наверное, собралась в нем. Сейчас Монахова проколет кожу и...
- Давай быстрее, - поторопил я.
Терпеть уже не было сил. Лучше уж сама боль, чем ее ожидание. В моем воображении бритвочка уже столько раз вонзалась в палец, что он стал похож на подушечку для иголок.
- Я лучше знаю, когда, кому и что делать, - нравоучительно пояснила она и еще сильнее стиснула мой бедный палец.
- Ты аккуратнее! - охнул я.
Монахова с размаха воткнула свой инструмент, кожа хрустнула и поддалась. Она для верности нажала еще раз. Наверное, с таким же садистским удовольствием свирепые янычары вонзали свои кривые ятаганы во впалые животы ненавистных противников.
- "Но в горло он успел воткнуть и там два раза повернуть свое оружие... Он завыл..." - процитировал Салифанов.
Наташа неотрывно смотрела на мой палец. Казалось, она взглядом хотела высосать из меня всю кровь.
- Ну! - с угрозой произнесла она.
- Стараюсь, - попытался оправдаться я. И действительно, старался, даже кряхтел от натуги. Крови не было! Куда она подевалась, проклятая? Я честно пытался отыскать ее в лабиринтах аорт, сосудов, вен и капилляров и направить к злосчастному пальцу. Но не мог наскрести даже жалкую каплю. Организм из чувства самосохранения не хотел расставаться со скудными запасами лейкоцитов, красных кровяных телец и т. п. Они ему сейчас были нужны внутри гораздо больше, чем на лабораторном стекле. Монахова стала недвусмысленно коситься на мой средний палец.

- Ты что задумала? - испугался я.
Наташа отщипнула еще кусочек ватки, опустила его в спирт. Я попытался выдернуть руку, но Наташа была начеку. Она еще крепче сжала палец и, то ли из-за этого, то ли из-за испуга, на желтую кожу выдавилась темно-красная капелька крови.
Наташа с сожалением взглянула на облюбованный палец и отложила ватку.
- Вот видишь, все нормально, - облегченно вздохнул я.
Монахова взяла длинную стеклянную трубочку и попыталась втянуть каплю крови внутрь. Красный столбец поднялся до середины.
- Еще надо, - строго сказала она.
- Разве я против, Наташенька, хоть всю забери. Если сможешь! - щедро разрешил я.
- Тогда не утягивай руку! - потребовала Монахова и, удобнее перехватив, стала выдавливать из пальца кровь, как из пустого тюбика зубную пасту.
- Может, его за ноги потрясти? - предложил свои услуги Салифанов.
Понемногу, трудно расставаясь с каждым миллиграммом, отдавал я свою кровь. Была она густая, вязкая и темная на вид. Никогда раньше такой не видел. Ограничение воды и жара уже начали сказываться.
- Отдыхай пока, - милостиво разрешила Наташа, выдавив из меня положенную норму. - Следующий!
- Сереженька, пожертвуй своей голубой, - широким жестом пригласил я на свое место Салифанова.
Теперь я был в лучшем, чем остальные, положении.
То, что я уже пережил, им еще только предстояло. Сергей с явной неохотой приблизился к "лаборатории".
- Слава советским ветеринарам! - приветствовал он Монахову.
Та не реагировала, мыла в спирте бритвочку. Сергей, применив испытанный лыжный способ, придуманный для согревания конечностей, стал махать рукой, вгоняя центробежной силой кровь в пальцы. Когда бритвочка проколола ему кожу, кровь прямо-таки брызнула.
- Учись, доходяга! - продемонстрировал он мне свой кровоточащий палец. - Против законов физики не попрешь!
- Ильичев, измерять температуру! Салифанов, заполнять тесты! - распорядилась Монахова.
- Васеньев, в разделочную! - в тон ей продолжил Сергей
Я послушно вытянул из медицинского чемоданчика градусник. Ртуть замерла против цифры 39.
- Опять чемодан на солнцепеке оставили! - начал ворчать я. - Сколько можно говорить Хотите, чтобы последний градусник лопнул от перегрева.
- Ильичев, займись делом, - остановила мое словоизвержение Монахова.
Я затих и сунул градусник под мышку. Во время обследований перечить Монаховой было опасно. За семь минут я остудил градусник до 37 и двух. Монахова придирчиво изучила шкалу, записала в журнале показания
- Теперь в ротовой полости! - приказала она. Я снова взял градусник, который уже нагрелся до тридцати девяти градусов, согнал ртуть вниз шкалы, обтер и, стараясь не задеть стекло зубами, сунул его в рот. Щеку подпер ладонью и приготовился ждать. Валера в это время боролся с динамометром. Зажав его в правой руке, он несколько раз шумно выдохнул воздух, будто собирался выжимать стокилограммовую штангу, и сильно сжал пальцы. Стрелка лениво скользнула вправо.
- Ну-у! - дико заорал Салифанов. - Давай, Валерка, тужься! Ломай ей пружину! - Васеньев покраснел, глаза его широко раскрылись. - Ну-у-у, - активно болел Сергей, - еще чуть-чуть. Еще. Штаны береги, а то резинка лопнет!

- Не мешай! - прохрипел Васеньев, свободной рукой попытался отодвинуть его в сторону, но Сергей быстро опустился на колени, приложил ухо к Валеркиному животу. Лицо его помрачнело.
- Все! - с ужасом сказал он. - Пупок треснул! Я слышал! Не выдержал напряжения!
Валера хрюкнул и, разом выдохнув воздух, захохотал.
- Уберите этого шута, - просмеявшись, потребовал он. - Я не могу работать в таких условиях!
- Кабы не пупок, ты бы его в лепешку смял, - пожалел Сергей
Меня тоже разбирал смех, но позволить себе проглотить градусник я не мог. Все-таки он - последний.
Васеньев, успокоившись, снова сжал динамометр, но первоначального своего результата достичь не смог. Салифанов был доволен. Теперь он становился единоличным лидером в этом оригинальном виде соревнований. Еще некоторое время Васеньев удерживал пружину динамометра в сжатом состоянии, проверяя мышечную выносливость Войцева следила за секундной стрелкой на часах.
- Все! - вздохнул Валера и разжал пальцы.
- Сорок три секунды, - продиктовала Татьяна
- Слабак! - хмыкнул Сергей. Он сидел, обложившись бланками тестов и весело чиркал одному ему ведомые цифры. - Вот сюда я поставлю плюсик, а здесь влеплю минусик, - комментировал он. - А сюда снова плюсик. Что мне, жалко, что ли.
Закончив с температурой, я тоже взял один из бланков.
"Чувствуете себя сильным или слабым?" - прочитал я первый вопрос. Как ответить? Для того чтобы работать, я слишком слаб. Для того чтобы спать, слишком силен.
Зачеркнул нейтральный нуль, что фактически обозначало "не знаю".
"Пассивный или активный?" Ну вот опять. Для того чтобы умять двойную пайку обеда, моей активности хватит с избытком, но вот, если, например, надо крутить рулем, тут я сомневаюсь. Напишу пассивный балла на два, пожалуй. Я вычеркнул цифру - 2.
Кто, интересно, умудряется придумывать такие вопросы? На любой можно ответить взаимоисключающе. Остальные вопросы касались моих надежд и разочарований, здоровья и болезней, печалей и скрытых желаний. В общем, ерунда всякая, на которую тем не менее приходилось отвечать максимально честно.
Наконец заполнил все бланки, собрал их в стопочку и сунул Монаховой.
- Андрей, готовься к пробе Штанге-Генча! - предупредила она меня.
- Наташ, помилосердствуй! - взмолился я. - Дай отдышаться!
- Ладно, перерыв пятнадцать минут, - согласилась Монахова.
Вздохнули свободно. Четверть часа можно жить! Салифанов выудил откуда-то из-под грота помятый "бычок", со вкусом раскурил его, прислушиваясь к своим ощущениям.
- Совсем дурной нынче стала наука, - заявил он, выпуская через ноздри сильные струи дыма. - Раньше сидел себе какой-нибудь плюгавенький алхимик в чулане и, знай себе, лепил открытия одно за другим. Милое дело. И себе удовольствие, и другим жить не мешал. Чудненько! Если что-нибудь не то нахимичил, ему головенку оттяпают, только и всего, соседи даже ничего и не заметят. А сейчас наука нужна кому-то там, а кровушку из нас сосут здесь. Вурдалаки, а не ученые. И еще голову ломают идиотскими вопросами. "Нравятся ли мне в женщинах мужские черты?" Каково, а? Или "Появляется ли у меня желание прыгнуть вниз, когда я нахожусь на высоте?" - Сергей потряс в воздухе кипой бланков. - Я не то что с высоты сигануть, я в петлю буду готов скоро полезть от такой жизни!

Сергей сделал последнюю затяжку, затушил окурок, который теперь был еле виден в его пальцах, и запрятал вновь в складки паруса.
- Теперь можно продолжать. Берите меня тепленького. Я - ваш! - мрачно сказал он.
Монахова не заставила себя просить дважды. Споро замерила у него пульс, давление и уложила на спальник.
- Вот этот тест мне нравится больше всего, - заметил Салифанов, устраиваясь поудобнее. - Хоть полежать можно.
Монахова вытащила из чемоданчика два небольших матерчатых мешочка, набитых песком.
- Готов? - спросила она.
- Всегда готов! - бодрым пионерским приветствием ответил Сергей. - Валяй, издевайся! - И он зажмурил глаза, смиренно сложив руки на груди.
Наташа аккуратно уложила мешочки ему на закрытые веки. Нащупала пульс.
- Если усну - не будите, - притворно слабым голосом попросил Сергей.
- Не разговаривай! - оборвала его Наташа. Сергей чуть шевельнулся, и один из мешочков упал. Монахова снова водрузила его на место.
- Ильичев, придержи сбоку, - попросила она.
- Может, сверху надавить? - злорадно предложил я. Салифанов забеспокоился:
- Отгоните этого олуха, а то мне до конца жизни придется плакать мокрым песком!
- Замри, наконец! - взревела Монахова. Ее терпению пришел конец.
От неожиданности я чуть не проглотил градусник, закашлялся. Столь мощный рык на некоторое время возымел действие, все затихли. Работали молча, с опаской поглядывая на разбушевавшуюся Наташу. Как бы не зашибла ненароком.
Сергей безропотно подставлял руку для замера пульса и давления, вставал, когда надо было вставать, лежал не шелохнувшись, когда требовалась неподвижность. Пай-мальчик! Любо-дорого смотреть!
Уже через полтора часа с наукой покончили. Завершали обследования, как всегда, корректурными пробами. Единственный тест, который можно было проводить оптом, всем вместе. Монахова раздала бланки, на которых ровными строчками были напечатаны буквы. Бессмысленный, беспрерывный текст. Ни промежутков, ни знаков препинания. Одно сплошное ПРГЮДЩГЕ... Приготовили карандаши, уселись поудобнее. Монахова заметила точку отсчета на циферблате часов.
- Сегодня вычеркиваем - Т, подчеркиваем - О, - выпалила она. - Время пошло!
Лихорадочно пробегая по строкам, я разыскивал указанные буквы. Т - зачеркивал жирной диагональной чертой, О - подчеркивал снизу. Моей задачей было успеть сделать как можно больше при наименьшем количестве ошибок. Буквы менялись каждый раз, и привыкнуть к ним было невозможно.
- Минута! - оповестила Наташа.
Все поставили заметные вертикальные линии Рука, торопясь, летит по странице, опережая глаза. Четыре ошибки я уже сделал точно. Исправлять нельзя, да и некогда. Надо спешить.
- Вторая минута!
Вертикальна черта - и снова сломя голову бегу по тексту.
- Время! - командует Монахова.
По инерции я еще зачеркиваю пару букв, ставлю завершающую вертикальную черту. Внизу бланка вписываю свою фамилию, число, время заполнения. Все! Обследования закончены. До полудня следующих суток я свободен, как птица в полете.

Блаженно вытягиваюсь на спальнике. Солнце печет, но в меру, не жестоко. Волна несильно плещет в корму.
Прямо по курсу вырастает из воды остров со странным названием - Кокарал.
- К вечеру заполните дневники, - напоминает Монахова, упаковывая свое хозяйство. Градусник, тонометр и все прочее, что может разбиться, она перекладывает ватой, засовывает в полиэтиленовые мешочки.
- А где часы? - растерянно спрашивает она. Начинает ворошить спальники. - Ну-ка, проверьте карманы! - приказывает она.
- Не трогай наши карманы! - злорадно останавливает ее Салифанов. - Там они. - Он показывает куда-то под себя.
Мы дружно нагибаемся, прижимаем лица к сетке настила, смотрим сквозь нее в зеленоватую толщу воды. На глубине метра три, золотисто поблескивая, плавно, как планирующий осенний лист, погружаются на дно наши часы.
- Нырните кто-нибудь, - тихо просит Монахова. Я начинаю шарить в рюкзаке маску для подводного плавания, уже понимая, что не успею. Секунд пятнадцать часы еще просматриваются в воде. Они уходят все глубже. Кажется, возле них мелькает тень рыбы. Долго сидим молча. У каждого свое отношение к происшедшему. Меня заполняет обида. Вот-вот она перехлестнет через край и потечет с языка в форме витиеватых проклятий. Татьяне жаль часы, но еще больше - меня. Сергей оживлен, появилась новая тема для оттачивания остроумия. Но пока он молчит, пережидая трагическую паузу. Зубоскалить еще рано. Васеньев вообще, по-моему, спит. Монахова осознает вину, но старается не поддаться чувствам.
- Часы-то завела перед спуском на воду? - не выдержав, нарушил молчание Салифанов.
Шутку никто не оценил. А шутка, которую не поддержали, становится пошлостью. Монахова резанула злым взглядом по лицу Сергея.
- Да бросьте вы. Нам через неделю, может, самим рыбок кормить, а вы из-за часов расстраиваетесь, - пытается оправдаться Сергей.
- Ильичев, придется для обследований использовать вахтенный хронометр! - официальным тоном обратилась Монахова.
- Через мой труп, - немедленно ответил я.
- Твой труп меня не остановит, - не испугалась Наташа.
"А ведь точно, не остановит", - подумал я, взглянув на решительное лицо Монаховой. Представил, как она снимает часы с моего бездыханного тела. Даже не поморщится! Мародерка!
- Ну! - торопит меня Монахова. Я демонстративно отворачиваюсь, показывая всем своим видом, что не желаю продолжать разговор.
- Без часов обследования проводить не буду! - поставила категорическое условие Наташа.
Обострять отношения дальше ни я, ни она не решились. Замолчали. Отвернулись в разные стороны. Наверное, я занял неверную позицию. Не руководитель во мне говорит, болеющий за общее дело, а мелкий частный собственник, переживающий за утерю своей вещи. Сергей прав - по краю ходим, а я за собственность хватаюсь.
Через два часа приблизились к острову километров на пять. Вон он, рукой пощупать можно. Изменили курс, пошли параллельно береговой полосе, пристально всматриваясь в каждую подозрительную точку. Но, увы, идущие люди превращались в шевелимые ветром кусты, стены домов - в песчаные холмы. Никого! Даже птиц не видно.
На землю решили все же сойти. Место для десантирования выбрали в самой дальней оконечности острова. Подходили к берегу под полными парусами. Руль цеплял о дно, поднимал муть, выскребая на песке длинную вихляющую борозду.
Салифанов, торопясь, закатывал штанины.
- Сейчас потопчемся! - вслух начал он мечтать. Передние камеры заскрипели о песок. Спрыгнули.

Вода доходила до колен. Ухватились за каркас, помогая развернутым парусам, вытянули плот до половины на берег.
- Валера с Татьяной, походите вокруг, а мы с Сергеем разведаем в глубине, - предложил я. - Монахова останется вахтенной на плоту.
- Почему именно я? - возмутилась Наташа.
- Ты единственная сегодня не вахтила, - объяснил я.
Маленькая месть состоялась. Монаховой оставалось только посылать в мою сторону ненавидящие взгляды. Но взгляды не пули, вреда причинить не могут. "Ничего, пусть посидит на плоту, поскучает. Ей полезно будет", - злорадно подумал я.
Далеко идти мы с Сергеем не собирались, даже воды с собой не взяли.
- Добежим до ближайшей возвышенной точки, осмотримся и обратно, - предложил Салифанов.
Первым пошел Сергей, у него был хоть и небольшой, но опыт хождения по пустыням. Я плелся за ним. Идти было приятно.
- И такие удовольствия буквально валяются под ногами! - счастливо удивлялся Сергей.
Мы все убыстряли темп. Застоявшиеся мышцы радостно высвобождали скопившуюся энергию. Нога мягко ступала в песок, и ничего под ней не качалось, не плескало. Су-ша! Даже само слово никак не подразумевало присутствие влаги.
Уже в полукилометре от моря стало жарко. От песка поднимался горячий воздух. Горизонт колебался, искажая очертания далеких предметов. Умудрись там что-нибудь рассмотреть. Посоветовавшись, решили возвращаться назад. Когда плот уже был хорошо виден, Сергей шагнул за кусты.
- Ты чего это? - насторожился я.
- Иди, иди, я догоню, - махнул он рукой, словно подталкивая меня вперед.
- А зачем остановился? - подозрительно спросил я и придвинулся к нему ближе.
- Ну зачем человек может остановиться возле кустов? - усмехнулся он. - Птичек послушать, цветочки пособирать.
- Сергей! - строго погрозил я ему пальцем.
- Ну что мне, лопнуть, что ли? - удивился он.
- Потерпи, идти осталось совсем ничего, - попытался уговорить я его.
- Ты так переживаешь, будто я собираюсь вскрыть себе вены. Андрюха, у меня не крови излишек! - захохотал Сергей и демонстративно повернулся ко мне спиной. Над научной программой нависла ощутимая угроза.
- Сергей, нужно замерять.
- Ничего, я на глазок, - подмигнул он мне.
- Салифанов, остановись! - крикнул я, но было поздно. Сергей повернул ко мне физиономию, расплывшуюся в довольной улыбке, в глазах у него прыгали бесенята:
- Наука, Ильичев, - не торговля. Здесь недолив в свой карман не положишь.
Ну что было делать? Возмущаться бессмысленно. Потерянный для науки материал не вернешь.
- Могу подсказать выход, - заговорщицки зашептал Сергей.
Я отрицательно замотал головой. К салифановским предложениям я вообще относился с большой опаской, а на такие темы - тем более.
Но Сергей все же предложил:

- Ты мне из капитанского лимита выдели дополнительный паек водички, а я, будь уверен, не подведу - тихо-мирно покрою недостачу. Идет?
Я повернулся и молча пошел к плоту. Злиться на Сергея по-настоящему я не мог. Мне и самому порядком надоело возиться с градуированными мензурками.
- Андрюха, а может, ты мне одолжишь до послезавтра? Я отдам, - вдогонку заорал Сергей и даже захлебнулся от хохота.
Ну, клоун! Лишь бы зубы поскалить. Я почувствовал, что тоже улыбаюсь. Постарался взять себя в руки - нахмурился, сжал губы. Надо хотя бы изобразить неудовольствие.
- Ильичев, ты что, расстроился? - догнал меня Сергей, схватил за плечо. - Сделаем по науке. Я не смогу, Васеньев сделает, он мужик крепкий! - И снова затрясся от хохота.
Нет, серьезно, особенно на столь щекотливые темы с ним говорить невозможно, если только он сам не захочет этого.
Возле плота собрали небольшое оперативное совещание. Решали, что делать дальше. С одной стороны, хотелось с денек отдохнуть на берегу или хотя бы переночевать ночь. Выспаться спокойно, без опаски, что утро придется встречать, плавая в воде возле разломанного или перевернутого плота.
Но если рассуждать здраво, не принимая во внимание субъективные причины, то есть наши желания, задерживаться было нельзя. Каждый час сидения на берегу был, бесспорно, приятен, но лишал нас нескольких пройденных километров. Ветер попутный, плыви - не хочу. Метры, оставленные за кормой, хоть небыстро, но приближали нас к концу плавания. Неподвижность, естественно, не приближала никуда. А продукты и в том и в другом случае потребляются одинаково. Арифметика.
Единодушно решили отчаливать немедленно. Перекантовали плот носом на море, подняли паруса. Несколько минут шли рядом с ним, подталкивая на мелях. Плот, почувствовав большую воду, убыстрял ход. Забулькала под камерами вода. Один за другим взобрались на настил, встали впятером на корме, смотрели на удаляющийся берег. Хоть и пустынный, безводный, а все-таки кусочек земли.
- А ведь дальше будет только море! - настороженно сказал Валера.
Стало жутковато. Это не в заливе болтаться, чуть что - ткнулся в берег и зализывай раны. Тут до ближайшей суши, если не считать ту" от которой отошли, километров сто с гаком. Вплавь не доберешься. Страшновато, что говорить, плыть так сутками и земли не видеть. И помощи ждать не от кого.
- О-ох, - тяжело вздохнул я. - Что-то будет?
- Ничего, перетопчемся, что бы ни было, - серьезно сказал Сергей. - Назад пути все равно нет. Ветер не пустит.
Все дальше отодвигался берег. Впереди было только море. Вода до самого горизонта...

Глава 7

Два дня плелись, что называется, с грехом пополам Ветер дунет, паруса схватят порыв, надуются, навалятся на мачту, потянут за собой плот - вроде пошли Вдруг заштилит - тогда стоим или тихо крутимся на месте. Попробовали применить древний, с колдовским оттенком, способ вызывания ветра - скребли ногтями гик, шипели сквозь сжатые зубы. Говорят, лет триста назад хорошо помогало. Но, видно, с тех пор что-то изменилось в порядке подачи заявок на погоду или ходатаев стало слишком много. Ветер не крепчал, хотя мы протерли трубу гика чуть не насквозь. Сегодня вновь стояли час.
- Ну что, самим нам дуть, что ли? - злилась Войцева.
Салифанов, пока суд да дело, разворачивал кухню. Хоть мы и перешли на урезанный паек, раз в сутки горячее надо было употреблять - "погреть внутренности". Своему желудку мы не враги. Одно дело - диета, даже вынужденная, совсем другое - сухомятка.
Из рюкзака Сергей вытянул два маленьких квадратных примуса. Подтащил восьмилитровую канистру с бензином.
- Воронку! - скомандовал он и вытянул руку. Все засуетились, нашли, положили ему на открытую ладонь воронку. Когда Салифанов занимался готовкой, он становился в чем-то очень похожим на своевольного монарха. Это и понятно. Только он мог решать, будем мы сегодня есть суп или тоскливо грызть плесневелые сухари. Кроме него, с примусами справиться не мог никто. Мы всецело зависели от его умения. Он это знал и использовал как мог.

Сергей недовольно осмотрел поданную воронку.
- Опять не очистили, - ворчливо заметил он, указывая на прилипший мусор. Бросились мыть Однажды Салифанов уже проучил нас - отодвинул на пару часов время обеда. Я попытался развести примусы самостоятельно, с ног до головы пропитался бензином и не смог извлечь из их металлического нутра даже чахлого огонька. При помощи каких манипуляций и заклинаний с ними справлялся Салифанов, осталось загадкой
- Женщины моют кастрюли, - обязал Сергей. - Ты, - ткнул он в меня, - и ты, - перевел указующий перст на Васеньева, - заливаете примус.
Никто не протестовал. Пусть почувствует власть, коль желание есть, лишь бы накормил.
Сергей уселся на бак с водой и с его высоты стал зорко наблюдать за исполнением своих указаний.
- Любит купоны стричь, - кивнул в его сторону Валера, подхватив канистру, отвинтил крышку. Я скрутил пробку с бачка примуса. Дальше начиналась эквилибристика По морю шла мертвая зыбь - невысокие округлые волны, эхо разыгравшегося где-то далеко шторма. Плот качало, а заливное отверстие было махоньким - мизинец не пролезет. Попасть в него даже при помощи воронки было делом нелегким, требующим немалой сноровки.
Я чуть присел, упер локти в колени и, плавно покачиваясь в противоположную плоту сторону, что позволяло хоть как-то сохранить неподвижность, подставил к бачку воронку. В отверстие она не вставлялась, приходилось держать ее на весу, направляя струю куда надо по воздуху.
- Готов? - спросил Валера.
Я кивнул головой и даже стал медленнее дышать, чтобы не потерять равновесие. Валера аккуратно наклонил канистру. Тоненькая струйка стекла с ее горловины в воронку и далее, направляемая моей рукой, в примус. Полбачка залили быстро и без происшествий. Но потом к плоту подскочила нестандартная волна, подлезла под него, приподняла и сбросила вниз. Мы невольно качнулись. Из канистры плесканула толстая струя. Брызнув в стороны, шлепнулась в воронку и толстым жгутом полилась мне на штаны. Салифанов потянул носом воздух:
- Опять бензин в море льете? Разгильдяи!
С заправкой второго бачка справились быстрее.
- Все свободны, - объявил Сергей и, схватив примусы, отправился за грот-парус.
Из-под гика я наблюдал за его действиями. В горелки он плеснул бензин, зажег спичку и, отодвинувшись, бросил. Пламя с гулом рванулось вверх, опалило материю паруса. Когда бензин прогорел, Сергей открыл горелки. Пламя несколько раз фыркнуло, загудело ровно, синими языками вытянулось вверх.
- Вот так это делается, - подвел итог Сергей, встал на колени и зачерпнул кастрюлей забортную воду. Потом добавил столько же пресной и полученный коктейль установил на огонь. Монахова поморщилась:
- Лучше бы супу меньше было, чем снова хлебать это пойло.
- Наташа, у нас водопровод пока еще не провели, и слезы твои в кастрюлю не накапаешь, они тоже соленые, - справедливо возразил Сергей.
Войцева принялась ковыряться в заплесневелой вермишели, отбирать то, что еще могло годиться в пищу. Остальное выбрасывала за борт. Валера вскрыл банку тушенки, голодными глазами уставился на куски мяса, торчащие из жирного бульона. Опасливо оглянувшись на Салифанова, лизнул крышку.
- Эй, на шхуне! Не забывайтесь! - возмутился Сергей. Все, что касалось пищеварения, мимо его глаз проскочить не могло. Пора было к этому привыкнуть. - Нехорошо, Валера! Ай-ай! Облизывание банок - узаконенное право повара! Зачем его лишать этой маленькой радости?
- Да она чистая была, - начал оправдываться Валера, демонстрируя кругляш крышки, - вот здесь только чуть жира налипло.

- Отсутствие разменной монеты не оправдывает бесплатный проезд, - назидательно сказал Салифанов. - В следующий раз буду наказывать.
Последняя фраза Валере не понравилась. Он насупился, заиграл желваками, но на голодный желудок спорить не стал, Салифанов, удовлетворенный своей маленькой победой, выхватил у Валеры банку и, перевернув над кастрюлей, вывалил содержимое в воду, постучал по донышку ложкой. Потом устроился поудобнее, долго и тщательно вылизывал банку. Тушенки там оставалось едва ли больше десяти граммов - говорить не о чем, но от вида блаженной салифановской физиономии, от поднимающегося над кастрюлей запаха у меня болезненно засосало под ложечкой. Я сглотнул слюну.
- Еда - не роскошь, - начал философствовать Сергей, - она необходима лишь для поддержания нашего существования. Подчеркиваю, не жизни - существования! - Сергей вкусно облизал свой указательный палец, которым обрабатывал дно банки. - Как солярка мотору машин. Залил горючку, - он щелкнул по банке, - поехал, не залил - не поехал. - И, заглянув в глаза Васеньеву, добавил персонально для него: - Еда не религия, а пищеварение. Физиология!
- Сам-то лопаешь! - огрызнулся Васеньев.
- Побойся бога, Валерик! - всплеснул руками Сергей. - Быть у воды и не напиться?! Должен же я как-то компенсировать свои дополнительные трудовые затраты.
- Что-то слишком часто ты их компенсируешь, - пробубнил Валера.
- Я могу уступить тебе свое право. Вместе с кухней, естественно, - широким жестом указал Сергей на закипевшие кастрюли. Валера отвернулся, бормоча себе под нос что-то насчет дураков, которых надо искать. Брать на себя обязанности кока ему не хотелось. Стоять при жаре выше сорока градусов возле раскаленных примусов, глотая копоть и бензиновые пары, удовольствие сомнительное.
- Будем считать вопрос исчерпанным, - закрыл дискуссию Сергей. - Прочие вопросы в письменном виде.
Я улегся на спальники, пододвинул под голову рюкзак. Задумался. Голод отношения обострил - бесспорно. Мы еще пока смеемся, но за смехом часто стоит уже не задор и веселье, а раздражение. Ослепительные улыбки обнажили остро заточенные зубки. Вообще-то, вполне естественно. Люди в коммунальных квартирах не могут ужиться нормально. А тут плот, на котором не предусмотрено ни дверей, ни отдельных комнат. Круглые сутки ты находишься среди людей, на их глазах. Уединиться невозможно. Каждый лезет со своими привычками и претензиями.
Один может спать только на правом боку и согнувшись, другой любит отдыхать на спине, но так, чтобы колени спящего на боку не впивались в его тело. Третий обожает послеобеденное время проводить в тихой полудреме. А четвертый, как раз наоборот, петь громкие маршевые песни, которые, как он считает, должны безумно нравиться окружающим.
Каждый день, что там день, каждый час мы вольно или невольно наступаем на чужие любимые мозоли. Злимся сами, обижаем других. Успокаивает одно - не мы первые, не мы последние. Есть даже такое понятие - экспедиционное бешенство. История, к сожалению, знает немало грустных и даже трагических примеров, когда люди, вынужденно ограниченные в замкнутом пространстве на долгое время, не могли наладить нормальные отношения. Правда, до бешенства мы еще не дошли, пока ограничиваемся экспедиционной нервозностью. Вспоминаем старые обиды, проецируем их на сегодня, копим свежие фактики дурных поступков своих товарищей. Только деть их некуда, в товарищеский суд не побежишь, в газету не напишешь. Мы привязаны к плоту, как каторжник к своей тачке. Барин не приедет, барин не рассудит. Разбираться придется самим. Честно говоря, этого момента я боюсь.
Первым могут "схватиться за ножи" Валера с Сергеем. Между ними кошка пробежала давно и, похоже, изрядная кошечка - с теленка ростом. Но начнись скандал и влезь в него я, даже с самыми лучшими намерениями, они объединятся, заклюют, как пить дать. Я же чужак. У них как в дурной семье: и жить вместе уже невмоготу, но и со стороны не суйся. На помощь, даже просто поддержку девчат, рассчитывать не приходится. Они Сергею в рот смотрят, как верующий на святые мощи, привезенные из Иерусалима. Салифанов привел их в организованный туризм, и идти против него для них физически невозможно.

Порой мне кажется, что он у них хирургическим путем удалил орган, вырабатывающий критику в его адрес. В общем, я снова в одиночестве. Раскладка бесперспективная для меня во всех отношениях. Есть, правда, один шанс...
Если подстроиться под Салифанова...
Я взглянул в сторону Сергея и оторопел, разом забыв о всех своих выкладках. Дело было дрянь: с горелок примусов с напряженным гулом выстреливали полуметровые языки пламени. Сами горелки, подставки, на которых стояли кастрюли, и, кажется, даже стороны бачков, обращенные к огню, нагрелись докрасна.
Сергей, стоя на коленях, лихорадочно крутил ручки регуляторов пламени. Бесполезно! Примусы пошли вразнос. В бачках создалось давление, в десятки раз превышающее расчетное. Пары бензина, сжатые стальными стенками, искали выхода. С аварийного клапана толстой голубой закручивающейся струђй бил огонь. Примусы уже гудели, как близкая пароходная сирена. Сейчас будет взрыв, понял я, и инстинктивно отшатнулся. Я просто физически почувствовал, как брызнет во все стороны, прожигая одежду, кожу, глаза раскаленный металл с бензином и кипящей водой вперемешку.
- Ильичев! - грозно заорал Сергей, засверкал глазами сквозь пламя. - Убери кастрюли!
Не переставая бояться, загораживаясь плечом, я обмотал руку первым попавшимся материалом, кажется чьей-то рубахой, потянулся к кастрюлям.
"Вот сейчас, сейчас рванет", - подумал я, невольно зажмуривая глаза, дотянулся, ухватился за ручки.
Пламя обожгло кисти даже сквозь обмотку. Сдернул кастрюлю, вторую, отпрыгнул, загородился руками. Салифанов вскочил на ноги, замер на долю секунды, прицелился и с размаху, одни за другим мощными пинками отправил примусы за борт.
Море взбурлило огромными пузырями, зашипело, подняло облако пара, но быстро рассеялось, и я увидел гладкую поверхность воды.
- Ты что наделал? - завопили мы хором. - Ты же нас без ножа зарезал!
Мы уже забыли, что минуту назад опасливо шарахались от огненного фонтана. Угроза взрыва миновала, угроза голода осталась и даже усилилась. А неповерженный враг требует большего внимания. Сейчас мы были абсолютно уверены, что сгореть заживо за одну минуту гораздо лучше, чем месяц загибаться от голода.
Салифанов сидел согнувшись, навалив локти на задранные к лицу колени, голову бессильно склонил на грудь. У него даже не осталось сил, чтобы реагировать на наши наскоки. Он сидел тихо и умиротворенно, глядя в пустоту, как человек, отведший от себя и своих близких смертельную угрозу.
- Что же мы теперь - вот это будем всухомятку есть? - жалобно спросила Войцева, кивнув на уже слегка пованивавшие продукты.
- Не всухомятку, а сырыми, - поправил я и ясно представил, как придется протискивать в горло сухой, остроугольный и к тому же дурно пахнущий кусок макаронины.
Сергей шевельнулся, громко вздохнул, поднял глаза.
- С какими кретинами мне приходится иметь дело, - удивился он, покачал головой, стал шарить у себя под ногами и наконец выудил капроновый шнур. - Вы не цените своего повара, - пожаловался он, потянул шнур, сматывая его в бухту.
О трубы каркаса звякнули примусы. Оба они были через отрезок проволоки привязаны к шнуру. Сергей приподнял примусы, слил из них воду.
- Эдисон! - восхитился Валера.
- Начнем сначала, - объявил Сергей, указав на канистру с бензином.
Мы с Валерой поспешили исполнить свои прямые обязанности.

Минут через тридцать обед был готов. Монахова занялась сервировкой: сгребла в сторону все, что валялось на спальниках, расстелила клеенку.
- По четыре куска? - деловито поинтересовалась она, развязывая мешочек с сухарями.
- По три, - жестко ограничил я.
- Тогда хоть не плесневелые, - подал голос Васеньев.
Я посмотрел на чистенькие, правильной геометрической формы сухари. Соблазн был велик.
- Нет, - переборол я свои желания, - хорошие оставим на черный день.
- Можно подумать, сейчас дни светлые, - фыркнул Валера. - Я дома возле мусорного ведра столовался бы лучше.
Монахова оттерла сухари тряпочкой, сложила в кучку, сверху уложила двадцать пять кусочков серого, несъедобного на вид сахара - по пять на брата.
- Роскошный обед, - оценила Войцева.
- Разбежались! - закричал Салифанов, быстро-быстро передвигая ногами, пробежал по настилу, наклонился, уронил на "стол" кастрюлю, замотал в воздухе руками:
- Жжется, зараза!
- Ты за мочку схватись, хорошо помогает, - посоветовала Татьяна.
- У меня уши на солнце до плюс пятидесяти нагрелись, только хуже будет, - обиделся Сергей и сунул руку в воду.
- Давай, давай разливай! - поторопил его Валера. Наташа раскинула пять алюминиевых мисок. Сергей, словно фокусник, открыл крышку, выпустил потрясающе вкусный запах. Пять носов одновременно потянулись к кастрюле. Пять ртов дружно сглотнули обильную слюну.
- Потрясно! - оценила Наташа.
Каждому Сергей плеснул по полной и еще по половинке поварешки. Ели молча, прислушиваясь к своим ощущениям. Разговор хорош, когда еды изобилие, в голодуху он только отвлекает. Слова бессильны перед видом еды. Обед затягивался. Той стадии голода, когда человек заглатывает пищу мгновенно, почти не жуя, стремясь насытиться возможно скорее, мы еще не достигли. Едой наслаждались, не торопя события. Я погружал ложку в суп, как золотоискатель лоток в золотоносную породу. Я возил ею по дну миски и даже от самого бульканья получал удовольствие. Если случайно попадались кусочки мяса, я опускал их обратно - оставляя на заедку, чтобы последние глотки были самыми вкусными. Тогда от обеда останутся только приятные воспоминания. Потом, ощущая тяжесть наполненной ложки, я нес ее ко рту, зорко наблюдая, чтобы какая-нибудь капля ненароком не шлепнулась вниз. Я приоткрывал рот, зажмуривал глаза и протискивал в глубь себя эти столь необходимые и вкусные пятнадцать-двадцать калорий. Я просто видел, как желудочный сок набрасывается на молекулы супа, разрывает их, растаскивает в разные стороны, жадно перерабатывая в энергию. Справляется со своей работой желудок мгновенно.
- Дома я бы эту баланду наверняка вылила в канализацию, - задумчиво сказала Наташа, тщательно вылизывая миску.
"А ведь точно", - удивился я про себя. И вспомнил десятки, а быть может, сотни килограммов недоеденных супов, недожеванных котлет, зачерствевших кусков хлеба, вылитых и выброшенных в отходы. Интересно, если бы сейчас меня поставили к баку с этими самыми отходами? Наверное, я наплевал бы на все условности, запустил бы туда руки по самые локти...
Нет, лучше об этом не думать, тем более чувство брезгливости у меня еще окончательно не отмерло. Помедлив, я выпил последнюю ложку супа. Услышал, как он, проскользнув по пищеводу, шлепнулся в желудок. Я облизал ложку, облизал миску, с завистью глядя на Салифанова, который ту же самую процедуру проделывал с кастрюлей. Стали дожидаться чая. Сергей не спешил. Чай для него не жидкость, принимаемая внутрь, - ритуал!

Он установил кастрюлю в центр стола, долго нюхал поднимающийся из-под крышки пар, потом обмакнул внутрь ложку, слизал с нее сбегающие капли, поморщился.
- Плохой чай, - оценил он.
- Давай хоть плохой, только быстрее! - не выдержала Монахова.
Разлили чай по кружкам. Вернее, у всех были кружки, а у меня двухсотграммовая баночка из-под сметаны. Свою кружку я утопил еще в первый день плавания. Теперь приходилось обходиться подручными средствами. Чай был крепок, нет, сказать крепок - это значит не сказать ничего. Чай был невозможно крепок! Сергей отхлебнул маленький глоток и блаженно закатил глаза, замычал от удовольствия. Я сделал то же и болезненно скривился, будто йода в рот набрал.
- Опять чифир! - истерично возмутился я. - Ты нас угробишь!
- Не хочешь - не пей, - умиротворенно ответил Сергей и снова погрузился в чайные наслаждения.
Возразить было нечего, тем более остальные молчали. Моя свобода не ущемлялась - можешь пить, можешь не пить. Морщась, я откусил кусочек сахара. Во рту стало солоно. Морская вода напрочь съела привычный вкус рафинада. Соленый сахар запил салифановским пойлом. От образовавшейся вкусовой гаммы чуть не заплакал. Хинная горечь облепила нђбо, колкие соленые иголочки заскакали по языку, как микроскопический табун взбесившихся лошадей. Некоторое время сидел с полным ртом. Глотать чай не решался, выплюнуть тем более.
Наконец, переборов себя, сглотнул горечь внутрь, как гусак застрявшее зерно. Со вторым глотком пообвыкся. Остальной чай выпил уже почти без неприятных ощущений. Салифанов, покончив со своей пайкой, принялся выжимать заварку. Из всех кружек и кастрюли собрал ее в марлю, связал углы. Полученный мешочек стал обжимать со всех сторон ложкой, выцеживая драгоценные капли. Набралось граммов сто - каждому по глотку.
Обед закончился. Сергей хлопнул себя по впалому животу и отвалился на спальники - переваривать. Мне стало тоскливо. Интересно, кому после такой кормежки может быть радостно? До следующего обеда было двадцать четыре часа, а есть уже хотелось, вернее, еще хотелось.
Васеньев мрачно ковырял спичкой в зубах, пуская в оборот заблудившиеся миллиграммы пищи. Заметно загрустили и девчата. Только Серега блаженно улыбался, растянувшись во весь рост.
"Воздухом он, что ли, питается? - подумал я. - Или те, кто живописал его феноменальные пищепоглотительные способности, ошибались?"
Я еще раз взглянул на худосочное, с выпирающими из-под кожи ребрами тело Салифанова и неожиданно понял - он хочет есть, поболее нас хочет! Только скрывает это, маскируя наигранным довольством. Это он Васеньева по-крупному злит. Комедиант! А глазки-то как у медведя-шатуна, разбуженного в середине зимы. Ну ничего, дома отъедимся. Нам бы только добраться. До него - до дома.

Глава 8

Когда я дома настежь распахивал окна, уже не опасаясь сквозняков, вяло обмахивался газетой, удивленно поглядывая на градусник, - это еще не было жарко.
Когда я вываливался из взопревшего автобуса в лесопарковую зону и чувствовал, как по коленкам липко ползет пот, - это тоже не было жарко.
И даже когда в парилке, на верхней полке, у меня, как у разваренного рака, вылезали из орбит глаза - это тоже было еще не жарко
Жарко - это когда жарко и нет питьевой воды!
На компасе - 220€, на термометре - 44€. Зной. Воздух плывет над водой вязкой вазелиновой смесью. Сквозь трубочку сложенных губ я втягиваю его в глубь легких, выжимаю из него кислород и выталкиваю обратно горячей струђй.
Когда-то мне не нравился мороз! Трижды глупец! Где эти минус тридцать? Позвольте мне сесть голым в сугроб! Или хоть набейте мне за шиворот снега! Пусть мне будет хорошо! Пусть мне даже будет плохо, но от холода, а не от этого проклятого солнца! Ведь я так мало прошу: не дать мне, наоборот, забрать излишки, ведь где-то наверняка не хватает этого тепла. Зачем оно мне одному? Я готов поделиться!

Мы лежим плотной кучкой в тени грот-паруса. Он - единственная наша защита. Плот вдет на "автопилоте" - с закрепленным веревочными растяжками рулем. Если он сдвигается на несколько градусов в сторону, солнечные лучи жадно нащупывают наши тела, радуясь, что еще из кого-то можно выпарить влагу. Тогда мы сжимаемся. Втягиваем освещенные участки тела внутрь укрытия, как улитки голову в раковину. Больше мы ничего сделать не можем. Жара - не холод. От мороза можно защититься, надев свитер, два или пять, разведя костер, до обалдения надуться горячим чаем, разогреться в движении или качать заледеневшими руками и ногами. В крайнем случае можно прижаться друг к другу, сложив вместе тепло своих тел.
От жары может спасти только одно - вода. Вода в любых ее проявлениях. Но ее-то у нас как раз и нет! Вернее, воды много - несколько миллионов литров, но воды морской, от которой толку, как от воспоминаний о жбане холодного кваса в домашнем погребе.
Будь у меня длинный, как у собаки, язык, я бы хоть вывалил его изо рта вниз, свесил до самой воды и дышал, тяжело раздувая бока. Но даже эта маленькая радость мне недоступна! Мой язычок, как прогорклый сухарь, застрял в основании глотки, уткнувшись в пересохшее нђбо. Если я шевелю им, создается впечатление, что затупившийся рашпиль скребет по точильному камню. Слюны нет! Ее просто не из чего вырабатывать!
- О-о-ох-о-хо! - как заведенная, через каждые три-четыре минуты жалостливо стонет Монахова. Кроме жары, ее снова одолевает морская болезнь. - О-ох-о!
- Не пыхти, и так тошно, - в свою очередь каждый раз просит ее Салифанов.
Сегодня он почти не шуткует. Только разок обозвал нас жабами, выброшенными на берег. Я, грешным делом, думал, адаптировались мы. Ведь сколько дней плыли - и ничего. А тут разом прихватило. Недаром, видно, черти грешников в аду жарят да варят, но нигде в холодильник не суют. Знают чертушки свое дело!
- Помню, в прошлом году на Приполярном Урале палатку не могли поставить. Веревки обледенели, не гнутся, пальчики, как сосульки, постукивают, - не к месту вспомнил Салифанов. - Ветерок, знай себе, дует, низовку тащит. Только палатку приподняли - она снегу полна. Ноги, как деревянные, холода уже не чувствуют, а впереди ночь...
- Ты как про тещины блины рассказываешь, - не выдержав, перебил Васеньев, передразнил: - Вот те сто грамм в рюмашечке. Вот самовар кипящий. Сплошные удовольствия.
- Ты бы хоть о самоварах помолчал. Сами как на сковородке, - запротестовала Войцева.
- Что ж мне, про эскимо трепаться?
Войцева не ответила. Тут она, конечно, права. Сидя на электрическом стуле, рассуждать об амперах и законах Ома как-то неприлично. Помолчали.
- Еще на два градуса поднялось, - поделился радостным известием Сергей, постучал по колбе термометра ногтем. - Может, примем по сто грамм для профилактики, - предложил он, красноречиво взглянув на бак с пресной водой.
- Тут сто не поможет, - возразил Валера. - тут и пять раз по сто не поможет.
Салифанов, конечно, приготовился возражать. Не мог же он за здорово живешь согласиться с Васеньевым. Но Валера, приподнявшись, отполз к корме.
- Окунусь, - известил он непонятно кого и, как был - в одежде, плюхнулся за борт.
Я потянулся за ним. Купались всего минут десять назад, но вода уже давным-давно улетучилась, оставив на одежде, коже, волосах белый слой выпаренных солей.
- Граждане, не заплывайте за буйки! - напомнил Сергей. - Не засоряйте своими утопшими телами водоемы! Соблюдайте правила организованного купания! Во избежание!.. - он многозначительно задрал палец вверх.
- Всенепременно примем к сведению, - в предложенном стиле ответил я, шаркнул ножкой и спиной опрокинулся в море. Вода расступилась, выскочила из-под меня двумя волнами и сомкнулась сверху. На секунду моему перегревшемуся организму даже стало холодно. Но только на секунду. Потом ему стало прохладно, потом хорошо, потом никак. Даже удовольствие, если оно часто и достается в больших дозах, становится наказанием.

Я всплыл, несколькими мощными гребками догнал плот, уцепился за кормовые трубы. Сергей лениво наблюдал за мной.
- Ты плаваешь, как брошенный в лужу червяк, - отметил он мои способности. Я не знал, как плавает брошенный в лужу червяк, и потому не знал - обижаться или нет. Решил просто не услышать произнесенной Сергеем фразы. Перевернулся на спину и, удерживаясь за плот руками, некоторое время полежал, распластавшись, на воде. Она обтекала меня, приятно щекоча кожу. В принципе в таком свободном болтании можно было находиться хоть пять часов кряду. И жара нипочем. Сцепились бы гирляндой, нырнули и полоскались за плотом в кильватер друг другу, как связка сосисок. Но, увы, любая мечта, когда пытаешься претворить ее в жизнь, обрастает кучей сложностей: то нельзя, это не получается, о том лучше вообще не заикаться! В результате от мечты остаются рожки да ножки.
Только что была красивая, гордая от собственного великолепия идея, глядь, уже вместо нее жалкий обрубок, который и выкинуть - грех не велик. Так и тут. Всем моя задумка хороша, кроме досадной мелочи - привести в жизнь ее не представляется возможным.
Во-первых, плот и так еле движется, а пять наших сложнорельефных тел, цепляющих воду, повысят сопротивление и, значит, уменьшат скорость не хуже средней величины плавучего якоря.
Далее, мы уже сейчас подозрительно напоминаем утопленников недельной выдержки: кожа от частого пребывания в воде размокла, кое-где сошла лохмотьями, а молодая саднит.
У меня своя беда. Вчера не уследил, сжег на солнце шею. Впредь - наука! Не рисуйся, не изображай из себя морского волка! Ходи в рубашке. Меньше почета, но больше здоровья. Тельняшка, которую я с огромным трудом раздобыл до плавания, воротника не имеет - шея голая. Результат виден невооруженным глазом. К вечеру пошли волдыри, полопались. Сегодня уже гнойные ранки. И если в них попадает морская вода с немалым количеством растворенных в ней солей, я испытываю далеко не самые приятные ощущения. Такие же болячки найдутся практически у всех. Сергей вообще почти не суется в воду, пожег себе ноги примусами. Вот и получается, противопоказана нам морская вода по всем пунктам. Была бы пресная, тогда моей задумке цены бы не было.
Но была бы она пресной, чего ради нам было бы постоянно в ней бултыхаться? Напился и потей себе в удовольствие. Вот такие пироги получаются! На том закончил я свои грустные размышления. Перевернулся на живот, вполз наполовину на плот, забултыхал в воде ногами, стараясь не сползти обратно.
Войцева на всякий случай выставила впереди себя руки, чтобы я ненароком не взгромоздился мокрым на спальники.
- А Васеньев утоп? - не очень расстраиваясь, спросил Салифанов.
Минут через десять я уже был сух и на совершенно законном основании смог взобраться на общее ложе. Растолкал локтями не в меру развалившихся Сергея и Татьяну, отвоевал себе "место под солнцем", точнее, местечко без солнца, что в нашем случае много важнее. Очки от попавшей на них морской соли покрылись непроницаемо белым налетом осевших солей. Я вытер их изнаночной стороной тельняшки. Прозрачней они не стали. Потер стекла о спальник, на котором лежал. Результат тот же, то есть - никакой. Все, что было на плоту, пропиталось морскими испарениями. И одежда, и одеяла, и рюкзаки, и еда были одинаково волглыми. Я перебирал, ворошил запасное белье, натыкался либо на влагу, либо на пленку солей.
- Да есть здесь хоть клочок сухой тряпки?! - вслух возмутился я, заскреб ногтями по линзам очков, сдирая соль. Надел. Видно стало лучше, но мешало бесконечное количество белых точек. Вновь окунул очки в воду. На пару минут зрение восстановилось. Но скоро от центра к оправе поползла молочная пелена, загустела, схватилась, как хороший цемент. Просто проклятие какое-то!
Можно было бы, конечно, промыть очки в пресной воде, но те несколько граммов, которые уйдут на это, мне никто не выделит, как бы я этого ни просил. И правильно сделают! Расходовать воду, которой у нас осталось не так много, на избавление от досадных мелочей быта было бы преступно.
- Монахова, дай бинт, - мало веря в успех, попросил я. При помощи свежевскрытого стерильного бинта от соли можно было очень быстро избавиться, в этом я однажды смог убедиться.

Но с любым предметом из аварийной аптечки Монахова расставалась, как нищий с последней полушкой.
- М-м-м, - замычала Наташа.
- Значит, можно? - в выгодную для себя сторону воспринял я столь невразумительный ответ, пододвинул чемоданчик с намалеванным на крышке красным крестом.
- М-м-м! - повторила Монахова и повернула, оторвав от спальника лицо, перекошенное мученической гримасой. Подробнее рассмотреть его я, к счастью, без очков не мог. Но общий смысл уловил. Монахова вытянула правую руку, слепо зашарила вокруг, наткнулась на аптечку, цепко ухватилась за ручку, притянула к себе. Внутри что-то захрустело. Со стоном Наташа наползла на чемодан сверху, телом перекрыв мне путь к бинтам. Она ничего даже не объяснила, но этого и не требовалось! Пришлось вставать, тянуться на цыпочках как можно выше по парусу, искать на нем более-менее сухое местечко, тереть о парусину свои злополучные стекляшки. Когда закончил свое занятие, впору было вновь лезть в воду, нагрелся, как каравай в печи.
Ох, жара! Хоть бы пот выделялся. Ветерок бы обдувал, холодил кожу. Насколько легче! Раньше, помню, удивлялся, зачем на жаре туркмены или таджики чай дуют, и не просто, а ведрами! С ума сойти! На градуснике за сорок, а они в ватный халат влезут, в котором запросто зиму можно в тундре пересидеть, он ведь больше телогрейку напоминает, в руки пиалу литра на полтора с чаем горячим, даже кипящим. Чтобы на языке пузыриться продолжал. Теперь, когда побывал в этих местах, сообразил. В чае - спасение! Клин клином выбивают, жару - жарой! Пьешь- потеешь, потеешь - охлаждаешься. Раньше пота стеснялся. Рубаха под мышками мокрая, дух крепенький, не всяким одеколоном забить можно. Неудобно, особенно на людях. И избавиться невозможно. Сильно я расстраивался, что плохо устроен человек. Честно признаю - ошибался.
Мечта сбылась - пота нет, но и радости тоже нет. Наверное, выполненное желание в радость только тогда, когда пришло вовремя. Снова улегся, от скуки стал смотреть в небо. Сегодня даже оно было предательски теплым А если подняться на пару сотен километров, там минус 273€. Это даже хуже, чем плюс пятьдесят
Итак - аутотренинг.
Я напрягся, пытаясь представить такой невозможный холод, но легче не стало. Облизал губы - поскреб туда-сюда деревянным мелкошершавым языком по потрескавшимся губам. Рад бы заплакать от жалости к самому себе - не могу, слезы давно пересохли, испарились и, мне кажется, оставили на глазах, как морская вода на очках, соль. Потому их постоянно режет, будто песка пригоршню сыпанули.
За гротом заворочался Валера, высунулся из-за мачты. "Худой-то какой стал, - вдруг заметил я. - Кошмар! Я наверняка не лучше. И это за несколько дней! Высушило солнце нас как карасей. Скоро можно будет о край стола стучать и с пивом хрумкать".
- Мужики, а тепловой удар - это как? - спросил неуверенно Валера.
- Головная боль, тошнота, рвота... - начал припоминать я.
- Частое задавание глупых вопросов, - вставил Сергей.
- Учащение пульса и дыхания, - завершил я перечисление.
Валера приложил указательный палец к запястью левой руки.
Шевеля губами, начал сосредоточенно считать.
- Почти сто пятьдесят, - удивился он.
Это было уже серьезно. Тепляк нам допускать было никак нельзя - отпаивать пострадавшего нечем.
- Валера, ныряй! - потребовал я. Валера состроил кислую физиономию. Купание его не привлекало.
- Татьяна подстрахуй, - подтолкнул я Войцеву. Татьяна проползла под гиком, потянула Валеру к воде. Тот слабо упирался, но шел. На всякий случай я проконтролировал свое состояние. Дыхание как у спринтера в конце дистанции. Пульс на руке вообще не прощупывается. Такое ощущение, что сердце не может протянуть через клапаны загустевшую, студенистообразную кровь, и она застыла, упершись в шершавые стенки аорт Пальцами правой руки я нащупал сонную артерию. Там кровь еще шевелилась, частыми, но очень слабыми толчками протискивалась к голове.

- Не меньше ста двадцати ударов, - определил я. Взглянул на воду, на безвольно плывущее по поверхности разомлевшее васеньевское тело. Дотянулся до воды, плеснул на лицо, смочил волосы. Тяжко! А до вечера еще о-о-х сколько. Неожиданно вспомнил Аральск. На второй или третий день пошли мы с Васеньевым в город искать битум, чтобы обмазать шверцы - защитить фанеру от воды. Пока от берега до города дотащились, сварились на солнце. Еле ноги передвигали. Забрели случайно на пакгауз. А там размораживали рефрижератор. Крепенькие мужички скалывали лед, сбрасывали его здоровенными кусками на землю. Так верите - нет, мы с полчаса с того места сойти не могли. Ледышки к голове прикладывали - отходили. Аж стонали от удовольствия. На обратном пути не удержались, в ведерко набросали и пока шли - нет-нет да присаживались на него. Глупо, конечно, со стороны выглядело, но жизнь облегчало.
Из воды, шумно отфыркиваясь, вылез Валера. На четвереньках, не обращая внимания на стекающие с одежды и волос струи воды, он пополз к мачте. Салифанов молча загнул угол одеяла, спасая его от намокания.
- Ты что? - удивился он.
Валера пододвинул к себе рюкзак с кухней, загремел внутри посудой. Он не находил, что требовалось, нервничал, рвал заевшую веревку, стягивающую горловину рюкзака. Наконец выудил алюминиевую кружку и, вытянувшись, зачерпнул забортную воду.
- Ильичев, дай. наполовину разбавить пресной, - с какой-то даже угрозой в голосе попросил он. Демонстративно поднес кружку к губам. - Из ужина вычтешь.
- Валера, ты не перегрелся? - спросил я, чтобы выиграть время; честно говоря, я растерялся
- Когда перегреюсь, будет поздно, - заверил Васеньев. - Можно? - махнул он кружкой на бак
Разрешить - это значило сегодняшний лимит чая урезать на двести граммов.
- Дождись ужина, - предложил я.
Наш ужин состоял из полукружки воды и сухарика
- Пусть попьет. У него же сейчас тепловой удар будет! - неуверенно поддержала Татьяна.
- Это еще бабушка надвое сказала! - жестко возразил Сергей. - Ильичев, если ты дашь ему воды, наступит анархия, - официальным тоном предупредил он меня.
- Валера, морская вода не утолит жажды, - стараясь быть убедительным, сказал я.
- Поэтому я прошу ее разбавить, - резонно ответил он.
- Это не поможет и даже вкус не изменит, - заметил Сергей.
- Плевать, Бомбар пил океанскую воду и не помер! - крикнул Валера и сделал глоток. Сморщился, сплюнул горечь. Пыл его заметно поостыл. Он стоял и смотрел на кружку. Прозрачная, чистая на вид вода прохладно плескалась, поблескивала на солнце. Это было издевательство. Хотелось пить эту воду, запрокинув голову, захлебываясь, огромными, частыми глотками, чтобы струйки стекали по подбородку и груди...
Но в ее голубой чистоте таилось предательство. Она была не просто соленой. Это бы еще полбеды. Можно и перетерпеть. Подумаешь - соль, а то мы не ели пересоленные супы и гарниры. Вода была горькая, как хина. Но и это было не самое страшное. Человек может притерпеться ко всему. То, чем вчера пренебрегал, брезгливо морща нос, уже через несколько дней может стать желанным деликатесом. Можно есть то, что противно, пить то, что мерзко. Это только вопрос времени. Недаром говорят, что голод не тетка, да и жажда, как мы смогли убедиться, далеко нам не родственница. На снисхождение рассчитывать не приходится. Нельзя пить эту воду потому, что в конечном итоге это ведет к гибели.
Человек, пьющий морскую воду, может быть, на какое-то время получает облегчение, но одновременно в его организме начинаются необратимые изменения. Избыточные соли выводятся организмом через почки Но чтобы удалить три грамма солей, поступивших со ста граммами морской воды, требуется израсходовать не менее ста пятидесяти миллилитров жидкости, то есть дополнительно к выпитой использовать еще пятьдесят миллилитров из резервов организма. Частые спутники употребления забортной воды: рвота, кишечные расстройства - стремительно усиливают обезвоживание.

В итоге - поражаются почки, желудок, кишечник, но в первую очередь страдает психика. Люди сходят с ума, становятся агрессивными, пытаются покончить жизнь самоубийством.
Я представил бушующего Васеньева, мечущегося по плоту, и мне стало не по себе.
- Валера! Остановись! - я попытался добавить в голос "железа".
Но услышал какое-то жалкое дребезжание, словно пинали по асфальту пустую консервную банку. Пересохшая глотка варьировала интонации произвольно Я закашлялся.
- Подохнешь! - коротко пугнул Салифанов.
- Бросьте стращать - это же не океан. Действительно, Арал - не океан, вода здесь много преснее, да и не случится ничего с кружки. Некоторые памятки даже разрешают первые три дня пить морскую воду, на треть разбавляя ее пресной. Но в данном случае страшен не факт, но дурной пример, который, как известно, заразителен. А как все начнут хлебать с моря? Мы и так уже супы разбавляем наполовину забортной. Вода у нас еще имеется, к чему торопить события? Думаю, сия чаша нас не минует, придется еще...
- Мужики, но ведь действительно невмоготу, - как-то даже жалобно объяснил Валера. Наверное, в первую очередь он уговаривал себя. - Я же только пол-литра.
Он зажмурился и большими глотками, как пьют противное лекарство, осушил кружку.
- Занюхать не требуется? - съязвил Салифанов. Валера не ответил, он разбирался в нахлынувших на него непривычных ощущениях.
- Пакость! - наконец заключил он. - Выдели хоть сахарок - горечь зажевать, - обратился он ко мне.
Я засомневался. Страдальчески перекошенная физиономия Валеры вызывала сочувствие.
- Хорош гусь! - вмешался Сергей. - Он будет дуть забортную воду, которой без счета, и закусывать общественным сахаром, которого всего ничего.
- Жмоты! - определил Васеньев.
Сергей пожал плечами.
"Может, тоже попробовать, - мелькнула безумная мысль. - Хоть горло смочить".
Я взглянул на море. Вода. Вода до самого горизонта плескалась, звонко шлепалась о камеры, манила. Солнце раскаленной сковородкой зависло на небосводе. Хилое облачко, величиной с носовой платок, недвижимо торчало над горизонтом. На дождь надежды не было. Рыбы, из которой можно было попытаться выдавить сок, чем хоть немного забить чувство жажды, мы никак не могли поймать. Рыбы в Арале не осталось из-за стремительного повышения солености воды. Наша расчетная суточная норма - полтора литра, может, и удерживала шаткий баланс водного обмена (потребил - выделил) в нейтральном положении, но от мук жажды не избавляла. Что это - полтора литра? Две поварешки супа и полкружки чая в обед, да еще по полкружке утром и вечером. Вот и вся пайка!
- Сорок четыре, - со злорадным удовольствием известил Сергей, взглянув на термометр.
"По-моему, ему доставляет какое-то извращенное удовольствие запугивать нас..."
И я еще дома имел глупость жаловаться на жару. Дома! Где холодильник, где два водопроводных крана, у которых достаточно повернуть барашек и польется толстая струя холодной пресной воды и будет течь и час, и два, и десять и не иссякнет... Я судорожно сглотнул слюну, вернее, попытался сглотнуть. Сухие стенки гортани шершаво соприкоснулись, на мгновение слепились, проскребли друг друга, как плотно сжатые наждачные бумаги. Проклятый зной! Наверное, хуже не может быть!

Глупец! Я опять торопил события. Разве мог я предположить, что два года спустя мне и десяти моим товарищам придется на велосипедах преодолевать полторы тысячи бездорожных километров, протянувшихся через четыре среднеазиатские пустыни, в самое жаркое время года - в июле! И когда в Каракумах столбец термометра дотянется до плюс пятидесяти одного градуса, а температура песка перевалит за плюс восемьдесят по Цельсию, когда воды останется совсем мало и не будет благодатной тени парусов, а только солнце, раскаленный песок и ветер, обжигающий слизистые и глаза, я буду вспоминать Арал почти как благо. Но тогда я этого не знал. И проклинал жару, хуже которой, как считал, ничего быть не может.

Глава 9

Я лежу на плоту, слушаю "Альпинист", и мне хорошо. Передают что-то о желудочных коликах. Доктор пугает слабохарактерных пациентов примерами несоблюдения
режима. Говорит он ровно и убедительно, но содержание мне безынтересно. Я слушаю приемник для общего фона. От его привычных уху звуков на душе становится как-то умиротворенней. Представляется дом, белый квадрат абонентного громкоговорителя на стене, и никуда не надо плыть... В моем животе бурно перевариваются крохи недавнего обеда. Желудок, занятый своими прямыми функциями, на некоторое время перестал напоминать о себе болями, сосанием под ложечкой. И от этого мне тоже комфортно.
И вдруг становится плохо. Да, вот прямо так, р-р-аз - и плохо. В единую секунду. Вначале я не могу понять, что происходит. Чего-то мне начинает недоставать или, наоборот, чего-то излишек. В общем, что-то изменилось. Но что? Море то же, я - тем более. Я слушаю себя и ничего не ощущаю. Я проверяю температуру тела и пульс, ощупываю живот. Я мысленно перетряхиваю весь свой организм от кожи на пятках до вставших дыбом волосков на макушке. Ни-че-го! Но этим, по отдельности здоровым органам: мышцам, кровеносным сосудам, костям, всему, чем напичкан я изнутри, - нехорошо. До такой степени нехорошо, что мне хочется вывернуться на левую сторону. Что за напасть?!
"Ты болеешь?" - спрашиваю я себя. И с абсолютной уверенностью отвечаю: "Да! - "Что у тебя болит?" - подражая мудрому детскому доктору, ласково интересуюсь я. И с полной уверенностью отвечаю: "Ничего!"
Что же это за болезнь, когда ничего не болит? Впору подозревать злостную симуляцию. Очень похоже - работать не могу. Объяснить почему - тем более. И все-таки перед лицом мудрых эскулапов я оправдываю себя. Это не симуляция. Не нужен мне больничный листок. Безнадежен рентген. Бессмысленно толкаться в очередях у лабораторных окошечек, пряча в зажатых кулаках подозрительного вида мензурки. Анализы ничего не покажут. Это - морская болезнь!
Я всегда думал, морская болезнь - это когда тошнит. Удивлялся, стоит ли делать из этого трагедию? Такое и на суше случается. И никто об этом не рассказывает в ужасающе черных тонах. Вернее, вообще об этом предпочитают не рассказывать.
А про морскую болезнь только спроси - разрисуют, не остановишь! И зачем, спрашивается, сваливать свои недуги на море? Ну переел ты, или еще что, проявил неумеренность, одним словом. Чем же море виновато? Случалось, и меня укачивало в автобусе. Конечно, неприятно, но и чего-то ужасающего в этом я не видел.
И в подтверждение моей теории поначалу на море все складывалось благополучно. Никаких болезненных изменений в организме не наблюдалось, разве только в аппетите прибавка. Но в конце вторых суток пластом легла Монахова. Только что сидела веселая, трепалась с Васеньевым, и вдруг - бац!
- Я пойду полежу, - говорит.
Мешком свалилась на одеяла и часа четыре не вставала, только изредка подползала к борту. Я был уверен, что она просто распустилась. С тошнотой справиться не может - смехота! Даже злился на нее. Попросишь что сделать, а она только голову приподнимет, глазами тупо поведет, уставится сквозь тебя и слова сказать не может. Шипит сквозь болезненно скривленные губы. Я спрашиваю:
- Живот у тебя болит?
- Нет, - головой мотает.
- Попробуй встать, - предлагаю.

Она опять головой мотает и обратно на одеяла плюхается. Подозрение меня взяло на этот странный недуг. Лежать может, спать может хоть десять часов кряду, а вахту стоять или, например, спальники выжать - нет. Хотел бы я так поболеть. Когда вечером перекус устроили - тогда еще продуктов было - ешь - не хочу, - Наташа вместо стола на четвереньках к борту переползла. И стало ее выворачивать - смотреть жутко. Мы за сухарь - она к воде свешивается. Я прошу мне добавки супа плеснуть, ее аж пополам перегибает. Не поешь нормально. У любого кусок поперек горла встанет, когда такое понаблюдаешь. Так она потом и утром ни крошки в рот не взяла. Лежала. Лицом в свитер уткнувшись. Плечами подергивала - то ли плачет, то ли стонет. Вот тогда у меня первые сомнения появились. Ну, можно часок-другой симульнуть, чтобы от какой-нибудь малоприятной работы отвертеться. Но лежать вот так сутками! Не есть, не пить! Я даже если дома с температурой под сорок валяюсь, и то отсутствием аппетита не страдаю. Нет-нет да остановочку у холодильника сделаю. И ничего, идет за милую душу. Болезнь болезнью, но обед - по расписанию! А тут почти сутки - ни крошки!
И вот и меня самого прихватило, да как! Я последние минуты своей вахты добивал. Время за полдень - самое пекло, а тени над рулевым нет. Сидишь, на собственной шкуре познаешь принципы горячего копчения. И, естественно, все недомогания относишь к солнцу. Самочувствие - хуже не придумать. В ушах шум, голова свинцом наливается, клонится к плечу, как колос к земле. Самое большое желание - принять горизонтальное положение, а там хоть трава не расти. Ну, думаю, пожаловал "теплячок" собственной персоной. Однако пульс, вместо того чтобы подскочить, едва до пятидесяти ударов в минуту дотягивает.
Значит, думаю, уже отхожу. Как говорится, кончен бал - погасли свечи. И эта мысль даже не беспокоит. Почему-то все равно. Только бы лечь. Хоть в гроб, лишь бы не шевелиться. Не видеть ничего, не слышать. В гроб даже предпочтительнее - темно, прохладно, покойно, сквознячки не беспокоят. Только самую малость жаль молодую свою жизнь. И от этого в уголках глаз пощипывает, вроде сейчас слеза набежит. Прямо библейская картинка из жизни святых великомучеников. Единственно, сладкоголосого пения не хватает. До руля мне уже, конечно, никакого дела нет. Сверять курс нет ни сил, ни желания. Куда плывем, зачем - это меня сейчас беспокоит меньше всего. Подошел Васеньев, удивился:
- Ты что как бледная поганка? Я попытался улыбнуться, но только головой в стороны качаю, как китайский болванчик, и мычу невнятно.
- Еще один сгорел на работе! Иди отлеживайся, бледнолицый, - пожалев, отпустил меня Валера. Перехватил румпель.
Я как сидел, так на бок и завалился, даже не пододвинулся. Валера хмыкнул, но тревожить меня не стал.
Отдышался я на мокрых рюкзаках с вещами, поднакопил силенок и отправился в далекий и очень нелегкий путь - пополз к спальникам.
Нет, я понимаю, вы сейчас недоверчиво ухмыляетесь. Травит, мол, парень очередную морскую байку, думает, на простачков напоролся. Но, ей-богу, грамма не преувеличиваю, наоборот, замалчиваю некоторые уж очень неприглядные подробности. Чего ради мне из себя Мюнхгаузена корчить? Полз я тогда и через каждые двадцать сантиметров отдыхал. Тело - просто как не свое... Ни рук, ни ног, какой-то мешок, набитый соломой, невозможно совершить самые простейшие действия.
Обычно как? Подумал - хочу взять то или то, например - весло, осознать еще не успел, а приказ по нервным цепочкам пробежал, зашевелил мышцы, глядь, рука уже делает, что ей положено. А тут говоришь себе - согну-ка я ногу в колене и в подробностях представляю, как это сделать. Потом с усилием посылаю к мышцам-исполнителям сигнал-приказ, который ползет среди сплетений мышц и нервных окончаний, как преклонного возраста кляча, впряженная в перегруженную повозку. Наконец приказ достигает места назначения, но дорога была длинная, и он, видно, забыл, зачем его посылали, или все перепутал. Я с удивлением гляжу на свою правую ногу, которая, вместо того чтобы согнуться в колене, лихо перебирает пальцами, будто ей предстоит сыграть на фортепиано сольный концерт. Приходится начинать все сначала. Так, с грехом пополам "всего-то" за четверть часа добираюсь до постели. Падаю лицом вниз, замираю. Все! Теперь меня не поднимет ничто: ни уговоры, ни угрозы, ни даже меры физического воздействия. Лежу и качаюсь. Вот набегает волна, плот вздрагивает, правым бортом ползет вверх. Кренится. Еще кренится. Взбирается на вершину гребня, замирает на мгновение. Опять кренится, но уже в противоположную сторону. Скользит, сползает по обратному склону волны вниз. Все быстрее, пока не натыкается на вновь набежавшую волну. И так без конца. Вверх, наклон влево, пауза, вниз, наклон вправо, вверх, наклон...

И вместе с плотом качаюсь я, повторяя все его броски и наклоны. Но плот состоит из металла, ему все равно. А я из живых клеток, которые тоже мотает из стороны в сторону, вверх-вниз, взбалтывая цитоплазмы, ядра и все прочее, что в них заключается, как в миксере.
Нет, надо как-то бороться! Пробую включить механизм самовнушения. Некоторые, изрядно замусоленные в руках многочисленных читателей книги утверждают, что аутотренинг совершает чудеса. Мне бы сейчас чудо не помешало.
- Мне хорошо! - категорически заявляю я и чувствую, как где-то в промежутке между сердцем и желудком появляется комок пустоты. - Мне совсем хорошо! - радостно всхлипываю я.
Пустота внутри меня разбухает, перекатывается от бока к боку, сжимает легкие, словно кто-то машинным насосом рывками высасывает из меня воздух. Я начинаю дышать мелко и прерывисто. Нет, это не тошнота. Было бы высшей несправедливостью обозвать эту садистски утонченную пытку привычно бытовым словом - тошнота.
- Командор, - издалека кричит Салифанов. - Что будем вскрывать на обед, тушенку или сгущенку?
Я немедленно во всех мерзких подробностях представляю открывающуюся консервную банку - белый слой застывшего жира, розовые волокна мяса. Я даже чувствую резкий запах еды. Комок тошноты стремительно разрастается, заполняет желудок, перехлестывается в пищевод, поднимается по нему, подкатывает к гортани. Мышца, спрятанная где-то у основания языка, начинает судорожно дергаться. На лбу и шее выступают капельки пота.
"Мне нельзя потеть", - пугаюсь я. Судорогой сводит шею. Я начинаю задыхаться. Сейчас меня вырвет, понимаю я. Зажимаю рот ладонью, пытаюсь совладать с собой, сглотнуть, загнать эти мерзкие ощущения обратно в желудок. Рвота усиливает обезвоживание. Мне никак нельзя... Путаясь в одеялах, скользя по материалу коленями, я вытягиваюсь на настиле головой к воде. По моему телу прокатывается волна судорог. Я открываю рот и на секунду отключаюсь. Желудочный сок и желчь горько стекают по губам. Я зачерпываю пригоршню воды, обтираю лицо. Теперь минут на пять мне полегчает - это я знаю наверняка. В мир возвращаются краски. Море становится синим, солнце - желтым, моя кожа - зеленой. Я сижу, перевожу дыхание. Я разбит. Можно подумать, пробежал марафонскую дистанцию.
- Тошнотики? - сочувственно интересуется Салифанов.
Я безнадежно машу рукой.
- Обедать будешь?
Я испуганно округляю глаза. К горлу подкатывает тошнота.
- Значит, не будешь, - Салифанов удовлетворен. - Ильичевская пайка переходит мне, - извещает он общество.
- Поделим на всех, - возражает Васеньев. Но я уже не прислушиваюсь к их препирательствам. Я снова чувствую, как плот, резко накренясь, вскидывается бортом вверх. Меня клонит к настилу.
"Началось", - с тоской думаю я и погружаюсь в липкую муть морской болезни.

Глава 10

Мечты - не бухгалтерский отчет, можно дать полную волю своему воображению, отпустить поводья реальности, и пусть несет куда вздумается по пышной ниве желания.
Я лежу и мечтаю о самом-самом. А самое-самое - это всегда то, чего в данный момент мы лишены. Мои мечты пытаются взлететь на крыльях неуемной фантазии, но на ногах чугунными гирями висят сиюминутные заботы бренного тела.
О чем я мечтаю? Честное слово, я вас разочарую. Мои мечты мало напоминают страницы сказок "Тысячи и одной ночи". Мой потолок на сегодня - это кусок твердой, некачающейся поверхности. Все равно, что это будет - лесная поляна, возлюбленный домашний диван или кусок грязного галечного пляжа. Мне все подойдет, только бы она не моталась подо мной, как галопирующий конь под всадником.
Я рисую в воображении роскошный бетонный монолит. Я прикидываю на глазок его тысячетонную тяжесть. С вожделением взбираюсь на шершавую, нагретую солнцем каменистую поверхность, вытягиваю ноги. Абсолютная неподвижность! Что может быть лучше? Единственно, что меня огорчает, это сознание, что монолит покоится на Земле, а Земля, увы, покоя не знает. Она несется вокруг солнца и при этом еще крутится, как волчок вокруг собственной оси. И, мне кажется, своим измученным вестибулярным аппаратом я воспринимаю даже это движение. Что же тогда неподвижно? Я копаюсь в закоулках памяти, перебираю обрывки знаний, почерпнутых из школьного курса физики, географии и астрономии. Неподвижности не существует! Все ползает, вертится, летит. Саму пустоту раскачивают и искривляют какие-то магнитные силы.

Даже в мечте мне не укрыться от изматывающей душу болтанки. Когда-то, в глубоком детстве, я орал во всю силу неразвившихся легких, стучал ножками по асфальту, указывая пухлым пальчиком на качели-лодочки в ПКиО. Я требовал удовольствия. И умудрялся добиваться своего. Меня подсаживали на деревянную скамеечку и качали вверх-вниз, и я довольно хихикал, словно мне в рот засунули шоколадную конфетку.
Теперь, мне кажется, я накачался на пять поколений вперед. Весь мой генный аппарат пропитан отвращением к качелям. Я представляю, как мои малолетние потомки с наслаждением выкорчевывают во дворе детскую карусель, выражая тем самым отвращение к морской болезни, заработанное их далеким предком в просторах Аральского моря. Стоп! Кажется, я домечтался до пропаганды вандализма.
- Ильичев, к заступлению! - вовремя возвращает меня к действительности голос Войцевой.
С такими зловредными мечтами и расставаться не жаль.
- Можно через пять минут? - выторговываю я передышку, быстро оценив обстановку.
Со слабым полом договориться легче.
"Где пять, там и десять", - думаю я про себя и не особо тороплюсь.
Начинаю морально подготавливаться к подъему. Самое страшное - оторвать голову от настила. Чем выше ее задерешь, тем больше будет амплитуда раскачки. Тут она и навалится, притихшая было морская болезнь.
- Раз-два-три! - командую я себе и со всеми возможными предосторожностями поднимаюсь.
Секунду, напрягая шею, держу голову на весу. Вроде ничего. Успеваю заметить пенные барашки на воде. Пока я валялся - не почувствовал изменений в погоде. Правда, во время приступа можно и конец света просмотреть. Делаю несколько глубоких вдохов и, ухватившись за мачтовую растяжку, встаю на колени. Ветер упруго упирается мне в грудь. Окреп он заметно. Море вспыхивает белыми бурунами до самого горизонта. Да и волны подросли метра на полтора.
- Давно так? - спрашиваю.
- Три часа, - равнодушно отвечает Салифанов. Внутри меня, как потревоженная во сне собака, угрожающе шевелится новый приступ морской болезни. Теперь главное - не поддаться. Сдавшихся качка доводит до состояния полной прострации, тогда по активности человек напоминает труп и, естественно, никакие вахты нести не может. Я, торопясь, перебираюсь на корму, перехватываю у Татьяны румпель, надеваю спасжилет. На часах 20.50.
- Ни пуха! - желает на прощанье Войцева.
- Пошла к черту! - суеверно чертыхаюсь я. От ближайшего берега нас отделяет сто двадцать километров.
Сразу после девяти часов солнце валится за горизонт. Сумерки наползают со всех сторон, густеют, как остывающий кисель. Темнота становится физически ощутимой. Мне кажется, ее можно пощупать, сжать в кулаке, и тогда она поползет черным желе между пальцев. Пытаюсь отыскать Полярную звезду. Но не могу выделить даже Большую Медведицу. Северная часть неба плотно занавешена тучами. Такого здесь нам еще наблюдать не приходилось. За все плавание мы видели только один дождь. Именно видели, потому что дождевые капли высыхали на лету, не достигая нас. Я дотягиваюсь до барометра. Давление упало на тридцать миллиметров ртутного столба. Еще знать бы, хорошо это или плохо!
- Давление упало на тридцать миллиметров. Это опасно? - спрашиваю я у Монаховой.
Она учится на географическом факультете педагогического института и по идее должна разбираться в метеорологии.
- А солнце куда садилось? - спрашивает она.
- Как куда? - не понимаю я вопроса.

- Ну, в тучу или за чистый горизонт?
- Вроде за чистый, - припоминаю я.
- Значит, ветра не будет, - успокаивает меня Наташа.
- Как не будет, он уже есть! - продолжаю тревожиться я.
- Значит, стихнет, - меланхолично утверждает Монахова.
Больше ничего от нее добиться я не могу. На всякий случай стучу ногтем пальца по барометру. Стрелка дергается и отклоняется еще на несколько миллиметров вправо. Откладываю прибор в сторону. На душе тревожно. Рассуждения Монаховой успокоили меня так же, как успокаивают больного, сидящего в зубоврачебном кресле, уверения в полной безболезненности бормашинки. И хотелось бы верить, да не получается. Но предчувствия к делу не подошьешь.
- Будем считать, что ветер идет на убыль, - говорю я себе, "сажу" на переднюю растяжку звезду, сверяю курс и начинаю исправно рулить.
Если звезда уходит вправо от растяжки, я поворачиваю плот влево, если влево - возвращаю назад. Технология простейшая. Надо только не забыть раз в тридцать минут уточнять курс. Небесная сфера в час сдвигается на пятнадцать градусов, за ночь может набежать изрядная сумма.
Провожу в уме экспресс-анализ. Итак, чего я боюсь? Моря? Это слишком общее. Море было и день назад, и три, и неделю. И все это время я его равномерно боялся. Отчего сегодня такой всплеск эмоций? Будет шторм? С чего я взял? Из-за показаний барометра? Но тридцать миллиметров - это действительно немного. Усиления волнения? Но иначе и быть не может, мы же вышли в открытое море. Здесь и глубины, и расстояния в сравнении с заливом увеличились на порядок. Тучи? Это уже объективно существующая реальность. Вон она. Но туча в первую очередь несет осадки, шторм много реже.
А дождь для нас - благо, это же пресная вода! Только успевай расстилать под струи тряпки и отжимать их в бак. Получается, я опасаюсь собственных страхов! Это в высшей степени неразумно.
- Ну что, полегчало? - с издевкой спрашиваю я себя. - Вроде да. Все говорит за то, что ночь будет спокойной.
И все-таки, хочу я того или нет, настороженность не отпускает.
Через час словно непроницаемая сфера накрыла море, не просачивается ни огонька. О нашем местоположении можно догадаться только по слуху. Затянувшаяся пауза начала утомлять. Антракт хорош в театре, где буфет разделяет одно удовольствие пополам. Здесь неопределенность томит. Неизвестно, что будут давать во втором действии - фарс или трагедию. Пусть хоть ураган, только быстрее, торопил я события. Зыбь не утихала, продолжая ожесточенно наскакивать на плот. Тошнота то подкатывала к горлу, то стекала обратно в желудок. Пока мне удавалось справляться.
Приемник отбил полночь. Моей вахты оставалось два часа.
"Может, сбросить паруса и до утра лечь в дрейф?" - подумал я.
Но почти сразу же с севера мягко дохнуло теплым воздухом. Я даже на секунду перестал дышать, боясь спугнуть порыв. Снова вздохнуло, шевельнуло волосы у меня на голове, охладило губы и задуло хоть не сильно, но ровно. Плот, почуяв ветер, зашевелил парусами, зарыскал носом по сторонам, отыскивая утерянное направление. Румпель приятно вдавился в ладонь. Схлынуло напряжение. Захотелось петь и вообще заниматься всякими глупостями.
- Курс - зюйд, - негромко скомандовал я, но потом, вспомнив про восточный дрейф, взял поправку: - Курс зюйд-зюйд-вест! Так держать!
Плот набирал ход. Руль уже было трудно удерживать неподвижно. Ветер продолжал наращивать силу.
"Больше бы не надо, - забеспокоился я. - В самый раз идем - узла два в час. Куда нам больше!"
Но у стихии были свои, не понятные мне резоны.

- Хватит, дружок, - пытался я решить дело мирно. Но ветер еще наддал. Где-то в эту минуту далеко над материковыми просторами закрутился, набирая скорость, шальной циклон или антициклон. Честно говоря, разницы в них я не вижу. Может, они в разные стороны крутятся? Задел нас краешком своей спирали и, разгоняя, пытается сдернуть плот с курса, вовлечь в свой сумасшедший хоровод...
Мотать теперь стало беспорядочно. Справа накатывала полутораметровая плавная мертвая зыбь, в корму часто и злобно долбились мелкие молодые волны, доставая брызгами чуть не до мачты. Разбуженная команда зашевелилась, растянула полиэтилен.
- Что происходит? - сдержанно поинтересовался Салифанов.
- Пока ничего, - довольно весело ответил я.
- Будет чего - сразу буди, бодрячок! - предупредил Сергей.
Это он, конечно, прихвастнул. Уснуть в такую погоду мог только человек, совершенно не имеющий нервов.
Час спустя ветер сломал направление волн, стал загонять зыбь с кормы, но это было к лучшему. В продольной оси плот в два раза длиннее. Ход смягчился, управление упростилось. Настроение снова пошло в гору. В эту ночь оно прыгало как стрелка барометра - от "ясно" к "переменно" и обратно. Я реагировал на любые изменения в погоде лучше всякого метеорологического прибора. К двум часам море разыгралось не на шутку. Со всех сторон ухали и шипели обгонявшие нас волны. Вахта кончалась, я имел полное право лечь спать. Но, представив, как придется лежать, напрягаясь, вздрагивая от каждого незнакомого звука, я решил протянуть службу еще пару часиков.
Рулил я уже давно стоя, крепко упершись широко расставленными ногами в настил. На груди у меня болтался фонарик, которым я беспрерывно подсвечивал лежащий далеко внизу компас. Курс выдерживал очень приблизительно. Стрелку было невозможно поймать на нулевой отметке. Я ограничивался тем, что старался сделать ее качания в каждую сторону равнозначными. Работать приходилось напряженно, почти не отвлекаясь. В какой-то момент я уловил краем уха сквозь шумы, которые уже воспринимались привычным фоном, незнакомый свистящий звук. Неужели они, мои товарищи, настолько чувствуют себя в безопасности, что хором беззаботно насвистывают попурри, составленное из популярных шлягеров? Они что, в уме повредились?! Я прислушался, пытаясь из многообразия звуков выделить заинтересовавший меня. Но он совершенно не напоминает музыку. Он постоянен в тональности и идет откуда-то сбоку и сверху. Неужели это ветер? Я вслушиваюсь снова и снова. Да. Сомнений быть не может, это ветер, цепляясь за растяжки мачты, свистит свою жутковатую песню. Значит, шторм продолжает усиливаться? Я сказал шторм? Ну вот, я и определил происходящее. Слово произнесено! Теперь я совершенно уверен - это шторм!
От холода - ведь я стоял мокрым на ветру - по моей спине болезненно поползли мурашки. Я ясно осознал, что мы находимся в открытом море. Не на реке, где до берега рукой подать, не на озере - в море! Раньше я это осознавал, теперь почувствовал кожей. Тащит нас ветром в самую середочку. Со всех сторон по полторы сотни километров. Вода - на север, на запад, на юг и восток, а мы в центре. Сто пятьдесят километров - это даже поездом три часа, пешком четыре-пять суток, а вплавь? Я даже ухмыльнулся. Далеко мы уплывем. Десять метров вся дистанция и - пожалуйста - дно, остановка конечная.
Люди Ла-Манш переплывают, о них газеты трубят. Как же, сенсация! А сколько километров Ла-Манш? Тридцать, не больше. А здесь полтораста! И помощи ждать не приходится. Рации у нас нет, SOS не крикнешь. Да если бы и была, при нашей системе навигации что мы можем сообщить? Мы тонем где-то здесь, в Аральском море. Смешно! "Однако что-то я совсем нюни распустил, - одернул я себя. - Ничего еще не произошло, а я отходную завел".
Плот надежен, сколько раз его просчитывали и испытывали. А тонут, случается, и сверхсовременнейшие океанские суда, напичканные радио- и навигационным оборудованием. Тут как повезет. А я в своем везении еще не разуверился. Подумаешь, ветер свистит. Пусть! Конечно, пренеприятно, но лучше противная песенка ветра, чем умиротворенное безмолвие морских глубин. Ну вот, я и к новому факту риска привык.
- "Будет буря - мы поспорим, - забубнил я про себя и вновь сначала: - Будет буря..." Пусть будет, - показушно расхрабрился я. И тут услышал гул. Он не перекрыл, он как-то странно оттеснил все звуки. Что это? Гул на мгновение ослаб и вновь набрал силу. Теперь он уже заглушал все.

В море остались только мы и этот тяжелый нарастающий рокот. Звук поразительно напоминал рев моторов реактивного самолета.
"Откуда здесь самолет? - глупо подумал я. - Может, военные учения?"
Я зашарил глазами по темноте, стараясь различить бортовые огни самолета. Я даже не подумал о том, что самолета здесь, на такой высоте, быть не может. Мой разум мыслил прямолинейно. Я слышал рев реактивных турбин, ничем другим это быть не могло, и, естественно, искал самолет. Звук забирал все выше, и я уже не думал, не боялся, а парализованно ждал, что произойдет. В эту секунду я был способен только пассивно наблюдать. Время сломало естественный ход. Я до сих пор удивляюсь, как много я успел в эти короткие мгновения. Словно фотография, происходящее отпечаталось в моем мозгу. Я могу рассматривать ее не спеша, во всех подробностях. Вот замершая стрелка компаса, высвеченная ярким столбом света, падающего с отражателя фонаря. Сам свет неподвижный, застывший, существующий как предмет. Фонарик, остановившийся в высшей точке подъема, на раскачивающемся шнуре. Моя правая рука с растопыренными пальцами, висящая в воздухе. Вздыбившийся бугром полиэтилен. Высунувшаяся голова с испуганно расширившимися глазами и рука, бестолково вскинутая вверх. И где-то, в самом дальнем углу пространства, попадающего в поле зрения, широкая белая полоса, надвигающаяся на плот. Нет, не надвигающаяся - поднимающаяся.
Волна, растянувшаяся в длину на добрых семьдесят метров, поднявшись на дыбы, зависла над нами. Наверное, днем все бы выглядело не так страшно. Исчез бы эффект неожиданности. Можно было бы увидеть, успеть реально оценить угрозу, принять надлежащие меры. А главное, было бы время прийти в себя.
А тут вдруг из абсолютной темноты на нас выдвигается трехметровый водяной вал. И именно в тот момент, когда крутизна волны достигает состояния неустойчивости равновесия, вздыбившийся гребень, подламываясь под собственной тяжестью, рушится вниз. Избежать удара невозможно.
Я успел выйти из оцепенения и ясно представить, как сейчас нас накроет сверху, притопит корму, ударит всей массой по задравшемуся носу, сорвет, сбросит в воду меня и моих товарищей, закутанных в полиэтилен, поставит на попа, перевернет плот и пойдет все это - людей, трубы, баллоны, вещи - крутить в ревущем водовороте, сталкивая и перемешивая друг с другом.
Я услышал со стороны напряженный крик: "Береги-и-ись!" - и даже не понял, что кричал сам. Только отметил, что кто-то кричит. Еще я успел сделать несколько судорожных гребков рулем, пытаясь поставить плот перпендикулярно волне. Увидев в двух метрах от себя ревущий бурун, инстинктивно зажмурился. Десятки тонн воды падали на меня. Вцепившись в румпель, я не сознанием даже, а всем телом ждал удара. Рев больно вдавился в пленку барабанных перепонок, достиг предела. Корма плота резко дернулась вверх, настил ударил в ноги так, что я присел. Плот мелко задрожал, принимая на себя напор воды, накренился, но выровнялся, пробкой выскочил на поверхность. Гребень упруго ударился о мои колени, надавил, сорвал ноги с настила, потащил. Я судорожно зацепился за какие-то трубы, попытался вздохнуть, но в рот и нос хлынула вода.
"Все! Конец!" - секундно испугался я.
Вода схлынула. Легкие нащупали спасительный воздух.
Из вороха полиэтилена и одеял, путаясь, отбрасывая ногами, разрывая все, что мешало движению, лез Васеньев.
- Руль! - орал он. - Руль держи!
На четвереньках он успел добежать до румпеля и тремя мощными гребками развернул плот кормой к новой, появившейся из тьмы волне. Нас снова накрыло, но это уже было не страшно.
- Жив, рулила? - весело заржал Салифанов, пробегая мимо меня на помощь Валере. Вода уходила сквозь настил.
Вокруг валялись сорванные волной вещи. Сергей торопливо собирал их и совал под себя, весом тела прижимая к плоту. Войцева расшнуровывала горловину свободного рюкзака.
Сплевывая воду, я осматривался. На моей шее бестолково мотался из стороны в сторону фонарик, гоняя вокруг сноп света. Последствия столкновения с волной были меньше, чем можно было ожидать. Пока обнаружилось отсутствие одного рюкзака и двух камер, лежавших на корме. Подробный осмотр и подсчет можно было провести не раньше утра.

- Стаксель сошел! - крикнула с носа плота Монахова. Она вытягивала из воды смытый спальник.
Опять стаксель, что он нам покоя не дает! На этот раз лопнул фал в верхнем углу. Парус упал очень удачно, зацепился за каркас. Не меньше трети его полоскалось за бортом. Я попытался дернуть стаксель на себя, но сил моих явно не хватало. Парус был двойной. Вернее, вначале он был обыкновенный, сшитый в один слой, но потом мы усилили его вторым полотнищем. Сейчас между сшитыми полосами огромными пузырями собралась вода. Чертыхаясь, я тянул стаксель на себя. Вода медленно уходила сквозь швы и мелкие отверстия. Достаточно было немного ослабить усилия - и парус стаскивало обратно. Создавалось впечатление, что кто-то не менее сильный, чем я, по ту сторону поверхности моря натужно тянет парус к себе.
Но все же я оказался сильнее своего подводного конкурента. Я втащил стаксель на плот, наблюдая, как остатки воды - ведра три - струями стекают в море. Скрутив парус в жгут, я зажал верхний угол в зубах и стал карабкаться на мачту. Намокший материал весил не меньше пуда. Конечно, логичнее было привязать к парусу кусок веревки, взобраться вверх и, продернув фал через трубу, вытянуть его на место. Но все умные решения обычно страдают одним недостатком - они приходят слишком поздно.
Первая перекладина далась довольно легко. Два метра - не высота. Со вторыми двумя метрами дело обстояло сложнее. Руками я дотянулся до поперечной перекладины. Был бы налегке, минутное дело подтянуть туловище и выжаться на руках. Но с парусом... Чем выше я подтягивался вверх, тем сильнее парус тянул вниз мою голову. Я предпринимал самые невероятные попытки, пытаясь взобраться выше. Я извивался среди мачтовых труб, как червяк, пытаясь зацепиться за гладкий металл всем, чем можно. Наконец я вполз на вторую перекладину. Но меня еще ожидала третья! Ее я осилил на удивление быстро, видно, уже появился определенный опыт.
Наверху мотало, как в вагончике аттракциона "Американские горки". Моих сил едва хватало, чтобы не свалиться вниз. Амплитуда раскачки составляла не меньше двух метров. Метр вперед, метр назад. И еще мелкие рывки вправо-влево.
Я обвил ногами и руками трубы, как лиана ствол дерева. Держаться с грехом пополам я мог, но мне же еще надо было привязывать парус! Чем? У меня даже зубы задействованы! Минут десять я болтался на топе мачты, как адмиральский вымпел, соображая, что можно предпринять. Мои челюсти уже болели от того, что приходилось держать зубы стиснутыми. Наконец я уловил в качке некоторую закономерность.
После серии резких бросков мачта застывала в некотором подобии покоя. Эти секунды я мог использовать. Выждав нужный момент, я оторвал правую руку от мачты, быстро захлестнул вокруг топа капроновый конец, напрягая мышцы шеи, подтянул парус. Теперь мне оставалось второй рукой перехватить конец веревки и затянуть узел. Какое-то время мне предстояло висеть на одних ногах. Ах как жаль, что наш обезьяний предок не оставил нам в наследство хвост, которым можно было обвить трубы, получив таким образом дополнительную опору. Нет, кое в чем природа дала промашку. Я разжимаю пальцы левой руки и лихорадочно кручу петли на веревке. Узел, как назло, не получается. Так всегда бывает, когда надо что-то сделать спешно. Я слышу нарастающий гул волны, затягиваю прямой узел, но тут, как специально, распутавшийся стаксель ловит порыв, распахивается под ветер и выдувается пузырем. Меня дергает вперед, я слышу, как хрустят мои челюсти. Я имею реальную возможность оставить все свои тридцать два зуба на парусе.
- Отпусти парус! - кричит кто-то снизу.
Но разжать челюсти я тоже боюсь. Пока они плотно сжаты, нагрузка на зубы распределяется равномерно, а чуть ослабь хватку, они вылетят по одному, как горошины из вылущенного стручка. Мне их жаль. Я к ним привык за последние двадцать лет. К тому же, как назло, перед самым плаванием в моем рту изрядно пошуровали стоматологи. За что же я страдал, спрашивается? Месяца пломбы не проносил. Нет, думаю, шалишь! Я со своей красотой запросто так не расстанусь! Лучше пусть всю челюсть выносит. Челюсть разом легче заменить, чем тридцать два зуба по одному вставлять.
Хорошо, кто-то догадался помочь мне, замотал парус вокруг оси. Перехватился я, затянул узлы. Зубы расцепил, и кажется, что все они теперь вперед смотрят, как поваленный штакетник. Даже пальцем проверил. Нет, нормально стоят, как всегда, только десны саднит очень, и шея как не своя - мышцы потянул, теперь любой поворот головы болью отдается. Вниз спустился - Монахова прицепилась.

- Улыбнись, - говорит.
Нашла время подначивать! Я головой мотаю и тут же от боли в шее скрючиваюсь. Монахова меня пальцами за подбородок хватает и серьезно требует:
- Улыбайся.
Ну, я ей обаятельно так, как Бельмондо, до мочек ушей оскалился. А она, вместо того чтобы сомлеть от такой очаровательной улыбки, мне в рот ватку сует. По деснам провела, ватку развернула, к глазам поднесла.
- Все нормально, - говорит, повернулась и пошла. Я за ней. Васеньев меня увидел, кричит:
- Андрюха, хватит лыбиться, кино уже сняли! Я спохватился, рот закрыл. До постели доплелся, начал одеяла расправлять. На то, что они мокрые, внимания не обратил. Лег и понял, что даже на бок перевернуться сил не осталось, последние на борьбу с парусом израсходовал.
Море грозно ухает, но у меня апатия наступила - я свое отстоял, пусть теперь другие нервничают. Скоро под бок ко мне подкатился Валера.
- Нормально, кеп, - зашипел он, - до утра Салифанов вахту тянет, потом мои три часа. Я не отреагировал.
- Слышь! - толкнул меня в бок Валера. Его распирало веселое оживление. Я продолжал молчать.
- Ильичев, не делай вид, что уснул. Когда ты спишь, это за пятьсот метров слышно, - не поверил моей неподвижности Васеньев.
"Неужели храплю?" - удивился я про себя.
- Слушай, а лихо ты на мачте болтался, как шимпанзе, честное слово! - похвалил меня Васеньев.
- Валера, я устал, - пожаловался я.
- Спи, спи, - любовно похлопал меня Валера по щеке, - заслужил.
В это время плот неожиданно дернулся и на все увеличивающейся скорости заскользил боком по волне. Так спускаются горнолыжники, чтобы из-под окантовки лыж фонтаном выплескивал искрящийся снег. Заревел близкий гребень. Что там происходит? Почему мы не разворачиваемся?
- Что случилось? - почти слово в слово повторил мою мысль вслух Валера.
Он быстро сел и завертел, как перископом, головой во все стороны. Я тоже хотел приподняться, но секунду промедлил, раздумывая - "окупятся" ли затраченные на вставание силы. На этот раз замедленная реакция меня спасла. Я успел только отлепить голову от рюкзаков, когда плот в повороте достиг точки, где плоскость потока ветра совпала с плоскостью парусов. Движение продолжалось только благодаря скатыванию с горки волны. Грот обвис, заполоскал туда-сюда, словно раздумывая, какой стороной взять ветер. Качнулся вправо, пододвинулся. Восемь квадратных метров парусины, словно плотина, встали поперек ветрового течения. Сейчас парус ничто не удерживало. Свободно болтающийся шкот змеей запрыгал по настилу. Парус, все убыстряя разгон, понесся к центру плота. Валера, почуяв опасность, начал поворачивать голову. Они неумолимо сближались - васеньевский череп и тридцатимиллиметровый дюралевый гик, подвязанный к парусу снизу. Все это продолжалось десятые доли секунды. Валера завершил поворот и в двадцати сантиметрах от своих глаз увидел надвигающуюся стену паруса. Испугаться он не успел. Труба гика с разгона впечаталась в его лоб. Раздался хруст, словно невдалеке разломили толстую сухую ветку. Валера без вскрика рухнул навзничь. Парус тяжело и бесшумно прошел в нескольких сантиметрах от моей головы, даже волосы шевельнулись на макушке. Шкот стравил последние сантиметры, рывком натянулся. Каркас плота дрогнул. В парусном спорте все происшедшее называлось бы "сменой галса".
Но обычно эта операция не имеет таких разрушительных последствий. Я наклонился над распростертым телом Васеньева, возле которого хлопотали Наташа и Татьяна. После увиденного я предполагал обнаружить две симметричные половинки васеньевской головы, расколовшейся от удара, как высохший грецкий орех. Но голова была одна. Валера лежал с выражением крайнего изумления на лице и быстро-быстро вертел во все стороны глазами. Причем, как мне показалось, один зрачок бегал по часовой стрелке, а другой - против. На лбу его бугром вздувался синяк.

- Валера, ты жив? - осторожно тронул я его за плечо, хотя наличие жизни в нем сомнений не вызывало.
Васеньев остановил бегающие зрачки на моем озабоченном лице и расплылся в совершенно идиотской ухмылке. Я даже испугался за его рассудок. Не придется ли по приезде домой Валере переводиться со второго курса института в подготовительный класс школы для слабоумных детей.
- Здорово трахнуло, - доверительно поделился со мной Валера.
Осторожно, двумя пальцами пощупал продолжающую расти шишку. Потом взглянул на парус, пытаясь удостовериться, не осталось ли на гике вмятины. Похоже, он отделался легкой контузией. Монахова опустила приготовленный к работе шприц. Чем мог помочь шприц при сотрясении мозга, мне лично непонятно.
- Здорово врезало! - зачем-то еще раз повторил Валера и хихикнул.
- Броня крепка... - негромко пропел Салифанов и выразительно постучал себя согнутым пальцем по лбу.
- Ты что такие виражи закладываешь? - запоздало удивился я.
- Стихия, - сослался на природный фактор Сергей. Валерино оживление прошло - лежал он тихо, вопросов не задавал и вообще ни одного слова больше не произнес до самого утра.
Еще полчаса я ворочался на неуютной постели. Сон не шел. Я слушал бушующее море, вспоминал события прошедших суток. Удивлялся. Совсем недавно был готов переправиться посредством все того же моря в мир иной. А сейчас расслабленно размышляю о том, сколько мы сможем намотать при такой силе ветра за ночь. И не боюсь! Истинно, человек может привыкнуть ко всему. Шторм для меня стал привычным окружением. Конечно, любое происшествие, просто непонятный звук немедленно выведут из равновесия мой душевный покой. Но в целом я чувствую себя ничуть не хуже, чем, скажем, дома. Да и риску подвергаюсь не намного больше, чем при переходе дороги. Просто здесь опасность менее привычная, с изрядной долей экзотики. Но и с ней, оказывается, пообвыкся. Если так пойдет дальше еще с месяц, я, наверное, научусь шарахаться от автомобилей.
Вспомнил перекресток недалеко от своего дома. Вереницы облепленных грязью "КрАЗов", "МАЗов" и "ЗИЛов". Нетерпение шоферов, газующих у светофоров. Испуганные перебежки одиноких пешеходов перед "парящими" радиаторами автомашин. Сизые выхлопы отработанных газов, сливающихся в удушливое облако... Уже отвык. Вижу как со стороны. Вроде и не я прожил всю жизнь под аккомпанемент рычащих моторов и скрипящих тормозов. Но и с морем до конца еще не сжился...
Так в раздумьях и уснул. Незаметно, спокойно. Явь перешла в сон, а где эта граница, я и не почувствовал.

Глава 11

Проснулся от солнца. Одеяло сползло, и яркий луч света уперся в лицо. На закрытых веках заиграли радужные круги. Я открыл глаза и тут же снова зажмурился.
- Ты правее смотри, - услышал я голос Васеньева. Вернее, услышал раньше, но осознал, кто и что говорит, только сейчас.
- Видишь, там тоже обрыв.
- Может, мыс, и мы его дальнюю сторону не видим, - возразил Сергей.
Я открыл глаза, приподнялся на локте. Солнце взошло недавно, и под его косо направленными лучами ясно просматривался далекий берег.
- Вы что раньше не разбудили? - справедливо возмутился я.
- Сами только что заметили, - сказал, как от назойливой мухи отмахнулся, Сергей.
- Ты вовремя проснулся, - напротив, обрадовался моему пробуждению Валера. - Вон берег, видишь? Справа обрыв. Так?
- Обрыв, - согласился я.
- А песчаную полосу различаешь?

Я видел только море. Но в указанном месте линия горизонта была устойчива, не мельтешила в глазах, как обычно. Действительно там берег или мель, где волне не разгуляться? Или я вижу то, что хочу видеть?
- Вроде есть, - неуверенно сказал я.
- Что есть? - встрепенулся Валера, но тут же махнул на меня рукой, обнаружив на моем носу очки. - Я же забыл, ты тоже слепенький! Татьяна, глянь! - попросил он.
Войцева в нашей команде занимала второе после Васеньева место по зоркости.
- Нет, там море, - уверенно заявила Войцева.
- Значит, это остров Барса-Кельмес! - поставил точку Валера.
- Барсак мы еще вчера должны были миновать, - вспомнил я наши расчеты.
- Но берегом это тоже быть не может, - перебил меня Васеньев. То, что это западный берег, было действительно сомнительно. Не могли же мы ошибиться в прокладке курса на девяносто градусов! Правильнее предположить, что мы дали маху в оценке пройденного расстояния. Скорость-то у нас, как ни верти, слабовата - каждая камера воду гребет, аж пену взбивает. А их двадцать штук.
Остров проплывал по правому борту, мы уже прошли треть видимого берега.
- Завернем? - задумчиво предложил Валера.
- Зачем? - забеспокоился я.
Не лежала душа у меня к этому острову. Чувствовал, не будет от визита добра!
- Подремонтируемся, воду наберем, - начал загибать пальцы на руке Валера.
- Давайте пристанем, - жалобно попросила Монахова, - хоть на полдня, - и добавила со слезой в голосе: - Ну, пожалуйста.
- Ты знаешь, как переводится на русский язык Барса-Кельмес? - спросил я и, не дожидаясь ответа, расшифровал: - Остров "Пойдешь - не вернешься!"
Зависла напряженная минутная пауза.
- Куда мы денемся, - смахнул озабоченность Валера. - Ну, денек постоим, максимум два.
- Даешь Барсак! - выдвинул лозунг Сергей.
Сопротивляться было бесполезно.
Все засуетились, словно выиграли на тридцатикопеечный билет автомобиль "Волга". Васеньев, торопясь, отжал румпель до упора. Даже Монахова поднялась на ноги, ухватившись за мачту, и с тоской глядела на остров. Я тоже вгляделся в серую полоску берега, разом представил, как можно по нему пройтись, твердо ступая подошвами, не шаря по сторонам руками в поисках опоры. Как можно поваляться на песочке...
Меня охватило лихорадочное нетерпение. Теперь мне уже стало физически невозможно находиться на воде, именно теперь, когда плот развернут на новый курс, а берег вон он, родимый, в десятке километров от нас. Меня охватила бешеная ностальгия по суше.
- Скорее, скорее, - подгонял я плот.
Засуетился, подтянул паруса, попытался вырвать у Васеньева румпель, но он отталкивал меня плечом, гнал от руля.
- Я сам, - бормотал он, не отрывая глаз от земли. После поворота волны стали накатывать с борта. При дневном свете они уже не вызывали такой страх, как ночью. Хотя отдельные переваливали за два с половиной метра. Да и земля вон, рядом, что теперь нам шторм!
Мы даже не задумывались, что в случае оверкиля единственно, чем нам может помочь суша, - это скрасит последние печальные мгновения нашего существования. Добраться вплавь до нее при таком волнении - утопия.

Плот шел тяжело. Волны сбивали его с курса, тащили параллельно береговой полосе. На метр движения вперед приходилось не менее полуметра сноса. Так запросто можно было промахнуться, проскочить остров за южной оконечностью.
- Сделайте что-нибудь! - попросила Монахова. Если бы можно было добраться до острова своим ходом, Наташа, ни секунды не сомневаясь, сиганула бы в воду.
- А до него, между прочим, неблизко, - закончил какие-то свои расчеты Салифанов, - там берег высотой метров пятьдесят. Его далеко видно!
- Не зацепимся! - бесцветным голосом констатировал Валера.
- Как не зацепимся?! - запротестовало все внутри меня, хотя еще полчаса назад я был категорически против смены курса. - Неужели мы не сможем осилить эти несчастные десять километров?
- А если на веслах? - предложила Монахова. Весла могли помочь лишь на коротких дистанциях. Каждый строенный - в три лопасти - гребок продвигал плот от силы на двадцать сантиметров. Тысяча гребков - двести метров. Через полтора часа работы, учитывая наше далеко не спринтерское питание, мы бы испустили дух.
- Если бы мотор был, - вздохнула Войцева.
- Если бы мотор был, да ветер дул в спину, да остров был ближе, а само море меньше, - передразнил ее Валера.
- Кто на мачту спальник повесил сушить? - возмутился я. - Это же лишний снос!
Спальник убрали. Все, кроме рулевого, легли на настил. Четыре стоящих человека - это не меньше трех квадратных метров паразитической парусности. Что еще мы могли сделать? Только ждать! Наверное, было бы лучше вообще не увидеть этот остров. Не ломать уже устоявшийся морской быт. Шла бы обычная жизнь, подчиненная вахтенному расписанию. Сегодня даже обед не варили, Сергей категорически отказался.
- Зачем, - сказал, - на берегу приготовим.
А будет ли берег, это еще вопрос!
К полудню мы приблизились к берегу километра на четыре. Уже ясно просматривались складки рельефа, узкий песчаный пляж под обрывом. Но остров продолжал неуклонно смещаться к северу, точнее сказать, мы дрейфовали к югу. Было до слез обидно проскочить в ста метрах от вожделенного берега. Впереди на триста километров, не считая мелких островов, простиралось только море.
- Надо было сразу брать курс на Барсак! - ворчал Васеньев.
- Мы же собирались на него вообще не заходить, - возразил я.
Часа в четыре стало очевидным, что берега мы не минуем. Вслух об этом не говорили, боялись спугнуть изменчивую фортуну, которая на этот раз была к нам благосклонна. Выступающий в море берег прикрыл плот от волн. Дрейф уменьшился, появился простор для маневра. Скоро пошло мелководье.
В 16.30, перескочив полосу прибоя, плот ткнулся носом в берег. Разом соскочив в воду, мы взялись за каркас, рывками, на гребешках набегающих волн, вытянули плот на песок.
- Приехали! - счастливо сказала Монахова и села на мокрый песок. Я, еще не осознавая привалившего нам счастья, шагнул от плота в сторону и почувствовал, как земля явственно качнулась вбок. Ища опору, я шире расставил ноги. Что такое? Уж не землетрясение ли? Это было бы слишком. Я посмотрел на Васеньева. Он шел по берегу, комично переваливаясь на ногах, как на ходулях. Мы разучились ходить! Неделю мы занимались только тем, что уравновешивали качания плота. Теперь мне стала ясна причина шикарной, вразвалочку, моряцкой походочки, так поражающей детское воображение.
- Ну что, девочки - направо, мальчики - налево? - внес деловое предложение Салифанов.
Проза жизни безжалостно топтала романтическую поэзию морских путешествий. Разве так в детстве представлял я высадку на незнакомый, возможно, необитаемый остров?

- Командор! Мне не по нутру тишина этого атолла. Ставлю бочонок рома против пеньковой удавки, нам не избежать здесь встречи с краснокожими. Клянусь своей аркебузой, они выпустят нам потроха! - примерно так должен был сказать настоящий морской волк, ступивший на незнакомый берег. А тут - "девочки направо...". Тьфу!
Я развернулся и зашагал в указанном мне направлении - налево. Но не успел отойти и тридцати шагов, как раскалившийся на солнце песок стал чувствительно жечь мне пятки. Постоянно промокавшую войлочную стельку я вытащил из кед еще дня три назад. Я убыстрил ход, наконец побежал. Во время бега подошва соприкасалась с землей лишь на краткий миг и, не успев как следует нагреться, охлаждалась в воздухе. Чем быстрее двигаешь ногами, тем прохладнее ступням. Описав широкий полукруг, я выскочил на берег и уже по мокрому, прохладному песку вернулся к плоту. Все удивленно смотрели на меня, не находя объяснений моим физкультурным упражнениям.
- Жжется! - ответил я на молчаливый вопрос и, взобравшись на плот, стал искать стельки. Все последовали моему примеру. Экипировавшись, как подобает, мы дружно зашагали в разные стороны. Но чем дальше мы отходили, тем яснее становилась бессмысленность нашей затеи. Туристские законы явно не подходили к условиям пустыни. Песчаный пляж тянулся и километр, и два, и три. Ни холмика, ни ямки, ни даже кустика, могущих послужить укрытием, нам не встретилось. Салифанов развернулся и решительно пошел к плоту. Девчата уже были там. Они оказались сообразительней нас и повернули раньше. Теперь они без особого энтузиазма готовились лезть в воду. "Купаться", - как объяснила Монахова. Сергей выдернул из-под рюкзаков запасной шверт - фанерный лист размерами полметра на метр - и, вырезав на нем ножом "М" и "Ж", направился прочь от плота. Девчата воспитанно отвернулись. Сергей удалился метров на четыреста и стоймя воткнул шверт в песок. Скрылся за ним и тут же поднял руку со сжатым кулаком и оттопыренным большим пальцем. Мы поняли: комиссия приняла объект с оценкой "хорошо". Через некоторое время он вернулся, неся свое изобретение под мышкой. Первую береговую проблему мы решили с честью.
Лагерь решили разбить в полукилометре от линии прибоя. Вещи перетащили с плота и разложили полукругом, открытым к морю. Самое ценное уложили в середину. Издалека импровизированный бивак напоминал разрушенное фортификационное сооружение.
Валера и Сергей стали собираться в дорогу. Они должны были провести разведку в глубь территории, попытаться отыскать людей и вообще выяснить, остров ли это. Взяли они с собой немного: полдюжины банок консервов, сухари, одеяло и шесть литров воды. Все уложили в один рюкзак.
- На приключения не нарывайтесь, - пожелал я.
- Это не море, а земля! - топнул ботинком по песку Сергей. - Здесь нам сам черт не брат.
Уходили неторопливо, экономным "походным" шагом. Я долго смотрел вслед их уменьшающимся фигурам. Под обрывом они и вовсе исчезли. На душе было беспокойно - вдруг что случится? Вдвоем в пустыне. О том, что положение оставшихся не менее плачевно, как-то не думалось. До темноты было еще далеко, и я решился обследовать ближайший берег. За час дотопал до обрыва. Метров сорок, прикинул высоту. Если здесь построить десятиэтажное здание, оно не дотянулось бы до вершины. Ветер выбил в мягком известняке глубокие ниши, вытесал причудливые башенки, пирамиды. Я шел под склоном, часто и подолгу рассматривая увиденное. Скоро наткнулся на скелет какого-то животного. Выбеленные кости матово блестели на солнце. Невдалеке валялся припорошенный песком череп с парой узких, слегка изогнутых рогов. Еще через десяток шагов я чуть не наступил на кучу спрессованного известняка, из-под которого торчали остатки других скелетов, задранные вверх ноги с обрывками шкуры и темными копытцами. Наверное, склон в этом месте обрушился и погреб под собой неосторожно подошедших животных Я обошел стороной это естественное кладбище.
Продвигался теперь с опаской, поглядывая на близкий обрыв. За первым же поворотом увидел какое-то странное металлическое сооружение. Вначале обрадовался, подумал: причал, но потом разглядел, что до воды от него неблизко, а строить причал посреди песчаной отмели незачем. Подошел ближе - из песка торчала почти полностью занесенная, старая, изъеденная ржавчиной баржа Как она сюда попала, когда - кто знает Скорее всего таскали на этой баржонке уголь или дрова для прибрежных поселков и бросили здесь ржаветь.
Спустился по шаткому трапу в трюм, но он был до самого верха занесен песком. Что покоилось под его многометровой толщей, установить было невозможно.

Я прошелся по нагретой гулкой палубе, спрыгнул с другой стороны на песок, шлепнул по помятому борту ладонью, словно прощаясь. Я уходил, а баржа оставалась догнивать свой век. Мне было ее жаль.
О судне можно сказать, как о человеке. Я всегда воспринимал корабли одушевленно. Наверное, оттого, что на судах люди живут, а не просто передвигаются, как на самолетах, поездах, автобусах.
За следующим мысом был новый мыс и тот же пейзаж. Я решил взобраться на обрыв и, если не увижу признаков жилья, вернуться верхом к плоту. В одном месте я отыскал довольно пологую ложбинку. Подобрал у ее основания два высохших рога - такие же, как виденные ранее, чтобы показать девчатам. И полез вверх.
Первые метры дались легко. Я шел не сгибаясь, только слегка наклонив корпус вперед. Но чем выше поднимался, тем склон становился круче. Из-под ног съезжали мелкие камешки и сыпались вниз. Под самым обрывом я с грустью убедился, что отвесная ступень, выводившая наверх, была высотой не полтора, как я оценил снизу, а два с лишком метра. Я влез в ловушку!
Дотянуться до верха я не мог, по крайней мере в том месте, где находился сейчас. Вернуться обратно тоже. Спускаясь по крошащемуся известняку, я был бы лишен тех точек опоры, которые использовал при подъеме, и рано или поздно сорвался бы вниз. Известняк - не скалы, ломается от малейшей нагрузки, удержаться на нем невозможно. А падать есть куда
Я взглянул вниз, и у меня мелко затряслись коленки. Я совершил типичную для начинающих альпинистов ошибку: забыл, что спуск с горы намного труднее подъема на нее.
На четвереньках я прополз еще немного вдоль склона и остановился в нерешительности. Дальше пути не было. Вернее, был, но крайне рискованный. Я с надеждой оглянулся назад. От моего движения зашевелились камни, и я съехал на полметра. С трудом остановил сползание, упершись ногой в какой-то случайный выступ. Растянувшись на животе, я размышлял о собственной глупости, толкнувшей меня на эту стену. До смерти я, конечно, не разобьюсь, успокаивал я себя, но половину костей поломаю.
Отдохнув с десяток минут, я решил внимательно оглядеться - вдруг обнаружу какие-нибудь зацепки, ведущие наверх. Я осторожно повернул голову и обомлел! Метрах в пяти от меня, в небольшой ямке, уютно устроившись, лежала крупная змея. Над свернутым в кольца телом неподвижно торчала маленькая головка, обращенная в мою сторону. Я мгновенно покрылся испариной.
Где только в организме на это вода отыскалась? Я боялся шевелиться, дышать, моргать, чтобы ненароком не спровоцировать нападение ядовитой рептилии. Защититься от нее было невозможно, я даже не мог прикрыть лицо, надумай она подползти ближе.
Змея смотрела своими глазами-бусинками прямо мне в зрачки, словно оценивая на вес и съедобность свою будущую жертву. Я попал в жуткую вилку - не мог двинуться назад, ибо этот путь сулил только одно - падение по меньшей мере с сорокаметровой высоты. Не мог двинуться и вперед, так как знал - любой лишний жест чреват быстрым броском длинного жилистого тела в мою сторону и мгновенным укусом в область головы, после которого я едва ли выживу. Но я не мог и оставаться долго недвижимым. Поза была неудобная, опора шаткая.
Я лежал, распластанный на склоне, как цыпленок табака, и мои мышцы мелко тряслись от страха и напряжения.
А если она здесь не одна? Может, их тут целый выводок, и сейчас внизу, у ног, которых я не вижу, ползает десяток этих тварей. Мне неудержимо захотелось оглянуться, но я боялся пошевелиться. Я представил, как они сейчас подползут и уткнутся своими холодно-шершавыми телами в голые икры. По спине пробежала болезненная дрожь. Змея, уловив движение, дернула головой, сделала угрожающий выпад в мою сторону. Животный, безысходный страх - сейчас меня будут убивать и съедать - сжал сердце, словно кто-то надавил на него кулаком. Я невольно отшатнулся, может быть, на сантиметр, не больше, но этого было достаточно. Опора под правой ногой подломилась, зашуршали камни, и я верхом на них, как на роликах, поехал вниз. Змея молнией метнулась в сторону и исчезла. Но положение мое от этого легче не стало.
Ногами и руками я судорожно хватался за любую неровность земли, но зацепки крошились, в мгновение превращаясь в пыль. Я сползал, отчаянно представляя предстоящее мне сорокаметровое падение. В довершение всего склон ниже меня обрывался резким уступом, которого раньше я не замечал.

Чем отчаяннее я пытался выбраться наверх, тем больше растревоживал осыпь и, значит, убыстрял печальный итог своей альпинистской деятельности. Самое интересное, что в панике я даже не догадался выбросить засунутые под резинку штанов подобранные два рога, и теперь они больно впивались в кожу.
"При падении они вспорют мне живот не хуже скальпеля", - испугался я. В том, что я упаду, сомнений быть уже не могло. Моей задачей было сохранить хотя бы костяк скелета, к которому можно было бы пригипсовать переломанные конечности и мелкие кости. Непонятным образом вывернувшись, я правой рукой выдернул из-под себя рога. Но, интуитивно догадавшись, не выбросил их, как предполагал, а, зажав в кулаке, упер в склон. Падение замедлилось. Вокруг, обгоняя меня, перекатывались сбитые камни. "Ого! Так мы еще повоюем!" - взбодрился я.
Перехватил левой рукой второй рог, с размаху всадил его в известняк. Рог держал. Пусть не лучше альпенштока, но опираться на него вполне можно было.
Я подтянулся на руках и, резко выдернув, воткнул первый рог выше. Снова подтянулся. Хоть и медленно, но добрался до отвески. Что делать дальше, было неизвестно. На раздумья времени не оставалось. Неподвижность я себе позволить не мог! Воткнутый рог очень быстро крошил породу вокруг себя, опора терялась. Я должен был беспрерывно работать руками, чтобы оставаться на месте. Надолго ли меня хватит?
Была не была! Почуяв надежную опору в левой руке, я приподнял правую и со всей силой вогнал рог в найденную в стене трещину. Подтянулся выше, закрепил второй. Теперь, имея возможность за что-то держаться, я рискнул выпрямиться. Затаив дыхание, вжимаясь телом в камни, я поднял свободную руку вверх. Меня преследовало жуткое ощущение, что сейчас весь обрыв отслоится под весом моего тела, сколется и съедет вниз, погребя под собой навек. Никто и никогда не отыщет мои останки под многотонным каменным завалом. Страшная смерть!
Ногти скребли известняк, я тянул руку, вытягивался сам. Кажется, тогда я прибавил в росте целые сантиметры. Страх падения держал меня за горло, не давая дышать в полные легкие. Наконец фаланги пальцев согнулись на кромке обрыва. От радости я чуть не сорвался. На мгновение зависнув, я вскинул вторую руку и, помогая ногами, вполз грудью на какие-то колючки. Было наплевать на царапины. Главное - живой!
Я долго сидел на обрыве, приходя в себя. Сверху склон, на котором я боролся за свое здоровье, если не саму жизнь, казался не опаснее детской песочницы.
Далеко гудело море. На фоне желтого песка оно казалось невероятно синим. Наверное, стоило наслаждаться открывшимся пейзажем, но я слишком живо помнил "прелести" морской жизни, выпавшие на нашу долю в последние двое суток, чтобы получать от созерцания бескрайних водных просторов эстетическое удовольствие. Да и пережитое мною только что приключение мало к тому располагало.
Я поднялся на ноги, стряхнул с колен пыль, огляделся. Плато было ровным, как стол, и совершенно безжизненным. Не было видно даже вездесущих спутников цивилизации - столбов электропередачи. Я побрел вдоль обрыва, внимательно глядя под ноги. Я боялся наступить на змею или каракурта. Человек - раб своих представлений. Я исключения не составлял. Всегда знал, пустыня - это песок, змеи и паукообразная ползающая, смертельно жалящая мерзость, от одного вида которой нормального северного человека бросает в дрожь.
Я шел и не мог найти объяснения, почему у меня из-под ног с шипением не выскакивают шлангообразные кобры, не расползаются в стороны скорпионы и фаланги. Ведь пустыня должна кишеть ими! И сама пустыня совсем не походила на цветные рисунки из книги об арабских приключениях. Нет волнообразных барашков, коварных зыбучих песков, нет даже элементарных финиковых пальм! Кругом твердая, как камень, почва, из которой торчат низенькие колючие кустики. Глазу зацепиться не за что. Может, потому здесь и змей нет, что пустыня не настоящая. Как бы то ни было, я благополучно добрался до места, с которого ясно просматривался наш плот. Спуск здесь был легок и приятен.
Я сбежал вниз и скоро был возле лагеря. Монахова подозрительно взглянула на мою запыленную, с каплями крови футболку, порванные штаны.
- Поскользнулся, - объяснил я свой вид.
- На песке! - понятливо ухмыльнулась Наташа.

Не мог же я рассказать о допущенном мною грубейшем нарушении туристской дисциплины - пошел один, без страховки, полез на незнакомую стену...
Кое-как разобравшись в салифановском хозяйстве, я развел примус, вскипятил воду. Ужинали долго, со вкусом, бесконечно растягивая положенные каждому триста граммов чая. Было приятно слушать шум близких гребней и чувствовать себя в полной безопасности. Спать легли прямо на песок, подстелив одеяла.
Я лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь покоем. Слушал вполуха, как Наташа с Татьяной возятся, устраиваясь, обсуждают свои женские проблемы. Засыпал и все еще слышал их бубнящие голоса.
Ночью ветер, сменив направление, сильно задул от берега. Где-то он сорвал с поверхности пляжа крошечную песчинку, прокатил, ударил ею о две другие, эти две выбили еще четыре, и песок на многие километры вокруг зашевелился, зашуршал, задвигался. Всю ночь он перекатывался через нас, пролезал в одеяла и спальные мешки, под одежду, прилипал к телу. К утру мы оказались совершенно занесенными.
Разбудило меня солнце. С усилием приподняв засыпанное одеяло, сел. Из шевелюры струйками осыпалось килограмма два песка. От лагеря осталось лишь несколько
еле заметных холмиков, да кое-где торчали на поверхности ремни рюкзаков и обрывки веревок.
- Ну и дела! - вслух удивился я и стал выковыривать из ушей песчинки. Зашевелился ближайший ко мне холм. Из-под него, отплевываясь, выползала Войцева.
- Татьяна, ты не интересовалась археологией? - спросил я.
Войцева, ошарашенно осматриваясь, отрицательно покачала головой.
- Теперь придется, - успокоил я ее.
Раскопки начали с поисков кед. Я долго шарил вокруг, пока в пальцы не попал шнурок. Освободив свою обувь, я решил вводить в поиск систему. Лагерь разбил на квадраты. Руками отгребал песок в стороны и назад, складывая найденные предметы на расстеленное одеяло. Девчата такие же шурфы пробивали навстречу мне Отыскали чуть больше половины сложенных вчера вещей. Долго бродили возле лагеря, бороздя ногами песок, часто наклонялись, рассматривали находки. Мы напоминали вышедших на промысел грибников. Не совпадал только окружающий пейзаж. Ни березнячка, ни сосенки на ближайшие полторы тысячи километров.
- Вот еще какая-то железка, - говорила Монахова, двумя пальцами брезгливо неся обрезок промасленного троса.
- Туда, - командовал я.
- Мешок с чьим-то бельем, - объявляла Войцева. Постепенно раскопали все, кроме некоторых мелочей, без которых можно было обойтись.
В три часа я увидел идущего от обрыва в нашу сторону человека. Я двинулся навстречу. Это был Васеньев.
- Все в порядке! - издали начал орать он, мимикой, жестами и ослепительной улыбкой демонстрируя, что все обстоит действительно хорошо.
- Наверху стоит трактор, он отвезет нас на центральную усадьбу. Сергей ждет там.
- Что это? - остановил я его словоизвержение.
- Как что? - опешил Васеньев. - Так Барсак же. Я же говорил, Барсак!
На вершине нас ожидал колесный трактор "Беларусь". Водитель стоял в тени, навалясь спиной на колесо. Увидев нас, он оттолкнулся лопатками от покрышки, выпрямился. С минуту он с интересом рассматривал наши худые радостные лица. Точно так наблюдают в зоопарке за экзотическими животными. И чего только не создаст матушка-природа, было написано на его лице.
- Все? - коротко спросил он и полез в кабину. - Располагайтесь! - видя нашу нерешительность, широким жестом хозяина пригласил он.

В кабине уместились только девчата, и то им пришлось стоять, упираясь головами в крышу. Васеньев влез на капот мотора, сел возле самого ветрового стекла, свесив ноги вниз. Мне места не оставалось. Два раза я обежал вокруг трактора. Сзади, за кабиной, между двумя колесами, была прилеплена махонькая площадка, к которой обычно прикручивают навесные приспособления - буры, ковши и тому подобное. Я встал, с трудом уместив на ней ступни. Руками вцепился в какие-то выступающие болты.
- Готов? - крикнул шофер.
Я кивнул головой. Водитель оскалился сквозь заднее стекло и рванул так, словно хотел вывести трактор на околоземную орбиту. Мои ноги заскользили с шаткой опоры. Трактор заложил крутой вираж и встал на собственную колею, по которой приехал сюда. Клубы серой, похожей на муку пыли выскочили из-под колес, осели на меня плотным слоем. Не только видеть, дышать стало трудно. Теперь, когда я лишился "зрения", поездка вообще перестала напоминать передвижение по земле. Мы проваливались в ямы, и у меня замирало дыхание. Мы приземлялись, и на мое тело обрушивалась троекратная перегрузка.
Мы совершали фигуры высшего пилотажа и, как я подозреваю, не только в горизонтальных плоскостях. Я просто чувствовал, как водитель азартно отжимает от себя баранку руля, пытаясь двойную полубочку перевести в штопор. Опора прыгала подо мной как необъезженный жеребец. Мне все время казалось, еще минута - и я увижу удаляющийся в туче пыли трактор с самой невыгодной для себя точки - с земли.
Я попытался криком привлечь внимание к своему бедственному положению, но пыль мгновенно забила рот не хуже кляпа. В очередном прыжке вверх я исхитрился стукнуть кулаком в заднее стекло. Трактор встал, будто ткнулся в бетонную стену. Я еще раз стукнул в стекло, но уже непланово - головой. Через пару минут меня извлекли из пылевого облака.
- Чо стучал? - заинтересованно спросил водитель, но по моему страдальческому лицу понял все сам. - Лезь на мотор, - скомандовал он.
Не без помощи Валеры я взгромоздился на капот, растянулся по всей длине.
- За выхлопную трубу не хватайся - сожжешься! - предупредил водитель.
За что можно держаться, я спросить не успел. Трактор, взревев мотором, рывком взял с места. Меня мотнуло в сторону, подкатило к той самой трубе. От металла пахнуло жаром. Чтобы не изжариться заживо, я в панике схватился за первый попавшийся предмет. Им оказался Васеньев. Мертвой хваткой вцепился я в его плечо. Валера не протестовал, только крепче вжал пальцы в скобу, приваренную к кабине.
Мое тело теперь почти не елозило, только ноги мотало туда-сюда. Я скреб пятками по гладкому металлу, но зацепиться было не за что. Как я тогда не свалился, до сих пор не понимаю.
Через час такой бешеной езды мы были на центральной усадьбе. Несколько домиков торчало прямо посреди пустыни. На острове проживало в общей сложности девять семей - шесть на усадьбе и три на метеостанции.
Официальную часть - проверку документов и тому подобное, ведь мы находились на территории заповедника, куда посторонние не допускаются, - закончили быстро.
- Теперь выкладывайте ваши проблемы, - предложил директор заповедника.
Проблем было только две - вода и продукты.
- С водой просто, забросим на тракторе сколько потребуется, - успокоил директор. - С продуктами сложнее. Магазина у нас нет. Но, думаю, соберем по домам что нужно. Умереть с голоду не дадим. Составляйте список.
Список решили урезать до минимума. Было неудобно опустошать кладовые наших гостеприимных хозяев. Как я понял, от излишков здесь никто не страдал.
На улице девчата дискутировали с местными пацанами. Что-то мне не понравилось в неестественном оживлении Монаховой.
- О чем шумим? - поинтересовался я, подойдя ближе.
Зависла неловкая пауза.

- Да так, ерунда всякая, - наконец нарушила молчание Войцева и тут же, словно сбивая меня с мысли, задала вопрос: - Дают продукты?
- Они про самолет спрашивали, - чистосердечно признались дети.
- Про какой самолет? - насторожился я.
- А вон там аэродром, - замахали руками дети, они были рады оказаться полезными. - Завтра самолет прилетит. Он раз в шесть дней бывает. Билеты продают вон в том домике, - перебивая друг друга, затараторили они.
- А зачем нам самолет? - глядя в упор на Монахову, спросил я.
- А кто сказал, что он нам нужен? - беззаботно отозвалась она. - Мы так спросили, для общей информации.
- Ну-ну, - не поверил я. И оказался прав.
Ночью Монахова осторожно, чтобы не разбудить остальных, подошла ко мне и тронула за плечо.
- Что? - испугался я и торопливо сел на лавке. Мне пригрезилось, что я нахожусь на плоту и надо заступать на вахту.
- Ильичев, дай двадцать рублей! - стараясь держать официальный тон, заявила она.
- Зачем тебе они? - удивился я, плохо соображая со сна.
- Я улетаю! - кратко, голосом, отметающим любые возражения с моей стороны, сообщила она.
- Наташа! - возбужденным шепотом начал я.
- Не надо! - остановила Монахова. - Дискутировать не будем. Решение окончательное! Я понял: спорить безнадежно.
- Я дам тебе двадцать рублей, но это... - от злости я не мог сразу отыскать подходящие слова.
- Спасибо! - прервала она меня.
- Ильичев, тут такое дело, я тоже полечу, - донесся из темноты глухой шепот Васеньева. - Мне надо дома быть.
Обрадовал, нечего сказать.
- Кто еще? - зло спросил я. - Давайте разом.
- Не суетись, кеп. Оставь нервы для моря, - хохотнул Салифанов.
Похоже, он не был удивлен случившимся, и его даже забавляло неожиданное для меня развитие событий.
- Ты остаешься? - пошел я напролом.
- Ты ведь мне все равно не дашь денег на билет, - резонно ответил Сергей. Стало чуть легче.
- Таня?
- Ладно, поплыву, - флегматично согласилась Войцева.
Я оказался на распутье. Уже был готов взорваться, обвинить всех в дезертирстве и на том свернуть плавание. Может быть, в глубине души я даже был рад такому исходу. Я опасался продолжать путешествие. Море заставило уважать себя и бояться. Я понял, оно действительно не шутит. Но теперь два голоса высказались за продолжение плавания. Не мог же я сказать - нет. Но плыть втроем дело очень рискованное! Хотя, что гадать, денег на пять билетов, да еще на перевозку плота не хватит - ясно как божий день. Ну, и значит, тема закрыта. Все! Плывем дальше втроем!
Вечером следующего дня мы провожали наших товарищей домой. Злость уже перекипела, и прощались мы довольно мирно. Аэродром - участок все той же пустыни, огороженный рядами флажков. Одномоторный "АН" подрулил к началу взлетной полосы и остановился. Летчики пошли на усадьбу пить чай. Лениво собирались пассажиры. Мы бродили возле самолета, ожидая, когда будет посадка.

- Надежная машина, - глядя на "АН", заявил неожиданно Салифанов. Он служил в армии в ВВС и говорил уверенно, как специалист в авиационном деле.
- Машина хорошая, - согласился я и вдруг неудержимо захотел отомстить Монаховой, хоть в малой степени, за ночную нервотрепку.
- Правда, старая. Падала уже, наверное, не раз, - добавил я, повернувшись так, чтобы Наташе было лучше слышно.
- Ну что ж, - не моргнув глазом, подхватил Сергей, - на то и самолет. Это тебе не шар воздушный. Аппарат тяжелее воздуха! Вот он и падает. Работяга. Заслуженный. Не одну сотню тысяч налетал! - Он подошел ближе, похлопал самолет по раскалившемуся фюзеляжу.
- Вон и заклепки уже все поистерлись. И крылья болтаются. - Он присел, заглянул под плоскость, постучал по алюминию согнутым пальцем. - А элероны ни к черту. А он все летает!
Наташа слушала, испуганно переводя взгляд то на нас, то на самолет. На лице у нее застыло выражение неподдельного ужаса. При слове "элерон" она вздрогнула, челюсть ее отвисла, и она так и осталась стоять с открытым ртом.
- Да, совсем того элероны, - согласился я, хотя слабо представлял, что это такое.
- А все-таки летает. Надежная машина!
- Жаль, одномоторная, - вздохнул Сергей.
- Почему? - искренне удивился я.
- Так мотор забарахлит, и того... На втором не вытянешь. Камнем в море!
- Да-а, - покачал я головой, - у меня знакомый летчик двадцать шесть раз падал, - и, подмигнув, добавил шепотом, так, чтобы слышал только Салифанов, - в детстве с печки.
- Случается. Масло не то зальют или керосин. Или, бывает, мошкара винт облепит, а он же на воздух рассчитан ну и отлетает от избытка нагрузки.
Наташа быстрым шагов уходила прочь.
- Куда это она? - удивился я.
- Наверное, билет сдавать, - предположил до того молчавший Валера.
Он чувствовал себя неуютно и старался не лезть на глаза.
Такого эффекта мы не ожидали.
- Наташа! - закричал я.
Но Монахова, не оглядываясь, удалялась от аэродрома. Пришлось ее догонять. До самой посадки мы убеждали ее, что это был безобидный розыгрыш, что воздушный транспорт - самый безопасный из всех существующих.
- Шутники! Я, может, с детства высоты боюсь, - возмущалась она.
Показались летчики. Сами проверили у пассажиров билеты, прошли в кабину.
- Ну давайте, - подтолкнул я к самолету Монахову.
Наташа с испугом оглянулась, словно ища поддержки. Она боялась лететь! Она предпочла бы три недели трястись в конном тарантасе, чем подниматься в воздух.
- Нет, ты, конечно, можешь пойти с нами морем, - доброжелательно улыбнувшись, предложил я.
Монахова сделала решительный шаг к самолету. Море она теперь жаловала еще меньше, чем воздушный океан. Лучше разбиться, хоть мучиться не придется.
- Прощайте! - категорично откланялась она и полезла в самолет.

В рюкзаке у нее тихо звякнули стеклышки с мазками нашей крови. Сразу по приезде домой она должна была передать их на исследование. Нет худа без добра! За науку теперь можно быть спокойным.
Валера до последнего стоял с нами, оттягивая расставание. В отличие от Монаховой, он продолжал сомневаться. Но билет был на руках, и остаться он, конечно, не мог. Мосты были сожжены.
- Ладно, Валерка, не бери в голову, - подбодрил его Сергей. - Передавай привет Челябе, а я уж как-нибудь не дам пропасть твоей пайке. Будь спокоен.
- Вы не обижайтесь, мне точно нельзя опаздывать, - еще раз попытался оправдаться он,
- Давай топай, - засмеялась Войцева.
Васеньев еще раз оглянулся и полез по приставному трапу.
Самолет взревел, погнал мелкий песок поземкой под колеса. Винт вкрутился в нагретый и потому воспринимающийся визуально, как жидкость, воздух. Подтянул к себе самолет. И вот уже "АН", подскакивая на кочках, понесся по взлетной полосе. Оторвался. Сделал над аэродромом прощальный круг и, блеснув в лучах солнца, потянулся к северу - на материк. Наверное, Наташа с Валерой сидели на неудобных сиденьях, прилепив лица к стеклам иллюминаторов, смотрели на наши малюсенькие фигурки, потом на остров, потом на море.
- Ну, вот и все, - задумчиво сказала Войцева.
- Это не все, это только начало, - поправил ее Сергей.

Глава 12

Мы тряслись на уже знакомом нам тракторе. - А почему название острова переводится "Пойдешь - не вернешься"? - кричал, перекрывая шум мотора, Салифанов.
- Точно никто не знает, - также орал в ответ водитель. - Но говорят, очень давно две или три семьи казахов зимой по льду перешли на остров, а оттепель и ветер согнали лед. Они оказались отрезанными и жили тут несколько лет. Робинзоны, в общем...
Мы ехали к месту стоянки нашего плота. В прицепе гремела двухсотлитровая бочка, заполненная на две трети пресной водой. Заправлялись из колодца, который выглядел как самый обыкновенный колодец из средней полосы России - деревянный сруб, выступающий над землей. Геологи пытались отыскать воду поближе к центральной усадьбе, иссверлили бурами весь остров, как мыши кусок сыра, но смогли обнаружить только горько-соленые источники.
- Животным здесь лафа. Браконьеры не доберутся. Хищников нет. Правда, года два назад забрел по льду один волк. Месяца четыре сайгу и куланов резал. Обнаглел, выедал только филейные части, остальное бросал. В заповеднике животные бояться разучились и бегать заодно, без тренировки-то! - захохотал водитель своей шутке. - Вот он их и валил не напрягаясь. Хитрый волчара был. Три облавы вокруг пальца обвел, но потом попался. Здоровенный! Я таких и не видел...
Под колеса выкатился обрыв. Далеко внизу черным квадратом виднелся плот. Даже от сердца отлегло. Цел наш корабль!
Уронили с кузова бочку, осторожно на веревках скатили под обрыв. Еще часа два пыхтя толкали ее к плоту. Хорошо, песок был достаточно твердый, а нас четверо. По шлангу слили сто литров в бак. Оставалось еще примерно три ведра. Выливать было жалко, выпить невозможно. Решили закачать в последнюю, запасную автомобильную камеру. Промыли ее, как смогли, морской водой. С помощью воронки, буквально по капле, заполнили пресной. Больше на земле нас ничто не удерживало. Можно было отплывать.
Совместными усилиями вытянули плот на воду, сбросили на него все вещи, подняли паруса.
- Семь футов под килем, - пожелал согласно морской традиции на прощанье водитель.
- Нам и двух хватит, - пошутил Сергей. Встали по бортам, отжались веслами от дна, но этого было явно недостаточно. Спрыгнули в воду, толкнулись. Плот медленно двинулся вперед, зашевелился на мелкой воде, словно оживая, набирал скорость. Я уже бежал, держась руками за кормовую трубу, разбрызгивая в стороны фонтаны брызг.

"Последние шаги по земле", - подумал я. Оттолкнулся носками от песка, запрыгнул на плот. Водитель, размахивая руками, что-то кричал, идя вдоль берега.
Полоса воды между нами все увеличивалась. Вода забурлила, забулькала в камерах, и этот звук показался мне непривычным.
- Что-то будет? - вздохнула Войцева.
- А что будет? - притворно-бодро воскликнул Сергей. - Обед будет, потом ужин, а потом завтрак. Сплошные радостные события. А после всего будет берег! Дней через пять, не позднее. Можете поверить моему чутью.
- Не зарывайся! - охладил я его пыл.
- Ну, хорошо, через шесть, - уступил мне один день Сергей. - Не дрейфь, кеп. Худшее позади!
- Молчи! - замахал я на него руками, хотя и сам очень надеялся, что впереди нас ждет только удача.
Жаль, что в жизни надежды почти никогда не сбываются. Разве могли мы предполагать, что худшее не позади, что худшее притаилось рядом, прямехонько по нашему курсу и встреча с ним произойдет много раньше, чем нам бы хотелось...
- Мо-ре, - растягивая слоги, сказал, как пропел, Сергей. Было неясно - рад он возвращению к этому вытянувшемуся к горизонту водному простору, или, наоборот, сожалеет о потере земли, или просто сказал, чтобы не молчать. - Мо-ре!
Плот шел ходко, переваливаясь на плавной бортовой волне, каждым пройденным метром приближая нас к беде. "Ш-штите, ш-щ-ти-те-е-е", - угрожая, шипели падающие гребни. Целик компаса указывал на центр моря...

Глава 13

В продуктовом рюкзаке вновь завелась плесень. Едва отстегнули верхний клапан, в нос шибануло кислым. В первом же мешочке с запасами лапши обнаружили паутинообразную, белесую пленку. Она расползалась по нашим запасам, как раковая опухоль по здоровому телу. Можно было выбросить безнадежно испорченные продукты, но уже через сутки, а иногда часы, метастазы гнили прорастали в других местах. Болезнь гниения лечению не поддавалась. Всему виной была влажность. Вода, нагреваемая солнцем, парила, как чайник на плите. Все, что было способно впитывать влагу, набухало водой, становилось волглым. Микроклимат, идеальный для развития гнилостных процессов. Плесенью уже припахивали одежда, спальники. Защититься от нее возможности не было.
Мы сидели на воде. От поверхности моря нас отделяло не три-пять метров, как на судах, а только пятнадцать сантиметров. Сергей размял в пальцах тестообразную массу слипшейся в единый ком лапши, попытался отыскать пригодные для еды участки. Но везде натыкался на плесень и тошнотворный запах.
- Чертова напасть! - в сердцах выругался он и сбросил за борт налипшую на руки массу. Долго отмывал в воде пальцы.
- Если такими темпами пойдет дальше, не видать нам сытных полдников, а заодно и завтраков, обедов, ужинов, - подвел он итог.
Зря мы поскромничали на Барсаке. Рассчитывали на три рта, а тут добавился четвертый - непрошеный и бездонный.
- Давай продукты поднимем на мачту, может, хоть что-то сохранится, - предложил я.
- Можно и на мачту, все одно выбрасывать, - легко согласился Сергей.
Из мешка с запасными вещами достали тренировочные штаны. В поясе накрепко затянули веревкой. В штаны сложили тщательно отобранные продукты. Любые, вызывающие внешним видом или запахом сомнение, бросали в рюкзак. Штанины связали вместе, и я, поднявшись на верхнюю перекладину, подвязал неестественно раздувшиеся штаны к мачте. Этот способ тоже не гарантировал сохранности. Штаны могли отвязаться, или лопнуть по швам, или с таким же успехом, как и внизу, прогнить насквозь. Но вверху была хоть какая-то надежда.

- Да! Теперь мы мало напоминаем чайный клипер, - криво усмехнулся Сергей. - Понавешали портки на мачту...
Я продолжал возиться с продуктами. Отсеялось еще немного.
- Ты что, собираешься вывесить весь свой гардероб? - недовольно спросил Салифанов, наблюдая, как я приспосабливал для "продовольственных" целей футболку.
- А лучше, чтобы все сгнило?
Футболку я подвязал выше штанов, под самый верх А-образной мачты. Теперь издалека создавалось впечатление, что на топе болтается повешенный, одетый в оранжевую футболку и синие штаны. Веселенькое зрелище! Салифанов хохотал, представляя, как мы теперь выглядим со стороны - черные паруса и удавленники на реях.
- Тебя случайно зовут не Кровавый Раджа? - веселился Сергей. - Нет, лучше так - капитан Андрюшка Вырви Глаз.
Он придумывал мне все новые и новые клички, одну мерзостней другой. Я был пузорезом, носотрясом, зуболомом, пальцедробом и даже кишкомесом. Тьфу! Надо умудриться додуматься до такого.
- Безжалостный! Зачем ты вздернул толстяка Пита? - корча ужасные рожи, вопил Салифанов, указывая на подвешенные к мачте продукты. - Конечно, он был неважным парнем, но это не повод затягивать на его жирной шее петлю!
- Угомонись, - просил я.
Но Сергей еще добрых полчаса развивал пиратские темы. Он интересовался, не я ли пустил ко дну три дня назад фелюгу с грузом опиума и пятью турецкими контрабандистами. Он допытывался, куда подевались два матроса с вверенной мне баркентины: Васеньев-Паша и Монахова-Азу, и грозил следствием и безрадостным для меня приговором. Я уже устал хохотать и обижаться, слушая его. Наконец он исчерпался.
- За твои злодеяния тебе выщипают бороденку по одному волоску на королевской площади при стечении толпы народа, - пообещал он.
- За что столь суровое наказание? - притворно взмолился я.
- Вот за это! - сказал Сергей и, задрав рубаху, выразительно хлопнул себя по плоскому животу.
У меня самого через истончившуюся кожу живота просматривался позвоночник. Нахватанный на Барсаке жирок мы спустили в считанные часы. Правда, паниковать рано. Пока нам только пришлось расстаться с мечтами о лишнем весе. До голода еще далеко. Но пуганая ворона, как известно, куста боится. Очень не хочется вновь садиться на паек, равный по калорийности завтраку годовалого ребенка.
- Ничего, Серега, за зиму отъешься! - успокоил я Салифанова.
- Если до осени не помру, - поправил он. К вечеру волна разгулялась. Но мы уже чувствовали себя настоящими мореманами, и испугать нас было не так-то просто.
- Ну, что ты брызжешься? - сидя на углу плота, по-турецки подогнув под себя ноги, разговаривал с морем Сергей. - Что тебе неймется?
Волна рыкнула падающим гребнем, ушла под камеры.
- Ну что, съела? - вдогонку съехидничал Салифанов и показал морю нос - упер под ноздри большой палец и, растопырив ладонь, зашевелил остальными.
- Ты никак в детство впал? - удивился я.
- Должен же я как-то развлекаться! - резонно ответил Сергей и, увидев новую набегающую волну, начал ее подзуживать: - Ну, давай, давай. Подходи. Ох какая здоровенька! Ну, что ж ты? Замахнулась. Ну, теперь все! Скушаешь? А мы, р-раз! - плот качнулся и углом вполз на волну, подмяв гребень под днище. - Вот как мы тебя! - прокомментировал Сергей.
Теперь, когда наш экипаж уменьшился до трех человек, хоть это и было странно, у нас появилось больше свободного времени. Медицинские обследования вели по усеченной программе. Варили по новой технологии - в одной кастрюле. Когда вода закипала, половину отливали на чай, остаток доваривали согласно меню. Исчез "напряг", в шторме уже побывали, узнали, что это такое. Поэтому боялись его меньше. Плот почти всегда шел на "автопилоте". Рулевой не сидел как каторжный возле румпеля, боясь покинуть вверенный ему пост даже на минуту, а шатался по плоту, ища развлечений. Только изредка сверял курс, когда вдруг замечал, что ветер или волны идут не с той стороны. В общем, зажили вольно. Наверное, даже слишком вольно. Нет-нет да проскакивало бравурное пренебрежение морем. Мол, имели мы в виду эту соленую лужу. Пытались высчитать конец плавания чуть не до часов. Шарили по карте линейкой, транспортиром, выдвигали прогнозы один нахальнее другого. Впору было укладывать чемоданы. В сравнении с первыми днями плавания ко всем трудностям относились легко. Плыть-то осталось совсем ничего! Почему мы так решили, объяснить не берусь. Может быть, слишком легко дались первые десятки километров от Барса-Кельмеса?

Избыток времени тратили на развлечения. Играли в карты - в дурачка, в морской бой, даже читали попеременно две книги, подаренные на острове: затертый до дыр детектив и путеводитель какого-то местного издательства, где страниц двадцать отводилось под описание Аральского моря. Два наиболее живописных отрывка Войцева выписала себе в дневник. Один был цитатой из старинного - начала века - словаря Брокгауза и Ефрона и выглядел так:
"Большое затруднение для плавания по Аралу, особенно на парусах, составляют частые затишья и бури. Плававшие по Аралу экспедиции замечают, что умеренный ветер бывает редко, после бурь бывает сильное волнение, во время которого лавировать невозможно". Такое определение нам очень льстило. Как-никак мы протопали полморя и именно под парусом! Было за что себя уважать!
Второй отрывок радовал еще больше. Это были воспоминания "Магеллана Аральского моря" - будущего контр-адмирала русского флота, выдающегося моряка-исследователя Бутакова Алексея Ивановича. Вот что писал он в "Вестнике Русского Географического общества" за 1853 год:
". В море Северо-Западный и Северо-Восточный ветра делают плавание очень трудным, часто подвергали они нас крайней опасности, задувая с силой шторма и вынуждая к рискам, нередко выходившим за пределы благоразумия. Ветер здесь крепчает вдруг, разводит огромное волнение и потом, стихнув так же скоро, оставляет после себя самую несносную зыбь Вообще говоря, Аральское море принадлежит к числу самых бурливых и беспокойных". И ниже об одном из штормов: "В восемь часов ветер вдруг от запада и засвежело... В девять часов утра ветер скрепчал до степени шторма, и я бросил другой якорь. Волнение развело огромное и, так сказать, бурунное, отчего каждый вал с ужасающей силой ударял шхуну... и я ежеминутно ожидал гибели. В семь часов вечера налетел страшный шквал с градом. Не постигаю, как не оборвались канаты и как мы уцелели. Потом всю ночь ни ветер, ни волнение не смягчились нисколько, и мы обязаны спасением единственно божьему милосердию".
Бутакову было с чем сравнивать свои впечатления. Еще молодым морским офицером он совершил трехгодичное кругосветное плавание на парусном транспорте "Або" - пересек Атлантический, Индийский, Тихий океаны и множество морей, оставив за кормой в общей сложности 44 108 миль!
Ну как было не загордиться нам, "последователям" Бутакова? Мы раздувались от гордости, как поющие лягушки на болоте, и забывали о "службе"!
К вечеру я принял вахту. Не в 23.00, как раньше, а что-то около одиннадцати. Вы чувствуете - "что-то около..." Хороша дисциплинка! Салифанов под керосиновой лампой раскладывал пасьянс. Он мешал валетов с королями, тузов с восьмерками.
- Если пасьянс получится, я тебя сменю в три часа, - сообщил он мне, - если не получится, в четыре!
И продолжал свои упражнения. Безусловно, это был очередной и довольно глупый розыгрыш, но я стал с опаской наблюдать за развитием карточного сюжета.
- Ты десятку вон туда положи, - советовал я.
- Эк ты засуетился, бедолага! Не хочешь лишний часик постоять! - жалел меня Сергей.
Ничего себе часик - шестьдесят минут!
- Ты брось такие дурацкие шуточки, - рассердился я, - отстоишь как миленький!
- Это как карты покажут, касатик! Против судьбы не пойдешь, - коверкая язык под цыганку, изрек Сергей.
Я нервничал, как зритель, сидящий на галерке на самом неудобном месте. Я тянул шею, привставал на ногах, пытаясь не пропустить происходящее на сцене.
Сергей не спешил. Пасьянс его уже интересовал мало. Он наслаждался моими страданиями.
- Вот эту дамочку мы бросим сюда. Или сюда? Как ты считаешь, Андрюшка?

Я молчал. Но для продолжения диалога Сергею мой голос не требовался. Он прекрасно обходился один. Наконец, он с огромным сожалением вздохнул и уложил последнюю карту.
- Сошелся! - пожаловался он.
Наглец, он еще искал моего сострадания!
- Ладно, буди меня в три часа, - милостиво разрешил Салифанов.
"Разбужу без пятнадцати три", - твердо решил я про себя. Сергей со вкусом заерзал на постели.
- Хорошо! Ножкам тепло, спинке сухо, в бочок не дует, - издевнулся он под занавес. Зевнул сладко, потянулся.
- Не желаешь погреться? - с ясно провокационной целью предложил он.
Я почувствовал, как ему сейчас хорошо.
- Ах да, ты ведь не можешь, - "вспомнил" Сергей, - ты же за руль держишься. Жаль. Жаль.
Он еще раз зевнул, до хруста в челюстях, и улегся, демонстрируя удобство. Ну, каков! Добился своего. Моя вахта только началась, а я уже мечтаю о постели, как курильщик о махорке. Лечь бы, закрыть глаза... Мощный зевок раздвинул мои челюсти. Я сопротивлялся, пытался загнать его обратно, но только шире раскрыл рот. Зевнул так, что уперся подбородком в грудь. По спине побежали колючие мурашки. "Бр-р", - передернул я плечами.
- Спать хочешь? - приподняв голову, сочувственно спросил Сергей и тут же добавил, не меняя тона: - А не будешь!
- Разбужу полтретьего, - обозлился я.
Море шумно вздыхало в беспокойной ночной дреме. Я притянул к себе приемник, включил, негромко щелкнул динамик. Я закрутил ручку регулятора громкости до упора. В динамике что-то захрипело. Приблизил приемник к уху. Кажется, играла музыка. Покрутил во все стороны, пошарил по средним и длинным волнам. Громче не стало. Вездесущая влага добралась до батареек, и динамик наверняка отсырел. Четыре часа ночной вахты одному, в полной темноте, да еще без приемника - это трудно настолько, что передать не берусь. С курсом плот справлялся самостоятельно. Я оказался безработным. Я начал убивать время. Я приканчивал минуты, как командированный гостиничных клопов, с такой же озлобленной решимостью. Я загонял их десятками в ловушки и уничтожал скопом, если удавалось придумывать длительные занятия, например, дозаправку "летучей мыши". И бил поодиночке путем чесаний, вздохов, покашливаний, зевания. Таким образом убил час и принялся за другой. Десять минут размышлял о том, как буду отъедаться дома. Представлял в мельчайших, даже микроскопических подробностях до тех пор, пока с языка не закапала слюна. Тогда начал фантазировать на тему "Возвращение героев-покорителей домой". Здесь наличествовали цветы, журналисты, пионеры, духовые оркестры и слезы. Еще четверть затратил на сочинение убийственной фразы, которую произнесу пред ясными очами Васеньева и Монаховой. Итого, отправил в небытие еще сорок минут. И здесь допустил роковую ошибку: стал мечтать о близком. О том, как лягу спать через два часа двадцать минут. Этого оказалось достаточно, чтобы неожиданная истома парализовала мою волю и сознание. Я "поплыл". Стало ужасно неуютно сидеть вот так, скрючившись, посреди моря, на плоском как блин плоту, где не предусмотрено ни рулевых рубок, ни кают. Холодный озноб пополз по спине. Задеревеневшие от неудобной позы ноги ныли. Стало себя жалко. Я пододвинулся ближе к постели. Из-под одеял слышалось умиротворенное сопение Сергея и Татьяны.
- Кому станет плохо, если ноги будут в тепле? - задал я себе хитрый вопрос. - Безусловно, никому! Будет сплошная польза. Значит, я имею право пихнуть свои ступни под одеяла? Конечно, - вновь согласился я. Не мог же я сам себе отказать! С салифановской стороны внедряться было опасно. Не дай бог проснется - шума не оберешься. Я приподнял одеяло и нырнул ногами внутрь. Некоторое время сидел в тихом блаженстве. Но потом спохватился - неприлично складывать ноги перед самым лицом Тани. А ну, как дама проснется? Откроет глаза и вместо ожидаемого лица прекрасного эльфа, в крайнем случае букета свежесрезанных роз, обнаружит два моих сорок третьих размера. Надо заботиться о психическом состоянии прекрасного пола. Если честно, я изрядно шельмовал в тот момент, но измучившееся от бытовой неустроенности тело убедило совесть, что все делается исключительно ради благополучия Войцевой. Ужом я ввинчивался глубже в спальную берлогу. Вот так, хорошо! До румпеля я могу дотянуться и отсюда. Но этого пока не требуется. Компас рядом. Полчаса я честно пялился в темноту. Отсутствие видимых ориентиров утомляло зрение. Хоть бы какой шальной корабль мелькнул на горизонте. Нет, все та же пустота. Глаза щипало, как от попавшего внутрь песка. Я часто-часто моргал, выступали слезы. Скоро глаза стали самопроизвольно смыкаться. Волевыми усилиями я разлеплял их, но они назло снова закрывались. Брызнул на лицо пригоршню забортной воды, растер кожу, мышцы. Кровь прилила к голове. Но потом глазные мышцы против моего желания сократились, веки упали вниз, зашторивая утомившиеся зрачки. Я проваливался в мгновенный сон, но быстро пробуждался. С ног тянуло теплом. Мерные вздохи моря и ныряния плота баюкали не хуже дуэта колыбельной песни с люлькой. Промежутки зажмуривания становились все более продолжительными. Иногда открывать глаза без помощи пальцев было невозможно. Мышцы лица сводило судорогами, как ноги в холодной воде. Я пережидал боль, размежевывал веки, но спустя несколько минут они вновь захлопывались. Наверное, нужно было встать и умыться, но достаточно было чуть шевельнуться, как тело начинало сотрясать в ознобе. Наконец я отключился надолго. Видел какие-то сны, удивительно переплетающиеся с действительностью. Плот качался, и мне снился идущий поезд. Падали гребни, барабаня брызгами в натянутый полиэтилен, и в сон проникал ливневый дождь. Я постоянно пробуждался, казалось, спал секунды, всматривался в компас, убеждался, что плот держит заданный курс, и скоро вновь задремывал, вжимаясь спиной в теплоту Таниного тела. Так и не заметил конца вахты, прихватил из салифановской доли тридцать минут.

Сергей долго пытался выяснить причину моего благородства. Но я отвечал туманно и путано. Уснул я, еще не коснувшись щекой импровизированной подушки, в падении. Под утро, случайно проснувшись, по привычке огляделся. Сергей лежал, свернувшись калачиком, на рюкзаках. В первое мгновение я хотел его окликнуть, но вспомнил свою вахту и не стал тревожить.
День принес новый и, пожалуй, самый серьезный за все время плавания сюрприз. Готовя обед, Сергей откупорил бак с пресной водой и сдавленно охнул. Я оглянулся на его голос, в котором прозвучали незнакомые нотки, и, поняв, что дело серьезное, перебрался на нос. Сергей лежал возле бака и суетливо перебирал пальцами по сварному шву. Я наблюдал, не мешая ему.
- Вот, - выставил он указательный палец. Я ничего не понял. - Вода, - скорректировал мое внимание Сергей. На кончике его пальца набухала прозрачная капля.
Предчувствуя нехорошее, я встал на бак и заглянул через заливное отверстие внутрь. Воды осталось на донышке. А мы после Барсака успели использовать от силы ведро.
- Шов лопнул, вот она по капле и сочилась, - пояснил Салифанов, - наверное, от самого острова.
Я отыскал кусок киперной ленты, привязал к нему гвоздь, опустил в бак. Гвоздь глухо стукнул о днище. Я вытянул ленту, прикинул длину промокшего материала.
- Пятая часть - пятнадцать-двадцать литров! - объявил я безрадостные итоги обмера.
- И еще литров двадцать в камере, - напомнила Войцева.
Итого, сорок литров. Неделя, если срезать потребление до полутора литров в сутки. Выкрутимся! Сергей перетащил кастрюлю к камере, справедливо рассудив, что в баке вода сохранится дольше. Приходилось переключаться на аварийный режим - худшие продукты потреблять первыми, лучшие - оставлять на потом.
Сергей открутил колпачок, надавил на резину, и из камеры потекла мутная белая струйка воды. По виду она напоминала молоко.
- Что это? - спросила Войцева. Сергей наклонил кастрюлю, смочил губы, облизал их и, поморщившись, сплюнул в море.
- Финиш, - просто сказал он.
Я не поверил. Не мог поверить ему на слово. Я поднял кастрюлю, отпил изрядный глоток. Это была не вода. Все, что угодно, только не вода!
- Это тальк, жженая резина и, возможно, еще что-то, - определил Сергей и выплеснул остаток за борт.
Я попытался сделать еще один глоток, но меня сразу вырвало. Организм отказывался принимать такой технический коктейль. Сергей, обмотав золотник многими слоями марли, попытался профильтровать воду. Он сцедил несколько граммов, но лишь для того, чтобы убедиться - все бесполезно. Вода вкуса не меняла. Значит, в нашем распоряжении осталось двадцать литров. Это чуть больше, чем ничего.
- Сегодня чай будет из морской воды, - обрадовал Сергей.
- Разбавь наполовину пресной, - попросила Войцева.
- Только этой, - кивнул в сторону камеры Сергей и предупредил без обычной улыбки: - Примите к сведению, хохотушки кончились! Послаблений по моей, пищевой, линии не будет!
Положение действительно сложилось серьезное. Теперь мы это чувствовали особо, был опыт плавания до Барсака. Тогда осознать всю серьезность возможных последствий нам мешал запасенный на берегу оптимизм. Теперь иллюзий не осталось.
Бак постановили считать неприкосновенным запасом. Шов во всех сомнительных местах промазали разогретым битумом. Обед впервые встретили без энтузиазма. Горечь морской воды забить было невозможно. Кашу ели с трудом, пропихивая теплую массу ложками в пищевод.

Я отхлебнул из своей кружки и понял, что предпочту на сегодня остаться без чая, чем пить это пойло. Начал химичить: с избытком бросил сахар. Горечь приобрела приторный сладко-соленый привкус. Распечатал пачку с лимонной кислотой, всыпал от души. Попробовал - даже скулы свело. Я сморщился, словно заглотил целый лимон, но даже кислота не забила вкус моря. С сегодняшнего дня еда становилась не удовольствием, а наказанием!
После обеда Сергей провел очередную ревизию продуктов. Вновь выбраковал немалое количество вермишели, круп, сухарей. Плесень наращивала аппетиты, съедая в день больше, чем мы втроем. Но это обстоятельство пугало несравнимо меньше. Я предпочел бы махнуть все наши продовольственные запасы на пару ведер обыкновенной речной воды.
Теперь нам снова был необходим берег. Хоть какой-нибудь захудалый, только бы берег. Я мечтал о нем, как о самой жизни. Там бы выбрались. Хоть волоком, хоть пешком. Я надеялся на везение. Вынесло же нас на Барсак. Почему в этот раз события должны сложиться мрачнее? "Нет, все будет отлично", - успокаивался я. Мне невозможно было представить нас погибшими, вернее, мог допустить такую мысль, но это больше напоминало бы игру в риск. Поверить в это нормальному человеку невозможно. Этого не может быть, потому что быть этого не должно. Мы безоговорочно верим в свое бессмертие вплоть до того момента, когда нос к носу сталкиваемся со своей собственной смертью. Будет берег, обязан быть!
И судьба услышала мои молитвы. Она подгадала нужный ветер и направление волн. Она подтасовала наш курс. Свела незначительные случайности в единую цепь закономерностей и точно приткнула плот к берегу. И произошло это очень скоро, в начале следующих суток. Но лучше бы этого не случилось. Лучше бы пройти нам мимо в тот раз, и тогда, быть может, все сложилось бы иначе...

Глава 14

Глубокой ночью наш курс пересекла неожиданная земля. Обмелевший Арал вытолкнул на поверхность воды новый, не нанесенный на карты остров. Ни первый, ни второй рулевой не могли знать о нем, тем более увидеть что-либо в кромешной темноте. Шли по компасу. Ни тот ни другой не отвернули ни на градус, ведя плот под идеально прямым углом к линии берега. Глубины убывали. Закрепленный в режиме "автопилота" руль скреб дно. Плот вползал на мель, тянущуюся на многие десятки километров. Оставляя глубокую борозду, он все глубже забирался в уготованную ему ловушку, влекомый волнами, крепким нордом, дующим в паруса, и нашей глупостью. По сантиметру, уже безнадежно увязнув в песке, плот, как умирающий зверь в нору, вполз на мокрый пляж. Волны и течения подгребли под камеры песчаную подушку, посадив плот на нее, как памятник на постамент. Произошла история та же, что в начале плавания. Но тогда все закончилось комедией, на этот раз сюжет разворачивался в трагедийном ключе.
Утром мы смогли оценить величину постигшей нас беды. Вода не скрывала даже щиколотки.
- Теперь нам крышка, - обреченно сказал Салифанов, со злостью пнул одну из камер, - и на некролог рассчитывать не приходится. Нашим родственникам выдадут справочку, где вместо красиво-загадочного "летальный исход" будет написано сомнительное "пропал без вести".
Но до этого наши синеватые портреты с полгода покрасуются на стендах "Их разыскивает милиция".
Прогноз был достаточно реалистичен. Может быть, Сергей и сгустил краски, но ненамного. Тем не менее я счел своим долгом ему возразить. Я сказал что-то про ветер, везение, надежду и вознаграждающееся упорство.
- Не надо меня успокаивать, доктор, - скривился Сергей, изобразив многоопытного пациента, сознающего, что его свалил очередной неизлечимый недуг, - лучше позаботьтесь об организации гражданской панихиды.
- Не шути так, - попросил я.
- Если это шутка, то она может стать последней в моей жизни, - заметил Сергей.
Я взял весло, попытался, используя его как лопату, подкопаться под плот. Но моя затея была не перспективнее труда Сизифа. Каждая десятисантиметровая волнешка заполняла песком выкопанную мною яму быстрее, чем я успевал прокопать такую же с другой стороны. Единственно, чего я добился - это сравнять плот с уровнем дна. Для того чтобы углубиться в дно, необходимо было вначале возвести осушительную дамбу. Я отбросил бесполезное весло и взглянул на Сергея. Он понимающе кивнул головой, словно говоря: "Вот-вот, это я и имел в виду".

Вытолкать плот на воду, как мы это делали ранее, мы тоже не могли. Впятером еле-еле справлялись. Теперь, когда убыли две человеческие силы, такая процедура стала и вовсе нереальной. Бросить бы плот, набить рюкзаки остатками воды и продовольствия и пешочком двинуться на поиски людей. Может, и выскочили бы. Но все признаки указывали на то, что лежащая перед нами земля - остров. А что делать людям на новорожденном острове? В общем, попали в переплет, как Робинзон Крузо. Только у того был островок - мечтать можно: пальмы, звери, почва - удобрений не надо. А у нас голый песок вперемешку с высохшим ракушечником. И главное ни на реки, ни на родники, ни на лужи рассчитывать не приходится.
- Будем пилить киль! - наконец решился я. Для плота моя идея была гибельная. Без киля он становился неуправляемым - игрушка в руках ветра. Куда дунет, туда плывет. Но иного выхода нет. С острова надо выбираться. Паромы здесь не ходят. А при уменьшенной осадке, если ветер ненароком поменяет направление, быть может, выскочим с мели. Все-таки шанс!
Килевые штанги спилил под самые основания. Освобожденный от оков песка, плот стал чуть подрагивать на прибое. Дернули раз, другой, но он, несмотря на наши усилия, сдвинулся едва ли на дюжину сантиметров. Перебрали вещи, выкинули все, что было возможно и частично то, что выкидывать не следовало. Мы избавлялись от излишков веса, как теряющий высоту аэростат. За пять часов изнурительной работы отодвинулись от берега метров на двести, не более. А мель, как установила пешая разведка, тянулась в море километров на пять, может, и дальше, у нас просто не хватило сил и упорства это проверить.
Впряглись в плот, обвязавшись через плечо веревочными лямками. Рывками потянули его к глубине. До конца дня осилили чуть больше километра. От постоянно пребывания в воде и отсутствия горячей, а можно сказать, и всякой другой пищи, мы тряслись в ознобе, хотя температура воздуха держалась возле двадцати пяти градусов. Уже в темноте разожгли костер. Бензина для примусов тоже осталось немного. Сухой узловатый саксаул горел жарко и быстро, словно прессованный порох. На вкопанном в песок весле висела кастрюля. В ней булькала и парила морская вода, варилось немного - горсти полторы - крупы перловки. Мы тоскливо сидели возле костра, перебирали в головах унылые мысли. Сегодняшний день вымотал нас физически и морально. Положение было неопределенно. Где мы - неизвестно, что будет завтра - невозможно даже предполагать.
- Пайка на сегодня, - Сергей положил каждому на ладонь по четыре сухаря размером со спичечный коробок и пять кусков сахара. Разлил, выливая через край кастрюли, кашу по мискам. От перловки резко пахло йодом. Я долго ковырялся в каше ложкой, заставляя себя глотать это горько-соленое месиво. Лучше бы не есть совсем, но завтра с утра предстояло впрягаться в бурлацкую лямку. Много бы я наработал на пустой желудок.
- Поели, - протяжно вздохнул Сергей, тщательно облизывая ложку.
Таня молча собрала грязные миски, бросила их в кастрюлю и пошла к берегу. Драить посуду было ее обязанностью. Салифанов откинулся на песок, лежал, уставившись неподвижными глазами в высыпавшие на небе звезды. Костер потрескивал, совсем как дома в тайге, разбрасывал по сторонам искры. Порывы ветра подхватывали их, поднимали высоко, тащили над островом. Иногда из огня выбрасывало небольшие красные угольки. Влекомые все тем же ветром, они катились по песку, долго-долго горели вдали.
- Неужели не выберемся, Серега? - неожиданно спросил я.
Сергей выпрямился, пошевелил ногой высунувшуюся из костра ветку.
- Ты бы что полегче спросил, - ответил наконец. И так и остался сидеть, обхватив руками колени, глядя в затухающий костер. Подошла Татьяна, звякнула посудой, но ничего не сказала, уселась чуть в стороне. Долго молчали...
Спать легли на берегу, выкопав небольшую ямку в песке. Вещи сложили в изголовье. Ветер шевелил брошенный костер, раздувал уголья. Неожиданно дохнул сильным порывом, разворошил головешки, выстрелил далеко в глубь острова огненную дорожку.
- Влипли, как мухи в навоз! - вздохнул Сергей, додумав какую-то свою мысль.
Он тоже не спал, одолевала тоска. Наташа с Валеркой поди уже дома чаи гоняют, посмеиваются над нашим упрямством.

- Живым отсюда выберусь - на море ни ногой! - грозно пообещал Сергей.
Песок шуршал, перекатывался через нас, но мы на это внимания уже не обращали. К утру погода не изменилась. Норд дул ровно и устойчиво, явно не намереваясь менять направление. Плот покачивался в прибое. Позавтракали всухомятку: сжевали несколько сухарей, даже не запили водой. Было еще нежарко, решили потерпеть сколько возможно. Морской водой злоупотреблять небезопасно. Не хватало еще нам привести домой хронические хвори.
Я усмехнулся своей мысли. Нет, помирать я не собираюсь, раз думаю о дальних последствиях сегодняшнего дня. Мне вспомнился анекдот про самоубийцу, который объяснял свои неудачные попытки повеситься тем, что задыхается. Чем-то похоже.
Встали по расписанным еще с вечера местам. Я на корме возле самого руля. Сергей с подветренного борта у мачты. Татьяна с наветренного. Подняли паруса. Сергей удерживал плот от сноса, фактически исполняя функции утраченного киля. Он уравновешивал силы парусов, направленные в сторону, но не препятствовал движению вперед. Моей задачей было как можно выше задирать корму, чтобы руль не цеплялся за дно. Согнувшись в три погибели, я тянул тяжесть плота к груди, как тяжелоатлет штангу в жиме. От однообразия позы ныла поясница. От чрезмерных нагрузок сводило мышцы рук. Болели порезанные о донный ракушечник ноги. Теперь наученные горьким опытом, мы не снимали обувь, но от боли это не избавляло. Морская вода разъедала старые ранки, они беспрерывно саднили. Шаги у меня выходили маленькие, семенящие. Я как бы мелко пританцовывал на месте. Иногда, не выдержав, на секунду опускал корму. Руль углублялся в песок. Плот почти останавливался. Сергей оборачивал ко мне недовольное лицо. Я делал глубокий вдох и вновь, напрягаясь всеми мышцами тела, втаскивал кормовые трубы на живот. Голова уже кружилась от перенапряжения. Если бы я был один, давно бросил бы это занятие, предпочел бы тихо загнуться, чем так истязать себя.
Еще шажок и еще. В минуте сто шажков, чуть больше тридцати метров. За час, если без перекуров - один и восемь десятых километра. А сколько их впереди?
Дышу неглубоко, хрипло втягивая через стиснутые зубы теплый воздух. Ноги заплетаются. Перед глазами бегают разноцветные круги.
- Стоп, - прошу я и бросаю плот.
Сажусь прямо в воду, отдыхаю, поводя бессмысленными глазами по сторонам. Подходит Сергей, садится рядом.
- Махнемся местами? - предлагает. Согласно киваю. Поднимаюсь, бреду к центру плота. Ноги в коленках дрожат.
- Поехали! Раз-два! - кричит сзади Сергей. Мы одновременно дергаем плот вперед. Он нехотя, скребя камерами дно, сдвигается с мертвой точки. Под ногами у меня оживает песок. Он ползет вбок, лишая меня опоры. Плот наваливается на меня всей тяжестью стоящих поперек ветрового потока парусов. Я не успеваю справиться с неожиданными нагрузками, отступаю на шаг. Плот правой скулой напирает на меня, я делаю еще шаг, и на мою правую, выставленную вперед ногу, наползает камера. Она упруго вдавливает стопу в песок, подламывает ногу вниз. Падаю спиной на воду. Пытаюсь, отталкиваясь левой ногой, вытянуть правую. Но она зажата, как в капкане. Плот продолжает вползать на меня, подминая под днище. Я скребусь хребтом о ракушечник, и мне становится жутко. Сейчас плот влезет на меня своей массой и если не раздавит, то утопит наверняка, несмотря на пятнадцатисантиметровую глубину. Сергей бросает корму и, разбрызгивая воду, подбегает ко мне. Упирается обеими руками в каркас.
- Тяни! - кричит он.
Я упираюсь что есть силы, а от страха их заметно прибавилось, и выдергиваю ногу из-под камеры. Плот, предоставленный сам себе, на закрепленном руле разворачивается носом к берегу. Приходится вновь возвращать его на место. Теперь я иду, сильно наклонив корпус вперед, почти параллельно воде. Руками упираюсь в основание мачты. Я никогда не мог предположить, какой мощью обладает ветер. Сегодня он едва дотягивает до трех баллов, а я с трудом удерживаю плот на месте. Мои ступни вдавливает в дно, словно оно не песчаное, а состоит из пластилина. Руки, вытянутые на корме, теперь вжимает обратно в плечи. Мне кажется, они становятся короче и толще от таких специфических нагрузок. Не конечности, а трехрядная гармошка: то растягивает меха во всю ширь, то сжимает до упора. По-настоящему неприятно то, что такая работа выжимает из организма воду. Усталость - пустяк, отдохнем - и вновь как огурчики. А выделенный пот обратно не вольешь. Дудки!

Не отрывая рук от труб, я наклоняю голову к воде, окунаю лицо, прополаскиваю рот. Становится немного легче. Мельком смотрю на Татьяну. Она идет с отрешенным лицом, откинувшись корпусом назад. Тянет плот на себя. Интересно, каково приходится ей? Все-таки не мужик - так-то упираться! Но избавить ее от атлетических занятий мы не можем. Тут о джентльменстве приходится забыть.
Вновь опускаю глаза к воде и шагаю, шагаю, шагаю. Уже ни о чем не думаю. Тупо слушаю боль в теле. Кровь гулко стучит в висках. И на каждый удар в глазах, раздуваясь, лопается розовый блестящий пузырь. Иногда закрываю веки и, кажется, даже задремываю на мгновение.
- Перекур, - тормозит движение Сергей. Падает животом на плот, шумно отдувается. Я встаю на дно коленями. Отдыхаем минуты три. Солнце уже в зените и печет нещадно. Прислушиваюсь к своему пульсу. Больше ста тридцати точно! Но это, может быть, от нагрузок.
- Татьяна, как самочувствие? - стараясь держать бодрый тон, спрашиваю я.
- Тошнит, - жалуется она. Свои недуги мы, по общему уговору, не скрываем.
Пропустить из-за чувства гордости или еще чего-нибудь болезнь - это значит подвести всех. Видно, придется распечатывать НЗ. Деваться некуда. Который день уже сидим на морской воде. Как бы беды не вышло. Поймав салифановский взгляд, я молча указываю глазами на бак с водой. Сергей недолго раздумывает и согласно кивает. Достаем из аптечки стограммовую мензурку. Сергей шоферским способом подсасывает из бака воду, сливает ее в кружку. Вскрываем банку сгущенки. Из всех имеющихся у нас продуктов, молоко быстрее всего перерабатывается организмом в энергию. Банку пускаем по кругу. Каждый делает по глотку. Вылизывать банку досталось Войцевой, но она отказалась от своего права в пользу Сергея. Татьяна не любит сгущенку, пить молоко ее заставляют только чрезвычайные обстоятельства. Делим воду - каждому по семьдесят пять граммов. Тонкой струйкой заполняем мензурку. Сергей разбавляет свою долю наполовину морской водой. А я не могу удержаться от желания выпить просто воды, без примесей.
Делаю микроскопический глоток, катаю водяную каплю во рту, выжимаю из нее невероятную вкусовую гамму. Вода, как пришлось убедиться здесь, тоже не одинакова. Ее можно дегустировать, раскладывая на составные части, выделяя десятки оттенков, и каждым наслаждаться особо. Дома это мешают делать бездонные водопроводные краны. Количество - враг истинного удовольствия. Объевшись, трудно оценить нюансы поданного кушанья. Наверное, поэтому истинные гурманы редко страдают тучностью. Толстеют обжоры. Гурманы едят долго, со вкусом, но немного. Я не могу себе позволить хлопнуть залпом свои семьдесят пять граммов, я цежу их по капле, от каждой получая максимум удовольствия. Я закрываю глаза, чтобы лучше ощущать воду. Конечно, я не могу не заметить грубых привкусов металла и затхлости. Но кроме этого, я улавливаю тонкий запах земли, сквозь которую прошла эта вода, пустынных растений, корни которых она омывала, и что-то еще очень важное, что я не могу выразить словами. Капля истончается, и я, боясь, что она затеряется вовсе, сглатываю ее. Она уходит по пищеводу, смачивая его ссохшиеся стенки, на которых, кажется, осела толстым шуршащим слоем морская соль. Теперь, после первого глотка, мне приходится сдерживать себя. Меня обуяла жадность. Я хочу пить много и разом. Если передо мной поставить ведро, я бы не отошел от него, не осушив до дна. "Ну, давай скорее, пей!" - требует, торопит меня желудок. Ему нужна вода как физиологическая потребность, а не удовольствие. Но я сдерживаюсь, растягиваю мизерную свою пайку во времени бесконечно. Последние капли задерживаю во рту особенно долго. Страшно их глотать - они последние! Больше не будет! Все! Я плотоядно смотрю на бак, ведь там еще много такой же воды, и если себя не ограничивать, то можно пить, пить и пить и, наверное, напиться до бочкообразного состояния, если одному и если ничего не оставлять на завтра.
Но так поступать нельзя, пока нельзя. Что будет через неделю, когда организм почувствует смертельную угрозу своему существованию, я не знаю. Не хочу себя бить в грудь кулаком и кричать: "Я не способен на это!" В памяти десятки примеров, когда человек, считая себя непогрешимым, совершал самые отвратительные поступки. Голословно отвергать что-то - значит приближать неминуемую, нежелательную развязку. Это я тоже понял благодаря критическим условиям, в которых оказался. Поэтому я не даю зароков, но говорю: "Я сделаю все возможное, чтобы этого не случилось!" Мысль, допущенная мною, - настораживающий признак. Необходимо удвоить бдительность! Организм, настроившись на самосохранение, начинает искать лазейки в моей нравственности. Скоро он начнет доказывать, почему именно я и именно в данных ситуациях имею право на поступок, который ранее, в нормальной жизни, бескомпромиссно осуждал.

С трудом отрываю взгляд от поблескивающего оцинкованной жестью бака. "Это не мое!" - одергиваю себя. Сергей, запрокинув голову, держит над открытым ртом наклоненную кружку, ждет, когда ему на язык упадет последняя и потому самая желанная капля. Но этой капли просто нет, она давно испарилась. Сергей забавляется собственными иллюзиями.
- Ни поесть, ни попить, - опустив кружку, непонятно кому жалуется Салифанов, как будто это не он первым предложил лимитировать воду и продукты.
Снова впрягаемся в лямку. Теперь я иду с кормы - коренником, если применять гужевую терминологию. Сергей с Татьяной - пристяжными. Не хватает только оглобли и колокольчика с малиновым звоном.
- Трогай, родимыя, - неуклюже шучу я. Но мой висельный юмор не проходит. Работаем мрачно, без энтузиазма, как крепостные на барщине. Не до веселья.
День тянулся по минутам, медленно приближался вечер. После шестнадцати часов пошли долгожданные глубины. Как высокопарно - глубины! В жизни это обозначало, что вода стала иногда дотягиваться до колена. Теперь работа с кормы заметно облегчилась. Много труднее стало удерживать плот от сноса. Его неудержимо разворачивало вокруг собственной оси. Приходилось упираться в каркас вдвоем. Татьяна подруливала.
- Ты ничего... - на выдохе, хрипло сказал начало фразы Сергей. На следующем выдохе докончил, - не замечаешь?
Вывернув шею, я быстро осмотрелся. Никаких изменений не обнаружил, тот же низкий грязно-серый в лучах заходящего солнца берег. Те же мелкие частые волны, тянущиеся рябью далеко в море.
- А что? - все же забеспокоился я.
- Боюсь, - пауза, шаг, - дело - табак. Я еще раз обозрел горизонт в надежде увидеть что-то угрожающее нам.
- Объясни! - потребовал я.
Сергей отрицательно мотнул головой.
- Буду уверен, скажу.
Снова шагали, раздвигая воду ногами. Местами натыкались на донные ямы. Тогда идущий впереди Сергей, охнув от неожиданности, проваливался по пояс, выжимался на руках, вползал животом на плот. Я, успев среагировать, вскакивал на каркас. Плот утаскивало боком к земле, пока уменьшающиеся глубины вновь не позволяли сойти с него. Если смотреть сверху, наш курс был совершенно лишен логики. Он состоял из плавных полудуг и резких, под прямым углом, поворотов. На каждый прямой отрезок пути мы умудрялись наматывать тройное расстояние.
Во время очередного дрейфа, стаскивающего нас вбок и назад, Татьяна, выпрямившись в полный рост, ткнула рукой в далекий горизонт.
- За тем мысом, кажется, открытое море, - сказала она неуверенно.
Действительно, за песчаным мысом вода темнела синевой. Так выглядят только глубины. Я почувствовал, как мой пульс застучал сильнее. Я напряг глаза, силясь разглядеть больше, чем увидела Таня. Но мыс быстро продвигался в поле зрения влево, закрывая обзор. Нас подтаскивало к самому берегу. В результате, описав полукруг, мы оказались недалеко от места, с которого взяли старт. Прошли километр, продвинулись вперед на сто метров. Но это не угнетало. Мы жили мелькнувшей впереди надеждой. Зашагали бодрее, обмениваясь предположениями.
- Может, это просто отблеск неба, - выдвигал гипотезы я, - или скопления водорослей?
Но внутри меня все заранее радовалось и торжествовало.
- Море. Точно море! И ветер какой надо. Считанные дни - и материк. Конец мукам!
Я дрожал от нетерпения сделать острову ручкой, уйти из-под его жесткой опеки. Уже сегодня будем в море! Живем, славяне!

Даже если мы предполагали ошибки вслух, наши улыбчивые лица выражали безмятежное довольство. В худшее мы не верили - это было бы несправедливо. Мы успели перетерпеть и пережить столько, что это с лихвой компенсировало все наши "детские" провинности перед морем. Мы заслужили снисхождение.
- Выйдем сегодня в море, закачу роскошный ужин! - пообещал расщедрившийся Салифанов.
Порой от нетерпения мы переходили почти на бег, если, конечно, позволяли глубины. Но наш оптимизм все равно обгонял нас. Он давно уже, обогнув оконечность острова, резвился и плескался на чистой воде.
Мыс приближался, раздавался в стороны и слегка подрастал в высоту. Можно было уже различить чаек, густо облепивших его оконечность. Мы взяли курс мористее, так как обычно от мысов далеко в море тянутся подводные песчаные косы. Припоминая карту Арала, я начал рассчитывать в уме градусы нашего нового курса. Быстрее всего достичь берега можно было на юго-западе. Я попытался прикинуть время, необходимое на остаток пути, но было неизвестно даже приблизительно местоположение острова-западни.
- Бог с ним, доплывем без счисления, - махнул я рукой на расчеты.
С мыса шумно снялись чайки. Они вспыхнули на фоне неба разом, как белый фейерверк. Поднялись плотным облаком, рассосались на высоте. За час мы обнесли плот вокруг мелководной косы. В наивысшей точке, разделяющей две глубины - прибрежную и морскую, мы на минуту притормозили, чтобы оглядеться. Уже в десяти метрах впереди нас дна не было видно. Глубина начиналась разом. Берег уходил вправо с небольшим уклоном к югу. Отмучились! Сергей для очистки совести пошарил по горизонту объективом подзорной трубы, но нагретое солнцем море парило. Даже линия горизонта была не линией, а широкой размытой полосой, где колеблющийся воздух можно было принять за что угодно: за остров, море, плывущий корабль, падишахский дворец с минаретами, космодром инопланетян - это уже в зависимости от того, как работает фантазия.
Протащились последние несколько шагов. Плот, почуяв большую воду, нетерпеливо, как охотничья собака, взявшая след, заерзал в донном песке, поднял муть и двинулся сам. Нам уже приходилось его придерживать. Вырвется из рук, поди догони вплавь! Передние камеры зависли над глубиной.
- Не торопись, сейчас отплывем, - ласково усмирял я его неожиданную прыть.
Безусловно, плот был и оставался бесчувственной грудой металла и резины, но как экран отражал наши сиюминутные настроения. Не он, мы стремились выйти в открытое море. Плоту было все равно, где ржаветь - здесь или дома, на балконе четвертого этажа. Это мы наделяли окружающий мир, в том числе и плот, теми чувствами, которые обуревали нас, переделывая все и вся по образу и подобию своему. Поэтому плот хотел вырваться в море. И по той же причине остров - часть суши, со всех сторон окруженная водой, так, кажется, он определяется в школьном курсе географии, воспринимается не иначе, как кровожадным злодеем, заманившим нас в ловушку. Он хитрил и изворачивался, пытаясь доказать нам свою непричастность к происшедшему, сваливая все беды на море и случай. А сам строил хитрые козни, интриговал, в душе (вот уже и душа объявилась!) издеваясь над легковерностью своих жертв. Он хладнокровно, даже с удовольствием вел нас к смерти. А море, в свою очередь, доброе, сочувствующее нам, но бессильное перед лицом злобных сил, могло помочь только на своей территории. Вот какое получалось сложное восприятие простейших географических понятий! Мы, злодей-остров, добрая, но беспомощная фея-море, вредный лешак-ветер - целая легенда!
Мы уподобились нашему древнему предку, чувствуя свое бессилие перед окружающим миром, одушевляли его, наделяя характерами даже самые мертвые предметы. Одних любили, других ненавидели, но молились и тем и другим. Мы незаметно обращались в язычников! Впору было вкапывать возле очередного бивака деревянную фигурку божка и выкладывать у его ног каменный жертвенный алтарь. Только вот что приносить в жертву? Себя, по понятным причинам, не хочется. Птицу или животных - так их еще поймать надо. А если и поймаем, то у нас их силой не отобрать! Слопаем в мгновение ока со всеми потрохами, несмотря на возможный гнев богов. Язычество язычеством, а голод голодом! Во время голода самый убедительный миссионер - собственный впалый живот, он агитирует за себя красноречивее любого проповедника. Принести в жертву пару килограммов сгнившей перловки? Так они, боги, вообще рассвирепеют!
Смех смехом, но от острова мы действительно отходили как от обманутого врага: с чувством огромного облегчения, но и с долей боязни, как бы он не напакостил напоследок. Однако вырвались! А могло случиться по-другому. И тогда наши молодые, симпатичные трупы остались бы здесь сушиться на солнце. Теперь, когда опасность миновала, я мог себе позволить чувственную оценку событий. И ужасный исход виделся со всей очевидностью. Особый, запоздалый страх охватил меня. Так бывает, когда человек, попав в неожиданные, угрожающие обстоятельства (например, в автомобильную аварию), эмоционально затормаживается, действует чисто интуитивно и в подавляющем случае правильно. Только спустя минуты, а случается сутки, в полной безопасности осознает, из какой передряги выбрался. И тогда законсервированный в памяти страх запоздало раскручивает подробности происшествия. И может наступить реакция: истерика, слезы, даже сердечный приступ. Пока мы тащились вдоль острова, я не мог допустить чувственного восприятия. Эмоциональность - враг разумности. Теперь сжатая до предела пружина чувств начала раскручиваться. Раньше я допускал - да, мы можем погибнуть. Теперь у меня сердце защемило от ощущения уже былой близости. Смерти. Я просто видел наши последние минуты. Тяжелое зрелище! Перед плаванием имел неосторожность ознакомиться с литературой, посвященной проблемам адаптации человеческого организма к жаркому климату. Описания случаев гибели людей от обезвоживания крепко засели в памяти.

Теперь, подставляя в текст вместо буквенных значений наши фамилии: "Пострадавший И. (читай, Ильичев), 23 лет был обнаружен...", я мог математически точно расписать картину угасания вплоть до последнего вздоха: когда начнется покалывание в предплечьях и кистях, когда затруднение речи, сморщивание языка, непроизвольное сокращение мышц и, наконец, агония. Но и после смерти покоя нам не будет, налетит свора чаек и начнется пиршество... Бр-р!
Я передернул плечами. Пора остановиться! Попробую подумать о более приятном. Например, о недалеком будущем.
- Через пару-тройку дней, - я три раза сплюнул через левое плечо, - если, конечно, ветер не изменится, будем на материке, - сказал я громко.
Потом в явно подхалимских выражениях, унижающих море, как царя природы, охарактеризовал местный ветер и мое к нему отношение. Повторять свой монолог здесь я не буду из соображений стыдливости. Сергей глянул за корму. -
- В гробу помнить буду! - заверил он всех и, показав островку кулак, отправился готовить обещанный праздничный банкет.
"Его тоже чайки склевали бы!" - непроизвольно подумал я. Тут же себя одернул. Что за напасть! Ну, нельзя же на все смотреть глазами гробовщика!
"Прекрати!" - грозно приказал я себе.
"И тебя бы склевали!" - назло добавило мое воображение и быстренько набросало живописную картинку: мое высушенное и выветренное тело, гармонично вписанное в знакомый островной пейзаж.
Я чуть не расплакался от досады. Ведь минуло все. Радоваться надо, а я все гадаю, что бы могло получиться, если бы...
- Ильичев, вскрывай тушенку! - весело распорядился Салифанов. Подумал и добавил: - И сгущенку тоже. Гулять так гулять.
За дело я взялся с большим энтузиазмом. Пищеварение, наверное, было в данный момент единственной темой, способной отвлечь меня от мыслей. Плот шел ходко, булькал водой в камерах, казалось, радовался свободе. Татьяна сидела на вахте, шутя управляя плотом. Сейчас ее от румпеля за уши не оттащишь. После волока это не работа - праздник. А уступать праздник другому - самому что останется?
Я вытянул из продуктового рюкзака тушенку. Жесть проржавела чуть не насквозь. Было трудно соотнести жуткий внешний вид банки с ее божественным содержимым.
- Помни о праве повара, - предупредил Сергей и вовремя: я уже прикидывал, как незаметнее слизнуть с отогнутой крышки волокна прилипшего мяса.
Сегодня Салифанов священнодействовал! Насвистывая себе под нос попурри из строевых солдатских песен, он создавал из мизера наших продуктов кулинарный шедевр. Часто отодвигая крышку, он жадно нюхал поднимающийся пар, добавлял что-то в свое варево, пробовал, снова добавлял. Проиграть он не мог. Недовольство едоков исключалось по сути! В кастрюле кипела прекрасная вода! Что в нее ни завари, хоть старую кожаную подметку - вышло бы хорошо. Не навар важен - вкус самой воды! Это был единственный случай, когда кашу, сваренную из одной веды и воздуха, ели бы причмокивая и расхваливая повара.
- Готово? - в нетерпении спрашивал я ежеминутно.
- Хочешь вкусно покушать - не спеши, - хитренько ухмылялся Сергей.
Я изнывал от ожидания. Сергею хорошо, он устанавливает сроки, может позволить себе не суетиться. Наконец он торжественно провозгласил:
- Команде готовиться у приему пищи!
Стол собрали в мгновение ока. Ожидание распаляло. У меня в пересохшем рту даже выдавилась малая толика слюны! Я уж думал, мои органы слюноотделения отмерли за ненадобностью, а тут - на тебе! Сергей взгромоздил на стол кастрюлю, откинул крышку. Запах обрушился на меня, я раздул ноздри, специально, чтобы доставить удовольствие Сергею, восторженно закатил глаза. Татьяна нетерпеливо заерзала на рюкзаках, не выдержала, закрепила руль в авторежим и, не дожидаясь приглашения, подползла к столу.

- Полный кворум, - удовлетворенно отметил Сергей.
Ели прямо из кастрюли, по очереди погружая ложки в ее горячее нутро.
- Вах-вах! - с каждым глотком, наслаждаясь, причмокивал Сергей, отдавая должное еде.
- Хо-охфо прифо-фо-тоф-фено! - попытался я высказать свое удовлетворение обедом, не прекращая движения.
Получился невразумительный набор щипяще-чавкающих. Но меня поняли. Татьяна согласно закивала головой, выставив сжатый кулак левой руки, показала большой палец. Темп опускания и поднимания рук не снижался. Непрерывное позвякивание ложек звучало для нас музыкой. Настроение повышалось прямо пропорционально заполнению желудков кашей. Уже несколько дней мы не ели досыта. А ныне, в ознаменование счастливого избавления от плена, Сергей расщедрился даже на лишние сухари. Со стороны мы напоминали заговорщиков, готовящих веселую проказу. Сидели плотным кружком, загадочно улыбаясь, подмигивая друг другу, толкались плечами. За все плавание это, наверное, был первый случай полного единства. Радость объединяла нас. А впереди был еще роскошный пресноводный чай! Сегодня Сергей грохнул чуть не четвертую часть оставшихся запасов воды.
Последние граммы каши каждый отправлял в рот с растяжкой, получая от них максимум удовольствия: от вида, от запаха, от тяжести наполненной ложки, от вкуса - от всего! Вот ведь, просто каша, а сколько наслаждений! Сергей звонко хлопнул себя по заметно округлившемуся животу.
- Вот так бы каждый день, тогда хоть в Тихий океан, - резюмировал он и, добрея от сытости, милостиво разрешил мне выскрести с половины кастрюли прикипевшую перловку. Упершись лоб в лоб, отталкивая друг друга локтями, мы громыхали о дно кастрюли. Не столько ели, сколько веселились. Сбивали с ложки соседа куски пригоревшей каши, перетаскивали их на свою половину кастрюли. В общем, резвились, как годовалые бычки. Таня на три равные кучки разложила сухари, оставленные к чаю, и сахар и теперь терпеливо ждала, наблюдая за нашими подростковыми играми. Наконец, не выдержав единоборства с Салифановым, я отпал от кастрюли.
- Слабак! - охарактеризовал меня Сергей. - За еду надо бороться до последнего.
Никак он решил меня по-отечески пожурить? Нахал!
- Помню, однажды шесть простаков вроде тебя не могли поделить сгущенку. Полчаса возле распочатой банки сидели. Все решали, кому, чем и сколько есть, - начал делиться полезными, по его мнению, воспоминаниями Сергей. - Посмотрел я на это грустное зрелище, а потом взял хвост маринованной селедки, что рядом лежал, и прямехонько в банку сунул да еще пальчиком притопил, чтобы кто-нибудь его не исхитрился вытянуть.
- Ну и что? - спросил я, имея в виду: побили Салифанова в тот раз или он успел убежать.
- А ничего, один всю банку слопал! - довольно захохотал Сергей. - В следующий раз не будут бояться обделиться!
Зараженный его жизнерадостным ржанием, я тоже начал подхихикивать.
- Интересно, чем дальше уходим от острова, тем он становится лучше виден, - не по теме удивилась Войцева, разливая чай по кружкам.
- Не напоминайте выздоровевшему о недавней болезни, - поморщился Сергей.
Ему явно не понравилась отстраненность Татьяны от общего веселья. Бодро подняв, словно фужер с шампанским, кастрюлю, он провозгласил:
- Да здравствуют континенты, материки, полуострова и все прочие участки суши, омываемые водой не больше, чем с трех сторон. Виват!
То, на что Войцева обратила внимание только сейчас, я заметил давно. Верно, привычные зрительские мерки в море не годились. То, что было далеко, иногда, благодаря непонятным оптическим явлениям, приближалось и казалось удаленным не более чем на сто метров. И наоборот, огромные предметы не различались в упор! Все зависело от погоды, расположения солнца, времени суток, настроения наблюдателя и многого другого, о чем мы даже не догадывались. В данный момент плоский остров, от которого мы удалялись, словно приподнимался над морем. Скорее всего роль увеличительной линзы сыграла подушка теплого околоводного слоя воздуха. Именно он создавал иллюзию приближения.

- Даже какие-то деревца различимы, - обратила внимание Татьяна.
Какие деревца ей пригрезились? Остров-то, не считая нескольких низеньких кустов, был гол. Наверное, она их за деревья и приняла.
- Да нет же, вон они, я ясно вижу, - настаивала Татьяна, вытянув руку, указала направление.
- Куда ты показываешь, остров-то там! - поправил я и развернул ее голову назад.
- Действительно, - смутилась Татьяна, - а там тогда что? - вновь ткнула она пальцем в горизонт. Я посмотрел вправо - там было только море. Сергей, отбросив кастрюлю, стоял, приложив обе ладони козырьком ко лбу, внимательно вел взгляд по уровню горизонта. Моими минус тремя он пренебрег. Интересно, что он обнаружит в своих минус семь? Неожиданно Сергей напрягся, замер, но через мгновение обмяк и еле слышно прошептал, как для себя: - Земля! - и несколько раз ткнул подбородком вбок.
- Остров?! - ошарашенно переспросил я. От того, что увидели двое, отмахнуться уже было нельзя. В голове у меня была сумятица предположений. Неужели дошли до западного берега? Или напоролись на гряду островов?
- Остров, - подтвердил Сергей и добавил безапелляционно, как приговор, - наш остров!
Я понял его, но не поверил. Татьяна, разобрав, о чем мы говорим, растерялась настолько, что забыла опустить кружку с чаем, поднесенную к губам. Так и сидела в неестественно застывшей позе, переводя вопрошающий взгляд то на Сергея, то на меня. Салифанов, наклонившись, выдернул у нее из пальцев кружку и слил чай обратно в кастрюлю. Ничего не объясняя, он сгреб разложенные продукты в кучу.
- Этого не может быть! - воскликнул я, завершив внутренний диалог.
- Этого могло бы не быть, - поправил меня Сергей. Он увязывал приготовленные к чаю сухари и сахар в холщовый мешок. Он подобрал все крошки и недоеденные куски. Будь его воля, он выдавил бы из наших желудков всю съеденную кашу до последнего зернышка и вновь переработал ее в крупу.
- Значит, это тот же остров? - осознал я наконец весь ужас положения.
- Значит! - повторил Сергей, скользнув по моему лицу взглядом.
Это меня отрезвило. Не надо давать волю чувствам.
- Зачем так-то! Уж лучше только плохо, - не то вопросительно, не то с упреком пробормотала Войцева.
К кому она адресовала фразу, было неясно. К нам? Но мы находились в таком же положении, что и она. К морю? Так оно не ответит.
- Затем, чтобы не прыгали, как козлы на капустное поле! - зло отрубил Салифанов.
Весь чай он слил в бак с пресной водой.
- Сегодня и завтра воды никто не получит ни капли, - известил он.
Теперь и я увидел землю. Не так уж и далеко, просто низко тянулся песчаный пляж. За ним прорисовывались приземистые шапки деревьев.
- Может, проскочим и ветер не успеет вбить нас в мель? - вслух подумал я.
Но Татьяна не дала мне пожить иллюзиями.
- Берег впереди, - пряча взгляд, словно в этом ее вина, сообщила она.
Сергей резко, слишком резко, более чем позволительно было в его положении, повернул голову. Нет, он тоже надеялся. Прятал продукты, рассчитывал на худшее, а сам верил в благополучный исход, в чудо! АН нет, не бывает чуда. Вот он - бережок, прямо по курсу, не миновать его, не проскочить, поджидает нас. И никуда нам от него не деться. Одна надежда - на ветер. Только сколько нам его ожидать - день, три? А если он задует через неделю? Хватит ли у нас сил перетащиться через мель.

Берег надвигался, рос, не суля нам ничего хорошего.
- Ерунда, - попытался я успокоить себя и своих товарищей, - отсидимся на бережку, дождемся подходящего ветра. Не век же он здесь будет дуть в одну сторону! И потопаем куда надо. Тут наших сил не требуется - паруса потащат!
Сергей внимательно смотрел на меня. Было в его глазах что-то, заставляющее меня тревожиться и суетиться одновременно. Он всматривался в меня с какой-то болью и сожалением, словно слушая мои планы, знал заранее, что нас ждет в будущем. И это знание сводило на нет все мои надежды.
- А что, - искусственно подогревал я себя, - вдруг уже завтра задует куда надо, и мы вволю похохочем над сегодняшним днем!
Конечно, я говорил неубедительно. Это было пустое бодрячество. Я сам себе не верил. Но что еще я мог предложить. Мы торчали посреди моря на каком-то проклятом острове, как мухи на липучке, и не могли предпринять ничего, что бы гарантировало благоприятный выход из положения. Нам казалось, лучше идти курсом, которым мы шли, и в итоге мы воткнулись в остров. Мы решили, исходя из суммы наблюдений и логических умозаключений, обносить плот вокруг острова с юга, были уверены в правильности решения и, кажется, выбрали более длинный путь. Мы ошибались каждый раз, даже в мелочах. Нормальная логика здесь не подходила. Я перестал доверять самому себе! Теперь мне казалось надежнее всего избрать пассивную тактику: разбить на берегу лагерь и, экономя каждое движение, а значит, расход воды и калорий в организме, ждать погоды.
- Ну в самом деле, так ведь можно, надрывая кишки, тащиться и месяц. А ветер выдернет нас из плена за какой-нибудь час! Из противника превратится в союзника! - накручивал я на довольно зыбкую теорию новые аргументы.
- Беда в том, Ильичев, что, кажется, ветер нам не поможет! - прервал меня Сергей.
Я не понял, но испугался. Почему не поможет? Честно говоря, на ветер у меня были последние надежды. Может, Сергей имеет в виду то, что попутный от острова ветер станет для нас крайне невыгодным в море, потащит к более мелководному восточному берегу? Но это во всех смыслах лучше, чем торчать здесь. В море хоть какие-то возможности для маневра появятся.
- Помнишь, Андрей, я утром говорил тебе, что дело дрянь. А ты потребовал объяснений? - продолжал Салифанов.
- Да, ты сказал, что объяснишь, когда будешь уверен в чем-то окончательно, - припомнил я.
- Так вот, теперь я почти уверен, - сказал Сергей и вновь замолчал.
- Что тянешь, как нерв из зуба! Ты не шаман, не запугивай, говори по существу! - разозлился я.
- По существу, мы, похоже, забрались в узкую бухту между двумя островами!
- Между тем и тем? - указал я на остров за кормой и тот, который был впереди и сбоку.
Если догадка Сергея была верна, у нас появлялась возможность, разведав пролив, проскочить между островами.
- Нет, - остановил мои домыслы Сергей, - между тем, - он указал за правый борт, - и тем, - описав над головой широкую дугу, он упер руку в море с левого борта.
- Там земля? - выдохнул я.
- Это только мои предположения, - твердо сказал Сергей.
- Там земля?!! - почти закричал я, указывая на восток. - С чего ты взял?
Салифановская идея показалась мне по меньшей мере абсурдной. Не могли же мы ничего не заметить за эти дни.
- Доказательства! - потребовал я.
- Во-первых, даже на глубинах, где мы шли, не было крупного наката. На это вы должны были обратить внимание. А ветер северо-восточный. Если б там, - он кивнул головой, - было открытое море, прибой был бы гораздо сильнее. Второе. Когда мы ходили в разведку, с моря постоянно гнало песчаную муть.

Я хотел возразить, но Сергей меня не слушал.
- Третье. Птицы постоянно летают на восток и чайки, заметь себе, с рыбой в клювах. Морские птицы, за небольшим исключением, с рыбой летают только на гнездовья, а значит - на землю.
Четвертое. Несколько раз мне на лицо попадали мелкие песчинки. Откуда они здесь? Допустим, принесло с берега. Но ветер не настолько силен, чтобы тащить массы песка на такое расстояние. А вот случайный порыв на пять-десять километров вполне допустим. Кстати, за все время плавания в открытом море мы ни разу песчинок не видели!
И, наконец, пятое. Мне кажется, что там земля.
Это "кажется" оставляло нам некоторую надежду. Окажись Сергей прав, наши шансы на спасение приблизились бы к нулю.
- И есть у меня еще одна догадка, пожалуй, самая неприятная, - почти без паузы продолжил Сергей.
Он решил выложить все! Мне захотелось зажать ему рот. Он лишал нас уже не иллюзий - веры. А вера - это все, что у нас оставалось. Даже на случайность мы не могли уповать. Случай теперь почему-то работал против нас.
- Это, - кивнул Сергей вправо, - и это, - кивнул влево, вздохнул, словно собираясь с силами, и сказал, твердо, выдержав мой взгляд: - Не два острова, а один, растянувшийся подковой! Теперь все! - и, резко оборвав речь, сел.
Он сказал страшную вещь! Почти трое суток мы тащились в надежде обогнуть остров, а получается, забрались в самую глубь воронкообразного залива! Влезли в бутылку, а ветер и прибой заткнули горлышко, накрепко запечатав нас внутри. Я был в полной растерянности Не мог представить, что предпринять в данном случае. Уйти пешком - некуда. Двигаться вперед? А если прохода в море нет? Возвращаться? Но против ветра это почти невозможно. Без его помощи мы по мелям плот не протащим! Даже в безветрие каждый метр пути назад удлинится не менее чем вчетверо. Срока, необходимого для достижения северной оконечности острова, нам как раз хватит для развития в организмах необратимых, то есть не поддающихся лечению процессов обезвоживания! Ждать единственного способного помочь южного ветра! Но когда он будет? В летние месяцы на Арале доминируют северные ветры. Южный - большая редкость. Надеяться на то, что Салифанов ошибается, было преступлением. В прогнозах надо исходить из худших вариантов. Выхода из сложившейся ситуации не было. Плавание грозило закончиться скорой и неминуемой катастрофой.

Глава 15

Ночь далась трудно. Уже в темноте воткнулись в мель. Взяв с собой самое ценное, по колено в воде выбрались на берег. Костер не разводили, готовить все равно было не из чего. Легли на песок, кое-как укрывшись одеялами. Лежали и час, и два, и три. Сон не шел. Мы ворочались, перекладывались с бока на спину, на живот и снова на бок. К утру я, не выдержав, встал, отошел к берегу, уселся возле самой воды на песчаную дюну. Слушал вздохи моря.
Надо было на что-то решаться, а я еще пребывал в растерянности. Чтобы отыскать выход, надо было в корне сломать старую логику рассуждений - это я чувствовал. Но с чего начать ломку? Может, ошибка в том, что я пытаюсь найти немедленную панацею от навалившихся на нас бед, вместо того чтобы отпраздновать их? Попробую-ка трансформировать обобщенную и поэтому расплывчатую проблему в цепочку причин и следствий. Рассматривать буду наихудший вариант - плот заперт в заливе-бутылке на едином острове.
Почему мы обречены? Потому, что не можем выбраться. Почему не можем выбраться? Потому, что, куда бы ни пошли, можем попасть в тупик. Отсюда неясность - куда двигаться. Значит, не опасности мы боимся, а в большей степени возможной ошибки и ее печальных результатов.
Хорошо, перестану бояться, предложу самое худшее, чего раньше не допускал даже в самых мрачных раскладах. Мы не можем туда идти! Например, вынуждены оставаться в том месте, где находимся сейчас. Мы погибнем? Вероятнее всего, да! Ладно, приму это спокойно, без мешающей лирики, как математический допуск. Сформулирую в уме мысль сжато, как теорему: "В пределах острова, с нашими запасами воды и продовольствия, без активной помощи извне, мы не имеем ни одного шанса остаться в живых". Пожалуй, это уже аксиома. Надо отдать себе отчет! Мои чувства робко запротестовали против такой категоричности. Организм не хотел умирать. У него не было объективных причин смиряться с уготованной ему участью. Внутренние органы функционировали нормально, скрытых заболеваний не было, биологический запас прочности был рассчитан еще на много десятков лет. Смерть здорового организма в самом расцвете была противоестественна в первую очередь ему самому. Каждый из нас жаждал если не бессмертия, то хотя бы среднестатистической нормы существования.

"Не канючь! - обрезал я собственное внутреннее нытье. - Фактически ты, - я имел в виду свое тело, - уже труп! Это лишь вопрос времени!"
Стоп! Какого времени? Это очень существенно! Ясно, что сразу мы не умрем. Пять-шесть суток в нашем распоряжении имеется наверняка. Совершенно неожиданно я оценил оставшиеся нам дни не как ужас - всего неделя вместо десятков лет, а как благо. Мы имели в запасе более ста пятидесяти часов! В принципе - роскошь!
Сколько можно успеть за этот немалый отрезок оставшейся нам жизни? И что конкретно можно успеть, сделал я новый скачок в рассуждениях. Во-от! Это уже тема для размышлений. Мне надо не перебирать лучшие варианты, решая, какой сулит больше успехов, тем более что раздумья при ограниченности информации напоминают гадание на ромашке: выйдет не выйдет, а просчитать худшие!
Я вновь вернулся к выведенной мною аксиоме. Сломать ее логическую завершенность можно, только нейтрализовав любое из вышеприведенных утверждений. Надо либо уйти с острова, либо на месте обеспечиться водой и продуктами, либо найти способ сообщить о нашем бедственном положении на Большую землю.
Есть ли возможность решить хотя бы одну из этих задач? Я стал припоминать все, что хоть косвенно могло мне помочь - прочитанные книги (начиная с Робинзона Крузо), просмотренные кинофильмы, слышанные рассказы бывалых людей. Я отсеивал крупицы полезных знаний, перелопачивал горы пустой породы. Это была еще не победа, но надежда. Я добился главного - от безнадежности общего я пришел к частному, совладать с которым было несравнимо легче. Не осилив армию в целом, я рассек ее на дивизии и каждую стать бить по отдельности.
Я осознал то, что никак не мог принять вчера: первым гибнет тот, кто смиряется с неизбежностью конца, не заглядывая дальше предела, который сам для себя определил как роковой. Я решился проиграть ситуацию "до донышка" и с удивлением обнаружил, что собирался капитулировать - "Выхода нет!" - даже не начав борьбы. Вот почему очень часто домашний разбор походного ЧП выявляет не одну, а несколько неиспользованных возможностей, предполагающих благоприятный исход. Все лежало на поверхности! Увидеть его в полевых условиях мешал все тот же страх. Это - как хождение по доске. По лежащей на земле всякий пройдет, но с той же доски, поднятой на стометровую высоту, сверзнется любой, и только потому, что будет бояться упасть!
К утру я был готов к большому разговору. Рассвет серым туманом расползался по воде. Море, песок выступали из темноты бесцветными пятнами. Окружающий пейзаж выглядел неряшливо, как запущенный город, лишенный опеки дворников. От сырости, холода и протестов пустых с вечера желудков пробудились Татьяна и Сергей. Они сидели, печальными глазами поводя вокруг себя - возвращались в мир, вспоминая, где и в связи с чем находятся. Тонус от этого, естественно, не повышался.
- Ты еще не повесился? - мрачно приветствовал меня Салифанов. Он окунул ладони в воду, брызнул на лицо, растер по щекам грязь.
- В нашем положении заботиться о внешнем виде - ненормально, - ответил он на мое замечание по поводу соблюдения гигиены. - На себя посмотри!
Дискутировать с ним я не стал: боялся растерять настроенность на разговор.
- Ты, наверное, хочешь сообщить нам, что через несколько минут сюда прибудет самолет с поисковой партией и журналистами и нам пора облачиться во фраки? - предположил Сергей, взглянув на меня внимательнее.
Я не прореагировал. Салифанов стряхнул остатки воды с рук, пошел к одеялам обтереться.
Разговор я начал через четверть часа, без долгих вступлений, сразу по существу.
- Сели мы крепко. Если Сергей прав, а доказательств его неправоты нет, то наше положение на сегодняшний день почти безнадежное. - Салифанов согласно опустил голову. - Мы можем идти вперед, назад или оставаться на месте - все это с одинаковой вероятностью - и отдать богу душу.
Впервые я все назвал своими именами. Раньше гибель группы фигурировала в разговорах лишь в форме черного юмора, теперь об этом говорилось серьезно.

- Какие твои конкретные предложения? - поторопил меня Сергей. Ему было жаль расходуемых на болтовню минут, которые можно было использовать на движение.
- Я предлагаю строить планы, исходя из худших вариантов будущего.
- Худший вариант у нас только один, - Сергей красноречиво скрестил руки на груди. - Куда ты предлагаешь идти?
Я понимал его раздражительность. Вместо того чтобы впрягаться в плот, действием приближая спасение, Ильичев развел канцелярщину, устроил спектакль с собранием. Хорошо еще, не предложил избрать президиум и вести протокол.
Но отменить собрания я не мог. Я добивался, чтобы каждый, в том числе и я, не чувствами, но разумом осознал тяжесть положения и убедился, что даже в худшем случае мы не бессильны У нас есть возможность сопротивляться судьбе-злодейке.
Надежда должна основываться не на фантазиях - кто-то заметит, кто-то приедет, кто-то спасет, а на здравой оценке своих возможностей и правильной их расстановке. Нужно продумать возможные контрмеры против всякой случайности. Это избавит от ненужных разочарований, ввергающих душу и тело в меланхолию. Человек может подстроиться к невероятно тяжелым условиям, о каких раньше и помыслить не мог. Важно принять их за норму. И, не страдая ежеминутно от несправедливости случившегося и безысходности будущего, вжиться в эти неблагоприятные обстоятельства, находить возможности избавиться от них.
Подобное случается в жизни - в участившихся семейных конфликтах бурно выплескиваются эмоции, начинаются взаимооскорбления. Но никто не догадывается трезво оценить изменившиеся условия совместной жизни, принять их как есть, без украшательств и завышенных взаимных требований, и на этом реальном фундаменте начать строить новое, пусть не столь пышное, но зато прочное здание. В семейной жизни желательно (у нас необходимо) предполагать худшие варианты, пусть даже они не нравятся, осмысливать их с холодной головой, заранее намечая запасные выходы. Когда неблагополучие придет, думать будет поздно, останется одно - слабо барахтаться, плывя по течению.
Скольких бед мы бы избежали, если бы задумались вовремя хоть на пять минут! В быту легкомысленность грозит усложнением личной жизни, в нашем случае - чревата гибелью. Нам не желательно, а категорически необходимо знать свои возможные беды. Надо, как это делают военные, планируя наступление, позаботиться о коридорах для планомерного отхода, чтобы возможное отступление не превратилось в бегство.
И еще я преследовал одну корыстную цель. Не собрания я добивался - мозгового штурма. Обобщенная мысль людей, направленная в единое русло, неизбежно сталкивает, перелетает десятки разномастных идей, рождая при этом жизнеспособных мутантов. Один предлагает, другой развивает, третий формирует. Но каждый включается в творческий процесс придумывания.
Кроме чистого практического результата - решения предложенной задачи, достигаются побочные эффекты, например, ломка стереотипа мышления, а в нашем микроколлективе - отвлечение от трагичности происходящего. Лучше думать о том, что предпринять через минуту, час, день, чем представлять, когда и какой будет последняя минута. Нужно изменять ситуацию, а не страдать в ней.
Кроме того, при принятии коллегиального решения, а именно такое подразумевает мозговой штурм, никто в будущем не откажется от него, так как в этом решении присутствует и его творчество. Это будет понадежней расписки, заверенной печатью нотариальной конторы
Нет, нельзя отказываться от проведения общего собрания, кого бы и как это ни раздражало
- Я предлагаю тащить плот вперед, - кратко ответил я на поставленный Салифановым вопрос. - Назад хода нет, на месте хорошего ждать не приходится.
- Согласен! Стоило разводить трепотню, - перебил меня Сергей, сделав попытку подняться.
- Худший для нас вариант, - продолжил я старую тему, - это отсутствие в конце волока прохода в открытое море, - я говорил очевидные вещи, и Салифанов поморщился, выслушивая их.

Но необходимо было точно определить проблему, прежде чем предлагать методы борьбы с ней.
- Что делать, если в конечном итоге мы упремся в берег? - быстро нарисовал пальцем на песке два возможных вида берега. - Если этот, - указал я носком кеда, - перешеек узок. Мы разгружаем плот, срезаем часть камер и перетаскиваем его в самом узком месте до воды, - я резкой чертой рассек остров надвое. - Если с юга узкостей нет, мы обследуем остров на расстоянии пяти километров в обе стороны. Такой волок, я думаю, мы осилим даже против ветра.
Сергей с сомнением хмыкнул, но возражать не стал.
- Если остров равномерно широк, - обратился я ко второму рисунку, - мы полностью демонтируем плот и на его базе собираем меньший и его тянем к воде сколько необходимо.
- А если силенок не хватит? - начал включаться Сергей.
- Мы перетащим плот частями в несколько заходов. В крайнем случае соберем плот-лодку на три-четыре камеры и выйдем в море на нем.
- Это безумие! - убежденно сказала Войцева.
- Безумие - пассивно сидеть на острове, ожидая смерти, - поддержал меня Сергей.
- Далее, - продолжал я раскручивать пружину рассуждений, - предположим, что мы не можем уйти с острова вовсе.
Салифанов взглянул на меня с интересом. Первая часть моего "доклада", касающаяся ухода с острова, задела его мало. Наверное, он сам мозговал по этому поводу и ничего нового от меня не услышал. А вот возможность долговременного пребывания на острове им в расчет не бралось.
- Итак, мы заперты на острове, - повторил я, чувствуя воодушевление от того, что меня слушают. - Главная угроза для нас, - это звучало весомее и, главное, правильнее по смыслу, - отсутствие источников пресной воды Наш остаток составляет что-то около пятнадцати литров.
- Не больше двенадцати, - уточнил Сергей. Поправка существенная. Три литра в данном случае - это почти сутки жизни.
- Разбавив ее на пятьдесят процентов морской, мы доводим запас до двадцати четырех литров. Днем отсиживаемся в песчаных ямах под тентами, изготовленными из парусов и одеял. Одежду ежечасно смачиваем морской водой. Движение ограничиваем до минимума. Это позволит снизить водопотери раза в два-три. В самых низких местах острова попытаемся отрыть колодцы
- Безнадежно, если и докопаемся, то только до соленой, - высказал мнение Сергей.
- Попытаемся, - акцентировал я его внимание на слове. - Есть еще одна возможность разжиться водой, - я выдержал длинную паузу. Этой технической разработкой я не без основания гордился и мог позволить себе удовольствие эффектно ее преподнести.
- Не кокетничай. Мы оцениваем идеи, а не актерское мастерство, - скривился Салифанов. Сорвать аплодисменты не удалось.
- Тогда смотрите сюда, - я начал выцарапывать на песке схему.
- Запасную трубу каркаса сгибаем в центре под прямым углом. Получившееся колено устанавливаем на два камня раструбами вверх. Заливаем внутрь морскую воду. Под трубой разводим костер или устанавливаем горящий примус.
- Опреснитель! - догадалась Войцева.
С ее глаз сползла наконец муть безразличия. До того на Татьянином лице явственно читалась мысль: "Могу тащить. Могу не тащить. Как скажут"
Сергей с размаху хлопнул меня открытой ладонью по плечу. Заговорщически подмигнул.
- Все-таки ты не дурак, хотя иногда стараешься им казаться, - отпустил сомнительный комплимент.

Но он улыбался! За такую улыбку, без обычного сарказма, можно было простить его злой язык.
- Погодите радоваться, еще неизвестно, сколько эта штука будет вырабатывать воды, - остудил я их. - Но смысл верен, будем гнать дистиллированную воду. На концы трубы наденем резиновые мешки, которые будем остужать, обливая морской водой. Примерно так, - обвел я чертеж вокруг, заключив в широкий круг.
- Могу подсказать еще один способ, - оживился Сергей, - я смутно помню, но принцип работы такой. В песке копается ямка, сверху накрывается полиэтиленовой пленкой, внутрь устанавливается емкость Испаряющаяся почвенная вода оседает на пленке и истекает вниз. Ах да, - припомнил Сергей, - в центр пленки укладывается камешек, чтобы получилась воронка.
Теперь у нас было уже два способа добычи воды!
Перешли к продовольственному вопросу. Голод для нас был не столь опасен, но сбрасывать его со счетов было нельзя. Пища - дело кока. Сергей стал рассуждать вслух:
- Первыми будем съедать плохие, подгнившие, плесневелые продукты. Лучшие храним сколько возможно. Упор делаем на тушенку.
Я подумал, что ослышался, но Сергей подтвердил.
- Она долго не протянет - жесть проржавела до дыр. Вчера одну вздувшуюся банку уже пришлось выбросить. Горячее питание - раз в день. В ходовые дни сухомятный полдник - пара кусков сахара и сухарик. Варим только каши, для них воды требуется меньше. Готовим по возможности на кострах, бензин на исходе. Калорийность усеченного пайка составит, - Сергей почесал в затылке, подсчитывая что-то в уме, - пятьсот-семьсот калорий, в будущем меньше. Во время ночевок будем на берегу устанавливать веревочные силки на морскую птицу. Попытаемся ловить рыбу. По моей линии все, - закончил Сергей.
Оставался последний вопрос повестки дня.
- Теперь о возможности подачи сигналов бедствия. Надо организовать постоянное наблюдение за небом. Возможно, над нами проходят маршруты Аэрофлота. Возле постоянного лагеря или в местах привалов необходимо заранее поставить сигнальные костры. Чтобы дым был заметнее, в огонь будем бросать куски резины от камер.
- Необходимо при движении держать на плоту банки, на треть заполненные песком. Если в них плеснуть бензин и поджечь, будет тот же эффект черного дыма, - подсказал Сергей.
- Кроме того, надо собрать на плот все блестящие предметы, вплоть до золотинок от конфет. Отблески зеркальных и блестящих поверхностей возможно заметить с самолета на расстоянии до тридцати километров. - Я понял, что мне не поверили, привел исторический прецедент. - Экспедиция Нобиле спаслась благодаря только золотинке от шоколада, наклеенной на кусок фанеры! Метод проверенный. В случае пролета самолета будем направлять на него отраженные солнечные лучи. Ночью - лунные или фонарик. На верхушке мачты надо закрепить пестрое полотнище. Вот теперь и у меня все.
- Тебе ночные бдения идут на пользу, - признал Сергей.
В путь собрались быстро. Хотя, что нищему собираться, только пояс затянуть. Встали по местам, или, как говорят на флоте, согласно штатному расписанию. Пальцы привычно обвились вокруг труб. Нам не надо было думать, как тащить плот. За трое суток приноровились. Тело само нашло наиболее удобные уклоны, ритм шагов. Оглянулись в последний раз на берег, где только что бурно дискутировали, и пошли. Кто знает, может, уже через несколько дней придется вернуться сюда, толкая плот уже в противоположную сторону.

Глава 16

Четвертые сутки волока...
- Кто в Аральске ходил в магазин? - спросил Салифанов, поднявшись от продуктового рюкзака.
Я не понял его. Нет, общий смысл фразы уловил. Но Аральск, магазин, продавец, покупка - звучало как-то нереально. Это было так давно и так далеко, что мне трудно было связать их и голый, из песка и ракушечника остров, где мы находимся, в единое целое. Это было несоизмеримо! Несколько дней здесь зачеркнули всю прошлую жизнь. Словно ее и не было, а я читал про одного человека, который родился в центре Евро-Азиатского материка, рос себе, ходил в школу и в лес по грибы. Он мне был симпатичен, но его самого и мир, его окружающий, я не воспринимал как реально существующие. Прелестная выдумка, и только! Я мог умиляться, негодовать, даже всплакнуть над случившимися с ним историями, но потом, отодвинув в сторону книжку, пойти на ближайший бархан за сухими ветками саксаула. И вот это была правда. И нескончаемый ветер с моря, и измученные глаза Сергея и Татьяны, и квадратный тридцатиграммовый сухарик на обед, и двенадцать литров воды в баке. У меня не осталось биографии, кроме последних двух недель!

- Кто умудрился свалять такого дурака? - еще раз, уже со злостью в голосе, спросил Сергей. - Что теперь есть? Песок? Или кору с саксаула?
Он держал в вытянутой руке серый бумажный пакет, как будто проверял его на вес.
- Три килограмма муки вместо манки! Куда глаза глядели! - в его голосе сквозило почти отчаяние.
Все его рассчитанное на много дней меню летело к черту. Кто дал маху, сейчас установить было невозможно. Закупки было оптовыми, сбрасывали в рюкзаки кульки, пакеты, банки не глядя, что внутри. Местное население, наблюдавшее масштабы нашего "отоваривания", уже напирало на прилавок, предполагая перебои в снабжении. Мы стали невольными виновниками опустошения складских помещений магазина. В такой суматохе можно было сахар с уксусом перепутать, не говоря уже о манке с мукой, которые по внешнему виду напоминают друг друга. Удивительным лично для меня было то, что мука, в отличие от десятков наименований других продуктов, сдюжила весь путь. Выброс был более сорока процентов.
- Сегодня мне претензий насчет обеда прошу не предъявлять, - предупредил Салифанов, засыпая муку в кипящую морскую воду. Поколебавшись недолго над открытой банкой, Сергей ухнул всю тушенку в кастрюлю. Это было расточительством, но хранить мясо было негде, на жаре оно загнивало в считанные минуты.
Я бродил возле кострища, кося глазами в кастрюлю, испытывая недоверие к булькающей похлебке. Ни запах, ни внешний вид ее аппетита не вызывали. Во мне одновременно соседствовали голод и тошнота. Я очень хотел есть, но очень не хотел есть именно эту болтанку.
- Попробуешь? - спросил Сергей, протягивая мне ложку.
Я отрицательно замотал головой. Сергей уныло посмотрел на суп, подул на него для порядка и пропихнул ложку в рот. Снимал он пробу лишь по привычке, следуя выработанному поварскому рефлексу. Пересолить еду он не мог - куда уж дальше - вода морская. Злоупотреблять специями тем более: их у нас просто не было.
- Сойдет, - поморщился Сергей. Я видел, что ему очень хочется выплюнуть супчик в песок, но он, сделав усилие, проглотил его.
- Разбирайте ложки, - пригласил он всех к столу. Но на этот раз, как мы ни хотели есть, перебороть чувство отвращения не смогли. С трудом осилили на троих один половник.
- Зажрались? - ворчал Салифанов, вылавливая в супе кусочки мяса. - Мука им не еда!
Я лениво скоблил передними зубами обеденный сухарик, пытаясь забить привычным хлебным вкусом тошнотворные ощущения, вызванные мучной болтанкой. Конечно, не мука была тому виной - морская вода. Она могла нейтрализовать и более "крепкие" во вкусовых отношениях продукты.
Сергей еще недолго поковырялся в кастрюле и с сожалением выплеснул суп. В животе было тоскливо. Сухарик растравил желания. В желудке проснулись здоровые инстинкты. Он требовал калорий.
- Может, попробовать из муки лепешки испечь? - предложил Сергей безумную идею.
Пропадающая мука не давала ему покоя. Загорелся, его просто обуял кулинарный зуд.
- А что? Как сковородку используем крышку от кастрюли или плоский камень.
- Без жира лепешек не испечешь, - возразила Татьяна.
- Жир, жир, жир, - забубнил Салифанов, соображая, как разрешить эту проблему.
Он порой странно поглядывал на нас, наверное, прикидывая в уме, нельзя ли потопить его из наших тел. Но внешний вид моих и Татьяниных жировых отложений его не удовлетворил, их просто не было, на костях скелета была натянута сморщенная, с желтым оттенком кожа и только в некоторых местах под ней проглядывали мышцы. Организм давно уже пустил в оборот нагулянные за зиму запасы. Мы походили на дистрофиков в стадии угасания.

- Есть способ! - обрадованно воскликнул Сергей, потирая руки. - Можно использовать жир из тушенки!
Салифанов азартно принялся за дело. Соорудил импровизированный очаг. Прикрываясь важностью эксперимента, нацедил в кружку пресной воды. Вскрыл еще одну, предварительно остуженную в морской воде, банку мясных консервов, аккуратно соскреб ножом с отогнутой крышки белые кусочки жира. Банку с остатками тушенки опустил в вырытую у самой воды ямку, прикрыл от солнца веслом и начал колдовать над импровизированной сковородкой.
Ну вот, я снова о еде. Наверное, уже утомил частыми пищеварительными описаниями. Нет главы, в которой не упоминалось бы, что, как и в каких количествах мы едим. Но я ничего не могу с собой поделать. У кого что болит, тот о том и говорит. Я бы с большим удовольствием живописал замечательные морские закаты, действительно замечательные, в этом мы убедились, проявив после плавания слайды. Но боль в желудке, стоящая за каждым прожитым тогда часом, не позволяет мне сделать этого. Я рассказываю о действительных событиях и не имею права описывать наши восторги по поводу необычного вида облака, перекрывающего закатное солнце, когда в действительности наши взгляды не блуждали по сторонам в поисках эффектных зрелищ, а были неподвижно уперты во вскрытую банку сгущенного молока. В конце концов не природа важна в путешествиях, а в первую очередь сам человек. Для любителей зрелищ существует Айвазовский, "Клуб путешествий" и наборы слайдов "Красоты моря". И если я утром, днем, вечером, ночью хотел есть, это не могло не отложить отпечаток на психологию. Если я кому-то стану рассказывать о том, что застывшая рябь барханного песка при лунном свете меня волновала больше, чем лишняя кружка чая, не верьте мне, я вру самым наглым образом! Если можно обвинить в прагматизме, нежелании замечать отвлеченную красоту, то в том же надо обвинять всякого, кто отправляясь, лежа на каталке, на серьезную операцию, не интересуется колером больничных потолков; и всех, кто на похоронах близких родственников не умиляется красоте лежащих на могиле цветов. Примеры можно было бы продолжить.
Я могу забыть, как выглядел остров на четвертый день волока, но я никогда не забуду вкус импровизированных салифановских лепешек.
А лепешки тогда удались на славу. Они были чуть толще тетрадного листа и насыщены песком сверх меры, но они пахли хлебом. Настоящим хлебом, который мы еще теплым берем утрами в булочных. Даже наиболее сохранившиеся наши сухари не могли с ними конкурировать. Парадоксально, дома мы, случалось, воротили носы от позавчерашнего пирожного, а здесь жадно сгрызаем, подставив под подбородок открытую ладонь, жесткие лепешки, от которых на зубах противно скрипит песок. И не можем подыскать достойных их вкусу эпитетов.
А потом мы снова зашагали, складывая тысячи мелких шажков в километры.
Вечером, далеко впереди, на береговой корме, мы заметили черный предмет. Это не мог быть ни камень, ни дюна, ни куст саксаула. Он был искусственным - вне всяких сомнений! В море любой посторонний предмет или сооружение сразу бросается в глаза необычностью формы, цвета. Этот, на который мы наткнулись, тоже выпал из окружающего пейзажа. Разобрать его точную конфигурацию издали было невозможно. Мы предполагали пирсы, катера, метеорологические будки, рыбацкие хижины. В нас жила надежда. Даже если это сооружение брошенное, мы можем, обследовав руины, попытаться определить свое местоположение. К тому же, раз есть брошенные строения, значит, невдалеке могут быть и действующие. Нам бы только до людей доползти. Хоть до одного человека. Не будут же его оставлять здесь без запасов воды, без связи с Большой землей.
Мы убыстрили шаг. Уже мнился горячий чай в изобилии, тарелки, наполненные до краев наваристым домашним борщом, дружественные улыбки хозяев. Увлекшись, мы видели то, что существовала только в нашем воображении.
Приблизившись, мы разобрались в происхождении неизвестного предмета. Это была обыкновенная автомобильная камера. Судя по размерам, от автомашины "ГАЗ-51". Сергей не поленился, отошел в сторону, притащил ее к плоту.
- Камера наша, - заявил он, - вот обрывки веревок.
Я сомневался, слишком это было невероятно. Камера оторвавшаяся еще до острова Барса-Кельмес, во время ночного шторма, проделала самостоятельно огромный путь, закончив его в той же точке, куда приплыли мы! Но камера плыла по ветру и волнам, а мы сопротивлялись им, стараясь удерживать курс. Как же траектория наших маршрутов могли пересечься?

- Кормовая, запасная камера. Уж я свою вязку всегда распознаю, - уверил Сергей. Он втащил слегка сдувшуюся камеру на корму, подвязал в том же месте, где она находилась две недели назад.
- Погуляла и будет, - звонко хлопнул ее по резиновому боку, - земля там, точно, - указал он на восток. - Все, что плывет, попадает как в воронку и стягивается в самое узкое место - в горловину. Поэтому камера к нам вернулась. Не исключено, что и остальные отыщутся.
Объяснение выглядело убедительно.
- Ну что? Двинулись? - спросил Сергей, взявшись за корму. Случайный отдых закончился.

Глава 17

Пятые сутки волока...
Я бреду, раздирая коленями плотную, как ртуть, воду, и с трудом удерживаю напирающий на меня плот. Сегодня ветер пошел от востока, и я с трудом справляюсь со своей работой. Я мог бы с полным правом сказать, что измотался до предела, если бы не сказал того же четыре часа назад. Тем не менее я иду до сих пор, упорно переставляя ноги.
Какого дьявола я здесь? Да, да, именно так я и думаю, к чему лукавить, подыскивая более мягкие выражения. Что заставило меня забраться в такую даль? Что вынесу я из этого плавания, кроме хронической дистрофии, или того хуже - развившейся от непомерных нагрузок гипертонии. Вместо плюс сто процентов (а кое-где и выше) пустынного коэффициента вкупе с безводными, которые получают нормальные люди, работающие в условиях, минус сто восемьдесят кровных рублей, уплаченных за питание и дорогу, и опять-таки минус двадцать четыре дня честно заработанного отпуска. Кто и какими коврижками меня сюда заманил? Романтикой? Так она кончалась в первый же день плавания. Романтика - создание нежное, утонченное, бытовизма не любит. Ей пустые болтанки на морской воде да боль от ожогов по всему телу противопоказана. Она хороша дома, возле телевизора, когда грелка под ногами и форточка на запоре. Тогда после второго ужина хоть на Эверест... А здесь жара да мокрота, и только. Что ж, каждого, кто неделю в мокрых штанах просидел, романтиком называть? Так тогда, извините, до двух лет мы все романтики. Какая прелесть в том, что я надрываюсь дни напролет и не могу быть уверенным, что завтра не будет хуже? Хотя, если честно, я сомневаюсь, что хуже бывает.
На что замахнулся? На стихию! Что могу противопоставить я, маленький человечек, состоящий из тонких мышц и четырех литров теплой крови, ее бесконечной силе и могуществу! Прихлопнет, как разозлившийся конь слепня, и фамилии не спросит.
Что мною двигало, когда я покупал билет до Аральского моря? Глупость? Нет! Вернее, не только, в противном случае я бы сошел с дистанции на острове Барса-Кельмес. Ничто бы меня не удержало. Тогда что? Я не ищу землю обетованную. Меня не ждет впереди неоткрытый материк, а этот вынырнувший из глубин остров никого не заинтересует, в любой момент он может вновь погрузиться в пучину. Меня не увековечат в географических названиях. Я не разбогатею в конце пути. Я рискую просто исчезнуть из жизни. Кроме нескольких самых близких мне людей, этого никто не заметит. Во имя чего я рискую? Я задаю себе этот вопрос и не знаю на него ответа. Может быть, его просто нет здесь, на острове?
- Смена! - командует Сергей.
Я отхожу назад, вцепляюсь в корму. У меня болят мышцы ног, рук, шеи, живота. Я смутно знаю, что такое грыжа, но в том, что она скоро вылезет - уверен! Задыхаясь, подволакиваю ноги по донному ракушечнику.
- Никогда больше я не отойду от дома дальше чем на две трамвайные остановки, - даю я себе внутренний зарок.
С детскими фантазиями покончено! Мальчишка! Начитался приключенческих книжек, потянуло на остренькое. Только ведь об это остренькое и порезаться можно. Не подумал об этом. Ума не хватило! Теперь хлебай эту самую романтику ложками и не жалуйся! Никто тебя сюда за уши не тянул! Чего бы я ни дал сейчас, лишь бы оказаться дома, в своем, не таком обширном, как этот, но зато надежном, понятном до мелочей мирке. Мой дом - моя крепость - верно во всех отношениях. Там я повелеваю обстоятельствами - здесь они мной вертят, как хотят.

- Стоп, - уперлись в низкий песчаный островок. На сегодня хватит! Через час наступит темнота. А еще надо готовить сигнальные костры, бивак.
Втаскиваем плот носом на берег. Валимся тут же на песок и четверть часа недвижимо лежим, приходя в себя. Перенапряженные мышцы ноют. Я ни о чем не способен думать, даже о еде! Я опустошен. Во мне живут только боль и страх перед тем моментом, когда надо будет вставать и снова работать. Если бы не они, можно было бы подумать, что я умер. Я прикрываю глаза и проваливаюсь в короткий, но глубокий сон. Но даже в сновидениях присутствуют все те же боль и страх. На этом проклятом острове мне от них не избавиться.
- Андрей, за дровами, - тронул меня за руку Сергей.
Я оторвал онемевший затылок от песка. Сел на колени. К вискам прилила тупая боль. Замотал головой - не помогло. Наклонившись, уперся лбом в песок. Через минуту боль слегка отпустила.
Земля, на которой мы остановились, была махонькая и голая. Ближайшие дрова можно было обнаружить, лишь пройдя метров четыреста по воде до основного острова. Сергей пристраивался печь лепешки. Выложил очаг, собирал сухие веточки, колючую траву, связывал их в пуки, в таком виде горение протекало более экономно. Запасенных дров могло хватить не более чем на тридцать минут. За это время мы с Татьяной должны были раздобыть дополнительное топливо.
Пролив оказался больше и глубже, чем мы предполагали. Кое-где провалились по пояс. На берегу разошлись в разные стороны. Татьяна обследовала прибрежные пляжи, я пошел в глубь острова. Под ногами хрустел ракушечник. Ничего, что могло дать пищу огню, не находилось. Я взошел на ближайший холм и от неожиданности замер. Впереди было море. Не залив, где мы блуждали столько дней, настоящее море, синее до черноты. Здесь остров был в ширину не больше четырех километров. Развернувшись, я побежал навстречу Войцевой, сообщить радостную весть.
Татьяна возле самой воды пыталась поднять полузанесенный песком телеграфный столб, который наверняка проделал водное путешествие не меньшее, чем мы. Мое сообщение Войцева встретила без особого энтузиазма.
- Ну и что? - сказала она. - Близок локоть, да не укусишь! - Татьяна уже не раз поражала меня своим обычно не свойственным женщинам хладнокровием. Я представил, как придется тащить здесь плот, и мои восторги поостыли. Неделя изматывающего труда - это, если пойдет гладко.
Татьяна с кряхтением оторвала от земли один конец бревна и пыталась подлезть под него плечом.
- Танька, брось! - миром попросил я, сильно сомневаясь, что это бревно, неизвестно сколько лет пролежавшее у самой воды, способно гореть.
Войцева крякнула, выпрямилась.
- Войцева! - грозно рыкнул я, но она молча продолжала свое глупое дело. Если Татьяне что-то взбрело в голову, спорить безнадежно, тем более что сегодня она явно не в духе. У нее хватит терпения простоять вот так, изображая жертву моей невоспитанности (не мог помочь слабой женщине), и час, и два. Понося в уме упрямство, я подлез под второй конец бревна. Шли, шатаясь на нетвердо ступающих ногах. Для наших ослабевших тел нагрузка была явно велика.
По дороге, не снимая с плеча ноши, я, наклонившись, подобрал два деревца саксаула. Навлекать на свою голову справедливый гнев Сергея за возвращение без топлива - бревно за дрова я не считал - не хотелось. Пусть лучше пострадают мои руки из-за лишнего груза, чем и без того расшатанные нервы от угроз и витиеватых проклятий Сергея. Татьяна пыхтела сзади, но сдаваться не намеревалась. Она, не подумав, ухватилась за гуж и теперь пыталась доказать, что дюжа.
"Пусть кряхтит, - злорадно думал я, - глупость должна вознаграждаться по заслугам. Жалости она от меня не дождется - дудки!" Еще наддал темп. Татьяна стала сбиваться с ритма шагов.
- Может, бросим бревно? - внешне миролюбиво предложил я.
Татьяна, не в силах ответить членораздельно из-за частого дыхания, отрицательно замычала.

"Ну, тогда тащи, шевели ножками", - подумал я. Мне тоже было тяжело, и от этого я злился больше. Когда шли по воде, оступился, чуть было не обрушил столб на собственную голову. Хорош бы я был, погибнув от бревна, которое сам же притащил за полтора километра. Глупее смерти не придумаешь!
Салифанова в лагере, куда мы наконец дотащились, не было. Мы ошарашенно шарили глазами по сторонам, стоя возле догорающего костровища. На донышке перевернутой кастрюли было сложены лепешки.
- Сергей! - крикнул я.
Салифанов невнятно ответил мне из-за низеньких прибрежных кустов. Как можно умудриться спрятаться за ними, непонятно. Я шагнул в сторону, с которой доносился голос, и сразу увидел Сергея, низко сидящего на коленях. Поэтому он и был скрыт от наших взоров. Он что-то рассматривал, озабоченно шевеля пальцами песок. Когда я подошел ближе, он молча ткнул подбородком себе под ноги. На влажном прибрежном песке были четко отпечатаны следы.
Три ровных черты сходились в пучок, словно три растопыренных пальца. Поражал не вид следа - его величина. Таких размеров птиц в природе не существовало.
Я мысленно подрисовывал к тем палочкам следа ногу, потом тело, крылья, потом шею и голову. Птица вышла ужасающих размеров. Вспомнились мрачные сказки про злоключения Синдбада-Морехода: железные птицы, утаскивающие незадачливых моряков в гнезда на пищеварительную потребу своим птенцам. Я невольно оглянулся, ища на горизонте черный силуэт приближающейся птицы-монстра. Я не верил сказкам, я жил в век телевизионного вещания и популярной передачи "В мире животных". Я знал: на земле не существует птиц, больших по размеру, чем страус, но тот не летает, а скачет по саванне, как заяц-русак, потому что такую тушу крылья в воздух не поднимут. Прибежать сюда из Африки страус не мог, его бы остановило море. Но я видел следы. Мои знания расходились с моими наблюдениями. Я должен был либо верить учебникам зоологии, либо своим глазам. "Может, здесь какой-нибудь птеродактиль сохранился в живом виде, как Лох-Несское чудовище? - мелькнула дикая мысль, но я тут же отказался от нее. - Или просто Салифанов решил по старой памяти шуткануть?" - заподозрил я подвох. Пальцем или прутиком нацарапал на песке следы и с наслаждением ждет, когда у меня на голове волосы зашевелятся и встанут по стойке смирно. Я с подозрением взглянул на Сергея. Но он был необыкновенно серьезен. Наверное, поняв мои мысли, он показал глазами вокруг. Следов было множество, они шли к воде, поднимались на ближайший холмик. Нацарапать столько картинок за короткий срок Сергей не мог, тем более что следы были очень похожи, просто идентичны. Вид множественности отпечатков немного успокоил. Ужасы по-настоящему серьезны в единственном числе. Пугает один леший. Сто леших - это уже ближе к комедии. Я представил стаю железных птиц, летящих, бренчащих, скрипящих проржавевшим металлом, капающих с суставов почерневшим машинным маслом. Нет, это совсем не то, что одна гигантская птица, подкрадывающаяся сзади. Я вновь непроизвольно оглянулся, неприятно почувствовав кожей, как железные острые когти смыкаются на моей тонкой шее. Но это уже был страх на излете.
Мистическая эмоциональность предков сменилась присущим современному человеку нездоровым скептицизмом. Я не фантазировал объяснения, я хотел в точности знать, кто или что здесь топталось.
- Представляешь, если этот пернатый друг долбанет клювом по темечку, - присвистнул Салифанов.
Я представил и понял, что мое темечко такой встречи явно не выдержит.
- А что за птица? - спросил, надеясь услышать успокоительный ответ.
- Откуда я знаю, - поморщился Сергей, - но догадываюсь, что нам здесь лучше не засиживаться.
Я вспомнил рассказы моряков про то, как чайки выклевывали глаза людям, неосторожно потревожившим их гнездовья. Может, нам, как говорит Серега, "свистели в уши", но проверять правильность полученных сведений на себе я не желал. Береженого бог бережет!
- Наверное, это фламинго или пеликаны, - предположила Войцева, - у всех водоплавающих лапы непропорциональны телу.
Я изменил нарисованный в воображении портрет птицы согласно новым масштабам, пересмотрев соотношение голова-тело-ноги. Получилось вполне приемлемо. Теперь, когда страх быть склеванным приглушился, во мне проснулись другие насущные заботы.

- Это еще кто кого съест! - расхрабрился я, подчиняясь нахлынувшим инстинктам. Коль убежал от хищника, думай, кого можешь слопать сам.
- В этом цыпленке, - показал Сергей на следы, - килограммов шесть натурального мяса!
Похоже, мы мыслили параллельно и в одном направлении.
- Водоплавающие птицы воняют рыбой! - остерегла Войцева.
- Хоть тухлыми мухоморами, - не испугался Сергей.
Интересно, откуда он может знать, как пахнут тухлые мухоморы?
- Я бы сейчас не побрезговал любой божьей тварью - хоть летающей, хоть плавающей, - заверил он Татьяну.
Салифанову можно было верить. Раз он сказал, что съест, значит, съест!
Уже заметно стемнело. Вернулись в лагерь, разобрали уже почти холодные лепешки. Когда устраивались спать, Сергей, подгребая под голову песок вместо отсутствующей подушки, вспомнил:
- Прилетит под утро такая штучка и склюет нас, как навозных червяков.
Всю ночь в снах я талантливо развивал сюжет, предложенный Салифановым. Я бегал от птиц. Возле меня в землю с грохотом врубались железные клювы. Меня несколько раз отлавливали, утаскивали в гнездо, где жизнерадостные птенцы тянули вверх свои бездонные пасти. Я многократно просыпался, тревожно слушал ночь и все ждал каких-нибудь происшествий.

Глава 18

Шестые сутки волока...
Все бредем и бредем. Ничего не меняется. Каждый новый шаг похож на предыдущий. А предыдущий ничем не отличается от десятков тысяч пройденных вчера. Правую ногу вперед, преодолевая вязкое сопротивление воды. Носок находит дно, упирается. Ступня вжимается, зарывается в песок. Толчок. Левая нога вперед... Правая нога вперед... Без конца. Без надежды. Как автомат, с утра до вечера. Все тот же берег, все то же море, все та же боль...
Сегодня ходовой день завершили раньше обычного. Конца острова не предвидится, пора проводить в жизнь запасной вариант - устройство долговременного лагеря с обеспечением водой на месте. Для начала решили опробовать практически идею с дистилляцией морской воды. Насобирали внушительную гору дров. Согнули дугой запасную каркасную трубу. Остальные работы Сергей взял на себя. Я, чтобы не терять попусту время, решил провести основательную пешеходную разведку. Далеко на юге, в глубине острова, возвышалась гряда холмов. Имело смысл, взобравшись на высшую точку рельефа, обозреть местность.
Я зашагал по направлению к холмам. Сухой барханный песок скоро сменился густым ракушечником. Он хрустко ломался под ногами. Я шел по недавнему дну моря. Кое-где встречались высохшие, выбеленные на солнце кости рыб. Земная растительность еще не пустила здесь корни. Во все стороны на многие километры простиралась идеально ровная, удивительно однообразная равнина. На ней не росло ничего. Лунный пейзаж.
Я брел, и мне становилось не по себе. Мертвая долина - непроизвольно пришло определение окружающей местности. Мне казалось, что кто-то пристально наблюдает за мной и вот-вот, незаметно подкравшись сзади, нападет, нанесет смертельный удар между лопатками. Я даже несколько раз оглянулся. Но, конечно, ничего не увидел. Все это было только воображение, хотя нет, не только. Была еще атмосфера кладбищенского покоя. Не слышно птиц, не видно животных, даже не летали вездесущие комары-мухи. Ни жучка, ни паучка! Ничего шевелящегося, передвигающегося. Один живой организм на десятки квадратных километров - мой организм, лишний, раздражающий движениями и производимым шумом. Я чувствовал, что выпадаю из здешней покойной атмосферы. Все, что я вижу вокруг, стремится низвести меня до своего неживого уровня. Не нужен я живым, не принято это здесь...
Я пробовал говорить сам с собой, но голос казался неестественным, он только подчеркивал мое одиночество. Хотелось повернуться и бежать к морю, к плоту.
Уже в двух километрах от берега стало жарко. В четырех - невыносимо жарко. Раскаленный воздух волнами поднимался от почвы. Одежда, которую я намочил перед уходом, давно высохла. В этом месте существовал какой-то свой, особенный микроклимат. Даже ветер, дующий в спину, был горячим, в нем не чувствовалось ни прохлады, ни запахов моря, только сухой, иссушающий жар.

Выдерживать направление приходилось исключительно по компасу и собственной тени. Как только я спустился вниз, гряду холмов стало не видно. Она погрузилась в серую муть, похожую на туман, но туманом это быть не могло. Здесь, в воздухе, я уверен, не осталось и одного процента влаги - нечему было конденсироваться. Утомленный жарой и пройденными километрами, я не гадал без толку, тащился дальше. Дойду - разберусь.
Скоро усилился ветер, зашевелил песок, погнал его над землей. Это напоминало низовую метель, когда поземка гудит, вьется у ног, не дотягиваясь даже до груди.
Та дорога была ни на что не похожа - фантастическая и страшная. Не видно, что впереди, что сзади, только над головой ясное, безоблачное небо, упирающееся прямо в космос. Злобный шепот перекатывающегося ракушечника под ногами и еще жара, горячими пальцами вцепившаяся в глазницы, губы, ноздри, отчего нежная кожа стала трескаться и кровить. В одном месте я наткнулся на гигантский скелет рыбы. Голова ее была не меньше моей. Хребет тянулся метра полтора и уходил в глубь песка, на сколько - можно было только догадываться. В кости звонко бился песок. Еще дальше я обнаружил высушенный череп животного, нашедшего здесь свой конец. Похоже, долина не выпускала свои жертвы живыми.
Когда в километре от меня возникли, точно выросли из-под земли, барханные цепи, я обрадовался. Это был знакомый пейзаж, привычный глазу. От него даже повеяло чем-то родным. Я бегом стал взбираться на ближайший бархан. Он был метров пятнадцать в высоту. Песок выскакивал из-под моих подошв, скатывался вниз тонкими струями. На месте шагов образовывались полукруглые ямки. Я помогал себе руками. Кое-где полз на четвереньках.
Что мне было заботиться о красоте своих движений, зрителей здесь не было. Я оглянулся в последний раз на долину, погруженную в непроницаемую серость песчаной вьюги, обогнул пышные кусты саксаула, венчающие седловину бархана, и чуть не вскрикнул от неожиданности. Передо мной был цветущий сад! Я мог поклясться в этом. Обилие цвета, растительных форм оглушило меня. Я видел траву, низкую, но зеленую. Она казалась мне мягкой, сочной и, наверное, прохладной на ощупь, как на лесной опушке. Такой травы я в пустыне не видел.
Деревья были высоки и стояли не поодиночке, а целыми группами, кое-где образуя сплошные заросли! Это была волшебная сказка!
Оазис среди мертвых песков! Хотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это не сон и не мираж.
Не способный двигаться дальше, я сел на бархан, мне нужно было время для того, чтобы прийти в себя, поверить в открывшийся вид. Я был абсолютно уверен - здесь есть пресная вода и, может, даже дикие плоды. Наверняка есть! Если возможна такая сказка, то персики или инжир в ней быть обязаны! Я сидел и блаженно улыбался.
"Теперь все будет хорошо, - подумал я, - мы сможем есть и пить вволю!"
Но воды там не было. Вообще ничего не было. Я ходил между барханами и убеждался, что увидел все же мираж, который создал себе сам. Не существовало травы - рос мелкий, правда, действительно зеленый, колкий кустарник. Были деревья, но лишь тот же саксаул. Не было оазиса - был кусок песчаной пустыни с типичной для этих мест флорой. Просто переход от подавляющего однообразия "долины смерти" к этим саксауловым лесам был столь неожидан и разителен, что я увидел то, чего не существовало в действительности. Когда много часов подряд наблюдаешь беловато-серую поверхность, даже полдюжины оттенков зелени любой человек воспринимает как буйство красок. Я до сих пор помню свое восторженное удивление, близкое к шоку, при виде растительности, в сравнении с которой любая роща средней полосы - сад Семирамиды. Кто сомневается, что верблюжью колючку можно спутать с кустом роз, пусть попробует дней десять посидеть в наглухо затемненной комнате. После этого, я уверен, и настольная лампа покажется ему солнцем.
Я пробирался среди барханов, оттягивая момент, когда надо будет возвращаться назад. Ничего нового я не увидел. Барханная цепь тянулась неширокой полосой, направленной с востока на запад. Собственно, это и был остров, а все остальное лишь мель, местами обжитая пустынной растительностью. За обрывающимся саксауловым лесом вновь был знакомый донный ракушечник, уходящий за горизонт.

Я стал подозревать, что мы совершили еще одну ошибку, не начав перетаскиваться через остров в том месте, где я увидел море. Барханы в обе стороны уходили за пределы видимости, но теперь сокрушаться было поздно.
Солнце упало за дюны. Надо было спешить. Повторять свой путь в обратном направлении не хотелось. Страшно было думать о зловещей долине, погружающейся в темноту. Я выбрал более длинный и совсем неизвестный, но зато выводящий к морю путь. По барханам я выйду к берегу и по мелководью приду в лагерь. Я спешил, как слаломист, поочередно огибая кусты и деревья то с правой, то с левой стороны, чтобы не сбиться с курса. Я смотрел только под ноги, боясь оступиться или потревожить змею, которых здесь наверняка было великое множество. Поэтому, когда рядом захрустели кусты, я инстинктивно отпрыгнул назад.
В десяти шагах от меня стояла лошадь. Обыкновенная, на каких вывозят на огороды навоз. Сегодня определенно был день сюрпризов. Лошадь косила на меня крупным глазом, настороженно замерев повернутой набок головой. Откуда она здесь?
Я уже боялся делать благополучные выводы - все равно не сбудутся Но ведь что-то эта лошадь должна была есть, не может же она жевать колючки, твердые, как дюпель. И на дикую не похожа, не убегает от меня, даже отвернулась, успокоилась, щиплет себе травку... "Какую травку?! - обалдел я от собственной мысли. - Здесь нет травы!"
Лошадь, видимо, не зная, что здешние растения несъедобны, методично жевала что-то очень похожее на верблюжью колючку. С ума сойти! Я подошел ближе. Лошадь вновь подняла голову, уставилась на меня, не переставая совершать жевательные движения. Я был ей безынтересен. "Какая-то она странная", - отметил я. Во-первых, низенькая, почти как пони, широкомордая, шерсть непонятная - весь облик пустынный, не лошадь, не ишак, гибрид какой-то. "Может, кулан?" - подумал я и тут же утвердился в своем предположении. Именно кулан! Но ведь на Барсаке работники заповедника утверждали, что их остались в Средней Азии единицы - все на учете. И человека они близко не подпускают, а этот рядом, в нескольких шагах. Что за ерунда? Может, он одомашнен?
Кулан сделал шаг в мою сторону. Перестал перемалывать челюстями колючку. Что-то ему понравилось то ли во мне самом, то ли в цвете моей одежды. Я поспешно ретировался на ближайший бархан. Близкое знакомство с такой лошадкой не предвещало ничего хорошего. Наши весовые категории явно не совпадали. Кулан остановился, видно обидевшись, что я его игнорирую. Представитель "Красной книги", с которым столь уважительно обходятся ученые, мог рассчитывать и на большее внимание. Он, наверное, не видел еще человека, догадался я. Ни одного за всю жизнь! Он просто не знает, что нас нужно бояться. Вот это номер! Напоролись на естественный заповедник. На необитаемый остров. Не для красного словца - на остров, по которому еще не ступала нога человека! Здесь, на этом месте, еще никто не стоял. Я взглянул на свои разваливающиеся кеды, зашнурованные синей проволокой.
Обувка явно не подходила к торжественности момента. Я топнул ногой, как будто застолбил свое право на первооткрывательство. Неужели такое возможно в наше время? И не где-то на краю света, а на внутреннем море. Расскажу - не поверят!
Я переживал новые, обычные во времена Великих географических открытий, но почти невозможные сегодня чувства. Хотя по идее я должен был расстраиваться. Теперь было очевидным, что в пределах острова на помощь рассчитывать не приходится. От произведенных мною резких движений кулан забеспокоился и, сохраняя чувство собственного достоинства, как и положено представителю исчезающего вида - он же не какая-нибудь буренка, - отошел в сторону. Я продолжал свой путь, по-новому оценивая каждый шаг. Я не шел - покорял новые земли!
К воде вышел уже в полной темноте. Далеко на горизонте светящейся точкой выделялся костер. Подсветив спичкой, я снял со шкалы компаса градусы курса и двинулся прямым путем. Расстояние, отделявшее меня от лагеря, оказалось большим, чем я предположил. Добрался лишь к полуночи. Вблизи понял, почему ошибся. Костер был огромен.
- Тебе сигнал подавали, - объяснил Сергей, раскатывая в стороны головешки.
Татьяна протянула кружку с водой. Пайка.
- Дистиллированная! - похвастался Салифанов. - Полтора литра нагнали.

Это было много меньше, чем мы рассчитывали добыть. Идея с резиновыми мешками, надетыми па концы испаряющей трубы, не оправдалась. Надувались они паром мгновенно, становились круглыми, как дирижабли. Но горячий пар растворял слой резины, и добытая вода становилась совершенно неудобоварима. Пришлось на импровизированный змеевик навешивать две кастрюли. Пар охлаждался на металлических поверхностях и капал в стоящие внизу кружки. Новый способ был крайне неэкономичен - девяносто процентов пара уходило в атмосферу и лишь ничтожная часть превращалась в воду. Успокаивало одно - лучше мало, чем ничего.
Я кратко изложил результаты разведки. Ребята помрачнели. Так же, как и я перед уходом, они надеялись на лучшее - что море рядом. Насчет того, что остров людьми не посещался, Сергей сильно сомневался. В доказательство продемонстрировал мне найденную на берегу доску с явными признаками деятельности человека. - Но доску могло прибить волной, - возразил я. Сергей спорить не стал, отправил доску в огонь. Долго сидели возле догорающего костра, с тоской думали о завтрашнем дне...

Глава 19

Седьмые сутки волока...
В середине дня далеко на востоке заметили темную полоску земли. Сергей слазил на мачту, хотя и так было ясно, что худшие его прогнозы оправдались. Где-то впереди два острова соединялись. Мы продолжали идти, подозревая, что совершаем не только пустую, но и вредную работу, все глубже забираясь в ловушку. Наверное, придется демонтировать плот, и пока мы с Сергеем частями будем перетаскивать его на противоположный берег, Татьяна начнет гнать пресную воду. Дистилляторов из оставшихся труб можно сделать и десяток, надо только придумать, что использовать как конденсаторы: кастрюль ведь только две штуки. Подкопим воду, смонтируем малый плот, отчалим в море. Может, повезет, и нас сразу не утопит. Море невелико, к какому-нибудь берегу рано или поздно прибьет.
Я уговаривал себя, как страховой агент мнительного клиента. Я понимал, ходу назад нет. Мы не повернем даже при абсолютной уверенности, что идем в тупик. Повторить в обратном направлении шестисуточный волок немыслимо! Легче погибнуть, не насилуя свои измученные тела в отпущенные судьбой последние часы. Но идя вперед, мне необходимо было хоть немного верить в то, что не все возможности спасения исчерпаны. Не мог я продолжать невыносимо тяжелую работу, не веря в ее полезность. Я сознательно строил иллюзорные планы близкого спасения, ища в них стимул движения.
За шесть предыдущих дней накопилась усталость. На мелях, подобных которым еще недавно мы проскакивали с ходу, единым усилием разогнав плот, теперь приходилось задерживаться, перетаскиваться долго, с длинными перекурами. Потом запрыгивать на плот и некоторое время, пока он свободно относился к берегу, недвижимо лежать, не имея сил даже поменять позу, какой бы неудобной она ни была. И мечтать о том, чтобы эти короткие мгновения продлились.
Миновали барханные цепи, по которым я вчера вечером бродил. Снова потянулся однообразный ракушечный пляж. Порой мне казалось, что наши трепыхания лишены смысла, нужно бросить плот, перестать истязать свою плоть, лечь в тень саксаулового дерева, в мягкий бархатистый песок, и будь что будет! Возможность смерти уже не пугала. Она вошла в наш быт, стала привычной, как солнце, песок, море. Когда это произошло - день назад или два, я не заметил. Мы уподобились тяжелобольному, знающему, что он обречен, но тем не менее не ломающему привычный образ жизни. Невозможно бояться каждоминутно, от этого сойдешь с ума раньше, чем погибнешь от недуга. Надо либо добровольно избавляться от жизни и вместе с ней от моральных и физических страданий, либо приспосабливаться к новым обстоятельствам.
Однажды, давно, я пришел проведать своего школьного товарища. Он уже выписался из больницы. Возможности медицины были исчерпаны. Все, в том числе и он, знали, что остались дни, в лучшем случае недели до закономерного конца. Мы сидели друг против друга. Беседа не шла. Нам мешало знание! О чем говорить? О его болезни - это тема запретная. О моих неурядицах? Но самые злополучные из них означали одно - жизнь! Было бы высшей бестактностью вытребовать сострадание к себе человека в его положении. У нас не осталось точек соприкосновения. Любые, предложенные мною темы подразумевали развитие во времени, которого он был лишен. Разговор склеивали из дурацких, ничего не значащих фраз. Я ненавидел себя, когда спрашивал: "Ну как жизнь, в общем?" Он мычал невнятные ответы. Зависали томительные паузы. Я мечтал об одном - скорее уйти. Моя благая цель - отвлечь товарища от мрачных мыслей, выразить свое участие оборачивалась издевательством над ним. Даже мой вид, розовенькая, пышущая здоровьем физиономия доставляли ему страдание, рождали безответный вопрос: "Почему именно я?"

Мой товарищ все чаще поглядывал на часы, проявляя заметное беспокойство. Наконец отбросив вежливость, сказал:
- Пойду включу телевизор, сейчас хоккей будет.
Зрелищные виды спорта всегда были его коньком. Я был поражен. Он опасался пропустить игру! Его волновал счет заброшенных и пропущенных шайб, хотя конца турнира увидеть ему было не суждено! Мой товарищ ожидал конца, но продолжал жить как всегда. Хватаясь за привычные мелочи, отодвигал ужас действительности Тогда я понял, привычка сильнее смерти, и не ее в общем-то мы боимся - знаем, все там будем, ничего не поделаешь Мы боимся самого процесса умирания - той зыбкой границы, когда осознаешь не разумом, но всем существом своим, что следующей минуты для тебя уже не будет. Вот этот, краткий, в общем-то, миг нас и ужасает! Именно он и есть смерть! Когда до роковой границы день, или неделя, даже час - это все еще жизнь, и действует в ней закон жизни. А закон ее один - вера в собственное бессмертие.
Тогда на острове, мы думали, что предпочтем умереть, чем идти дальше. Наступил момент, когда нагрузки стали невыносимыми и гибель казалась избавлением, ведь прежде чем умереть, можно было полежать неподвижно. Утомление пересиливало страх! Главное было - отдохнуть любой, даже столь дорогой ценой. Я отвечаю за свои слова, утверждая, что тогда был способен прекратить движение - пасть на песок и тем окончить изнурительную борьбу за свое существование. Это не бравада - ах, я ничего не боялся - это слабость, а ей не хвастаются. Сегодня, подвергая те далекие события хладнокровному анализу, я вижу - это во многом игра. Я не знал доподлинно, что обречен. Смерть завтра иди послезавтра - это не смерть. Один шанс на спасение из ста - это возможность надеяться. Человек всегда верит в лучшее. Мы уверены, что вытянем счастливый билет. Один процент "за" заслоняет девяносто девять процентов "против". Мысль "Авось пронесет" - равнозначна утверждению "Пронесет непременно!". Угроза смерти - это лишь, я вновь повторяюсь, "когда не будет следующей минуты". Тогда мы становимся способными на невероятное. Если бы на седьмые сутки волока на острове возник пожар или что-то еще, угрожающее жизни непосредственно, я бы не считал, что мне легче обняться с костлявой, чем сделать еще шаг, я бы просто, откуда силы взялись, рванул с места не хуже признанных спринтеров и показал не самый худший результат в этом забеге.
Наверное, поэтому многие гибнут не в момент опасности - тут человек мобилизуется, выказывая чудеса физической и моральной выносливости, а от ее последствий, когда считает, что все позади. Примеры? Пожалуйста: умирали в лагерях альпинисты, до того самостоятельно, несмотря на травмы или болезнь, спустившиеся с вершины, замерзали при плюсовых температурах путешественники, осилившие сорокаградусные морозы.
Но это я понимаю с сегодняшней горки, а тогда я был готов отойти в мир иной, лишь бы остановиться. Но Сергей шел, монотонно считая тройки шагов. Брела, уронив голову на грудь, закрыв глаза, Татьяна. И был вынужден идти я. Хорошо, что они, мои товарищи, были, а то кто бы писал эти строки!
С каждым часом острова сближались, смыкались как две плиты пресса, между которыми был зажат наш маленький плот. Мы всматривались в горизонт то со вспыхнувшей надеждой, когда берег не просматривался, то с отчаянием, если обнаруживались ранее не замеченные барханы. Наверное, мы ждали море уже не ради спасения, а в первую очередь из-за возможности отдохнуть, когда плот под парусами выйдет в море. Каждый шаг давался труднее пяти пройденных в первый день волока. Уже, наверное, сказывалось многосуточное употребление морской воды. Желание пить превратилось в навязчивую идею. Вспоминал ручьи, озера, лужи, снег, лед. Всегда помнил, что в баке, укрытом от солнца мокрой тряпкой, есть пресная вода, много воды, способной меня насытить. За день мы теперь обменивались одной-двумя фразами, а те были односложны. Да. Нет. Сил на пустую трепотню не оставалось. И обстоятельства к тому не располагали. Сергей еще готовил, но не старался усладить наши вкусы. Мука кончилась, оставив только сладкие воспоминания о хлебных лепешках. В ход пошел плесневелый "геркулес". Вначале плесень отбирали и выбрасывали, но потом рассудили, что это почти пенициллин - лекарство, от него хуже не станет, и ссыпали все в кастрюлю. Освободив рюкзаки от одежды и прочего груза, Сергей перевернул и вытряхнул их над одеялом. Он вспомнил, что когда-то здесь хранились буханки хлеба. Немногие выпавшие крошки вперемешку с грязью он отправил в суп. Получившаяся похлебка отдавала гнилью, но была съедена до последней капли.
После обеда, не сговариваясь, устроили краткий отдых. Лежали на плоту, который тихо вздрагивал на мелкой волнешке. О плохом уже не думалось. Нами овладело безразличие. Важны были только эти минуты неподвижности. Не кружится голова, не болит желудок, не ноют мышцы, тело находится в состоянии покоя, столь для него желанного и необходимого. Встать - значит вновь обречь себя на страдания.

В который раз подумал, что у нас не осталось физических сил, чтобы разобрать и перетащить плот к морю. Я клял себя, что не решился настоять на этом раньше, когда силенка оставалась.
Говорят, чуя свой конец, человек перебирает прожитую жизнь, вспоминает то, что казалось давно забытым. Нет, я помнил только море и эти семь бесконечных дней, равных целой жизни. Мне казалось, кроме этого, ничего и не было. Может быть, жизнь была такая серая, однообразная, что вспомнить нечего? Или не дошел до того порога, когда пора подводить итоги?
А может, действительно эти дни были самыми важными? Наверное, я очень благополучно жил - не надо было урабатываться, как здесь, принимать решения, могущие иметь столь роковые последствия. Надо было делать самое простое: не шалить, съедать все, что ставили на стол, учить уроки, не бегать в мороз без шапки, а в слякоть без калош. В армии - выполнять то, что приказывали: идти туда, куда посылали, останавливаться там, где велели, спать, когда поступала соответствующая команда. За всю жизнь я, наверное, не принял ни одного самостоятельного решения, за которое мог бы себя уважать. Вернее, мне казалось, что я ого-го отчебучил! Но это было лишь затянувшееся детство и свойственные ему глупые выходки. Все истинно важные для формирования сознания и индивидуальности поступки я совершил здесь, на Аральском море. Тут мыслил и действовал самостоятельно, целиком отвечая за каждую прожитую минуту. Подстраховывать было некому. В случае неудачи, рисковал не тем, что меня отечески пожурят или отчитают по первое число, а тем - в этом смог убедиться воочию, - что погибну.
Пора вставать. Поднимать свои невозможно тяжелые семьдесят килограммов. Хотя нет, наверное, уже только пятьдесят. Разом вскочить не смогу, не в состоянии. Подниматься стану поэтапно. Напрягу мышцы шеи, приподниму голову, перекачусь на бок, подтяну к животу колени... Продумываю в деталях, как совершить простейший физиологический процесс - вставание! Дикость! Разве это мыслимо дома? Захотел встать - взял и встал! Каждая клетка протестует против движения. Энергия пищевых калорий давно сгорела в топках организма. Не на чем двигаться дальше: горючки нет. Использованы последние резервы подкожного жирового запаса. Вижу мертвенно застывшее лицо Сергея - на нем читается только усталость, ничего больше, мелко вздрагивающую от дыхания спину Татьяны. Она тоже на пределе.
Все! Необходимо подняться, иначе перекур затянется на часы. Рывком сажусь на плоту. Вернее, думаю, что рывком. На самом деле медленно, морщась от зашевелившейся в суставах боли, выпрямляю корпус. В глаза наплывает черная пелена. На секунду зажмуриваюсь, борясь с головокружением.
- Пора? - как-то даже испуганно спрашивает Войцева.
Молча киваю, чувствуя себя немного виновным в том, что ей сейчас придется преодолевать бессилие своего тела.
Встали по местам. Сдернули плот с дна. И снова пошли, складывая боль в мили и часы

Глава 20

- Проход? - растерянно спросил Сергей, не веря своим глазам. Он шел у правого борта, с его стороны обзор был наилучшим. - Погоди, погоди, - забормотал он, заставляя себя успокоиться. Нервно перебирая пальцами, протер задранной рубахой линзы очков. Вскочил на плот, вытянул руку вперед. - Вон, справа, проход?
"Ошибается", - решил я.
Слишком часто мы видели то, что хотели видеть. Сергей уже, срываясь ногами, карабкался на мачту. В ровной линии суши, соединяющей правый и левый острова, наметилось углубление, чуть заметная впадинка, сулящая избавление. В голове, торопясь, спотыкаясь друг о друга, побежали мысли. Ни одну из них я не довел до конца.
"Пролив? Слава богу! Тогда... А может, узкий кинжальный залив? Новое разочарование? Или обман зрения? Надо остановиться и проверить... Нет, лучше идти. Все равно нам надо в ту сторону..."
- Вижу море прямо по курсу! Ясно вижу! Живем, мальчики! - буйствовал на мачте Сергей.
Плот, лишенный нашего внимания, стало сносить носом, закрутило на руле. Я взобрался на мачту. Ничего определенного не увидел. Нет, море просматривалось ясно, что уже неплохо. Но проход? Не самообман ли это?

Вспышка радости угасла. Сергей тоже начал сомневаться в своих наблюдениях. Остров научил нас не делать поспешных выводов. Сделал нас осторожными в суждениях и прогнозах По-настоящему я смогу поверить в избавление, лишь когда сяду в поезд с билетами до станции Челябинск на руках.
После непродолжительного оперативного совещания решили двигаться до "победного конца". До победного ли только? Тут середины быть не может - либо выйдем в море, либо упремся в глухой берег. Ясно - это будет сегодня, в ближайшие часы. Хотелось немедленной определенности. Пусть будет хуже, но сейчас. Самый благополучный исход, если он придет через пять-шесть дней, будет равен по последствиям самому печальному.
Вырабатываем последние резервы сил. Выдаем их на-гора из глубочайших недр своих организмов. Даже умудрились взвинтить темп. Теперь идем на двести метров в час быстрее - достижение! Взгляды вцепились в берег, жадно обшаривают каждую его неровность.
Справа, неожиданно оттого, что мы не смотрим по сторонам, с шумом поднялись в воздух птицы. Стелясь над морем, вытянулись вереницей, вышли наперерез нам, пролетели над самой водой, взбивая крыльями рябь, зацепляясь за волны подогнутыми лапами. Неуклюже и грациозно. Пеликаны. Огромные клювы были оттянуты, словно в них лежали чугунные гантели. Крылья не справлялись с такой непомерной тяжестью, они только уравновешивали силы земного притяжения, не позволяли птицам упасть. Так взлетает перегруженный самолет: подпрыгнет на бетонной полосе, оторвется и уже вроде полетит, но снова тяжело шлепнется на резиновые покрышки шасси, покатится, набирая скорость, вновь подпрыгнет, зависнет в нескольких метрах над землей. И гадай - улетит наконец или сядет окончательно.
Только далеко, под самым берегом, пеликаны набрали высоту, описали над нашими головами круг и пропали, как растворились, в синеве неба. Как не позавидовать им. Весь наш многотрудный, многодневный путь укладывается в два часа упоительного полета. Для нас невероятно трудная задача - "перескочить" узкий песчаный перешеек, отделяющий от моря. Для них пустяк - полет до материка. Почему у нас нет крыльев, хоть самых завалящих, малосимпатичных, как у летучих мышей. Не красота важна - эффективность.
Мы уже идем на восток, невольно повторяя повороты береговой линии. Если сейчас не встретится пролив, мы неминуемо по широкой, плавной дуге развернемся в противоположную сторону. Потащим плот туда, откуда пришли. Я постоянно слежу за компасом. Когда курсовой угол станет зашкаливать за девяносто градусов, придется втыкаться в берег. Выхода нет. А дальше... Даже прогнозировать не хочется.
Медленно плывет перед глазами панорама берегов. Вот холм у самой кромки воды, но за ним не пролив, а лишь глубокий мелководный залив. Коса, далеко вклинившаяся в море, и вновь берег. Низина, напоминающая овраг, может, ее мы приняли за пролив? Целик компаса подбирается к цифре восемьдесят пять. Восемьдесят пять градусов!
"Уже восемьдесят пять! Мы идем назад! Еще немного, - тяну я с принятием решения, - за тем мысом причалим к берегу".
Татьяна с Сергеем не видят компаса и еще не знают, что все кончено. Они еще стараются, налегают на трубы каркаса, хотя это лишено смысла. За мысом ничего не меняется. Берег. Берег. Берег.
Мне хочется сорваться - зарыдать в голос, не стесняясь слез. Или заорать, напрягая глотку, зажмурив глаза, грозя сжатыми кулаками небу. Не выбирать выражения, все равно меня некому осудить. Татьяна с Сергеем не в счет. Их, как и меня, можно считать, уже нет. Мы - мертвецы, а мертвецам вежливость не пристала.
Почему судьба так жестока? Если суждено было погибнуть здесь, на Аральском море, к чему такие измывательства? Может быть, кончить проще, например, утопить в море, не заставляя проходить через семисуточную пытку волока. Так было бы честнее. Подлая баба-фортуна! Почему она так несправедливо распределяет стороны своей фигуры? Почему я должен загнуться здесь, в неполные двадцать три года, а кто-то дожить до глубокой старости, ублажая свое дряхлое тело всеми доступными удовольствиями. Не хочу так! Не хочу!
Кажется, это уже истерика - вовремя понял я. Не дело! Такие резкие перепады настроения! От безразличия - к надежде, от надежды - к отчаянию. Надо взять себя в руки. Распущенность. Эмоции еще никому пользы не приносили. Думал, что смирился в последние дни с возможностью рокового конца, и вдруг такая вспышка.

Все, встаем! Сколько можно мучить себя глупыми иллюзиями, а тело изматывающей работой. Разом опускаю корму. Плот тормозится. Сергей вопросительно оборачивается. Объясняю.
- Дальше двигаться бессмысленно, мы завершили полукруг и возвращаемся обратно.
В подтверждение показываю компас. Градусная шкала красноречивее слов.
Бросаем плот, как есть, - не якорим его, не подтаскиваем к земле. Заплетаясь ногами, не столько от усталости, сколько от отчаяния, бредем к берегу. Теперь нам все равно - унесет плот или нет. Неделю мы тащили груду железа, выматывая силы. Для чего?
Наверное, больше часа лежим на песке, отвернувшись друг от друга, ничего не предпринимая, ни о чем не говоря. Готовились к худшему, были почти уверены в таком исходе, а на поверку оказались слабы. Ручки подняли. Мы же еще дышим! Существуем! Нельзя продавать свою жизнь по дешевке, как траченную молью шубу.
- Врешь! - озлобленно шепчу, обращаясь то ли к острову, то ли к злобствующей судьбе, то ли к самой старухе с косой. - Ты нас на блюдечке в расфасованном виде не получишь. Мы клиенты беспокойные!
Ловлю на себе странный взгляд Салифанова. Что он хочет, удивляюсь я. Может, ему плохо? Уголки рта Салифанова медленно, как две стрелки, ползут по щекам в стороны и чуть вверх. Он смеется? Почти физически ощущаю, как от этой улыбки больно трескаются его пересохшие губы. Он смеется!!
- Ты чего? - не на шутку пугаюсь я.
Зная, что потребление морской воды первым делом бьет по психике, давно ожидал признаков начавшихся нервных расстройств в ком-нибудь из нас.
- Если бы мы ушли с Барсака чуть позже, если бы выбрали курс на сотую долю градуса больше или меньше, или в первый день на острове пошли в другую сторону, всего этого бы, - Сергей обвел головой вокруг, - не случилось. Калейдоскоп нелепостей! Какой-то проклятый рок! - Он с силой ударил в песок ладонью. - Глупо до смешного!
Салифанов вновь затрясся в беззвучном смехе. Его тоже мучил вопрос - почему все происходило так, а не иначе? Кто ответствен за миллионы случайностей, планомерно вовлекших нас в безвыходную ситуацию? Одно цеплялось за другое, напоминая цепную реакцию. Не вовремя отплыли, неверно рассчитали курс, во время какой-то ночной вахты, может, на несколько минут упустили руль, пошли не в ту сторону... Случайно, случайно, случайно... Из тысячи причин достаточно было устранить любую одну - и трагическая цепочка распалась бы.
- Что будем делать, кеп? - перестал смеяться Сергей.
- Искать самое узкое место на острове, демонтировать плот, готовить сигнальные костры, - повторял я старую программу.
Сейчас я почти не верил в ее исполнение. Но мы были обязаны что-то предпринять. Бездействие губит раньше самой изматывающей работы.
Для начала необходимо было запастись дровами. Дистилляторы - а мы планировали запустить в работу сразу три-четыре, - сигнальные костры требовали огромного количества топлива. Как обычно, разбрелись в разные стороны. Пустыня не тайга - на каждом шагу сушина не валяется. Иногда полкилометра можно пройти и не наткнуться даже на веточку, годную для костра. Кое-где насобирав хворост, обвязал его веревкой и волоком по песку тащу за собой. Придется сделать не меньше десяти ходок. Через каждые пятьдесят-шестьдесят метров успокаиваю бешено колотящееся в груди сердце. Совершенно неожиданно откуда-то сбоку выскочил Сергей.
- Брось дрова! - издалека заорал он, выписывая руками немыслимые фигуры.
Я в недоумении остановился.
- Есть проход! Я же говорил! - он с силой выдернул из моих рук конец веревки, отшвырнул ее в сторону.
У меня наступила непонятная заторможенность. Я не мог перенастроиться, не мог понять, о чем он толкует. Снова потянулся к дровам.

- Да оставь ты эти палки! - раздраженно закричал Салифанов. - Проход там! Понимаешь! - Он затряс меня за плечо.
- Проход? - неуверенно переспросил я.
- Пошли, пошли, - торопил меня Сергей. Он заметно ожил, даже в движениях появилась какая-то порывистость. Длинными шагами, часто оглядываясь, подгоняя меня, он шел впереди. Мне все еще не верилось в избавление. Переход от безысходности к радости был слишком резок.
- Двести метров не дотащились, - на ходу делился Сергей, - пролив узкий, но нам хватит. Полчаса, максимум час - и выйдем в море. Все, Андрюха, отмаялись! - от избытка чувств он, остановившись, ткнул меня кулаком под ребра.
В обещанный час уложиться нам не удалось. Пролив только в самом начале имел доступную плоту глубину - двадцать-сорок сантиметров. Ее мы проскочили на едином дыхании. По инерции вползли на мель и встали. Долго бродили вокруг, пытаясь отыскать в дне хоть малое углубление, чтобы по нему, как по желобу, вытолкать плот в море. Вообще-то повезло. Поменяйся или ослабни ветер - и вода бы ушла, осела на несколько сантиметров, оголив дно. Надо спешить, пока погода не выкинула очередной злой фокус. Ближайшая глубина начиналась в ста пятидесяти метрах.
- Близок локоток, да не дотянется зубок, - охарактеризовал последний отрезок пути Сергей.
Местами глубины были малы до такой степени, что не скрывали лапы чайкам, пешком разгуливающим там, где нам предстояло проплыть! Воткни в песок спичку, серная головка торчала бы наружу! Вода, журча, как самая обыкновенная речка, выкатывалась из залива в море. В свою очередь, далеко на севере ветер и волны вдавливали между островами новые потоки воды. Если бы не эта циркуляция, мы сидели бы сейчас на сухом берегу. Свой путь пометили вешками. Получилась причудливая ломаная линия, идущая через ямки и углубления в дне. Мы смотрели на последний перекат, как заключенный на тюремную стену. Преодолей ее - свобода. Не сможешь осилить - клади голову на плаху. Мысли, что не справимся, не допускали. Канал будем копать, а прорвемся! Не могут нас остановить эти сто пятьдесят метров. Главное - до ночи управиться.
Попытались работать в обычном порядке. Один с кормы, двое с бортов. Эффект получился ничтожный. За полчаса продвинулись лишь на три-четыре метра. Тужились до кровавых кругов в глазах, пытаясь поднять и продвинуть плот. Падали в изнеможении в воду. Икры и пальцы ног от напряжения сводило судорогами. Сергей распечатал НЗ, щедро оделив каждого десятью кусками сахара, справедливо рассудив, что, если не уйдем отсюда сегодня, грош цена остаткам продуктов, все одно нам не жить. Лучше добить все продовольственные запасы, но вырваться, чем растягивать при помощи них же агонию на несколько дней.
От сладкого и двух глотков пресной воды, даже на это пошел Сергей, в голове наступило прояснение. Вновь вцепились в трубы. Тянули плот вверх, чуть жилы не рвались, но не хватало наших сил совладать с его трехсоткилограммовой тяжестью. Поняли - "голой мышцей" здесь не справишься, надо менять тактику волока или отрезать камеры.
Втроем встали с кормы. Одновременно дернули вверх трубы, упираясь ступнями, засеменили в сторону. Медленно плот закрутился на передних камерах. С первого захода поставили его поперек течения. Вторым рывком занесли корму вперед. Зашли с другой стороны и ту же операцию произвели с носа плота. Выиграли два метра. Поочередно перебегая с кормы на нос, заносили, кантовали плот. Иногда казалось, тащим по сухому. Вода не закрывала даже пальцы ног! Через каждые четверть часа отдыхали, грызли сахар. Сердце, выскочив из грудной клетки, ухало где-то в висках, дыхание было частым и прерывистым. Если бы не видели прямо перед собой море, никогда бы не смогли преодолеть эту подводную, вставшую поперек пролива, косу. Но близость избавления воодушевляла.
Татьяна часто забегала вперед, топталась поперек курса, все надеясь, что вода прибудет. Но наши желания не совпадали с гидрологическим режимом Аральского моря. Я боялся, что на последних метрах мы испустим дух - просто сердце не выдюжит.
- И-и-и раз! - дирижирует движением Сергей. Шесть рук разом сгибались в локтях, тянули плот вверх. Три левых ноги, шаря подошвами по дну, отодвигались в сторону, упирались в ракушечник.

- Еще, еще немного, - сипел Салифанов. Задыхаясь, через силу тянули плот последние сантиметры, роняли.
- И-и-и раз! - после короткой паузы повторял Сергей.
Вместе с плотом продвигался вал донного песка, который шевелился и осыпался, словно живой. Татьяна вновь забежала вперед и почти сразу провалилась по колено. Дошли! Остался последний, малюсенький рывок.
Цепко держала мель. Не хотел остров расставаться со своей добычей. Заглотил, пропихнул ветром и волнами в самое нутро, осталось переварить ослабевшие жертвы. Так нет, исхитрились, нашли лазейку. В чем душа держится, а ползут, копошатся возле своего странного парусника.
Три шага осталось. Не верится. Памятна преждевременная радость в начале волока. Напряженно ищем по горизонту признаки земли, хотя внутри уверены - вышли к морю, не может быть в заливе такой насыщенной синевы. Удивительно, что не чувствуем радости. Все застила усталость.
Кончено! Плот завис над подводным обрывом. Мы удерживаем его за корму, как коня за уздечку. Теперь осталось запрыгнуть на настил, отпустить поводья парусам и тем закончить островную эпопею.
Еще раз оглянулись. Там, сзади, остались десятки тысяч наших шагов, впечатанных в песок. Может быть, когда-нибудь я буду вспоминать их как что-то значительное в своей биографии, но пока я ощущаю лишь облегчение. Не надо готовиться к худшему, не надо ломать голову, как это худшее отодвинуть еще на день, неделю.
Медленно расширяется полоса воды между нами и оконечностью острова. Теперь, когда по курсу чистое море, островная ситуация не кажется такой беспросветно мрачной. Старый страх не пугает. Когда человек переживает жизненных кризис, он, спустя какое-то время, вспоминает его чуть ли не со смехом - надо же такому случиться, удивляясь бурным проявлениям своих чувств. Зачем, спрашивается, суетился, нервничал?
Разбирать прошлое - это как второй раз смотреть детективный фильм. Вокруг все охают, переживают, следя за коллизиями сюжета, а ты сидишь спокойный, потому что знаешь - кто преступник, кто очередная жертва. Даже начинаешь скучать - содержание оказывается довольно примитивным, держится только на интриге. Удивительно, что при первом просмотре вздыхал, зажмуривался во время некоторых эпизодов, переживал за героев!
Наверное, через пару лет островной волок мы будем вспоминать как милое приключение. Трудности забудутся. Про то, что мы собирались героически умереть на прибрежном песке, даже упомянуть будет неловко. Ведь теперь мы знаем, что между островами есть проход. Никто не поверит, что угроза была смертельной. "Чуть" - в расчет не принимается, тем более - вот он я, сижу живехонький, полный нерастраченных сил и энергии, без малейших следов пережитого ужаса.
Уходим под полными парусами в море. Не говорим восторженных слов, не обнимаемся, не целуемся в ознаменование освобождения, лежим с постными физиономиями, прислушиваясь к болевым ощущениям в мышцах и внутренностях. Нам бы этот праздник дня четыре назад, когда в нас бродили не использованные еще эмоции. Мы бы устроили опереточный канкан...
Сергей бросил в воду гайку и долго наблюдал за ее погружением.
- Глубина метров десять, - удовлетворенно сообщил он.
Оглянулся на далекий уже остров, безобидным бугром выделяющийся над горизонтом.
- Эти островочки! - с угрозой начал он и осекся. Правильно сделал, зачем еще раз испытывать судьбу. Убедились уже - это не безопаснее, чем дергать спящего льва за хвост. Остров как остров. Пришли мы к нему незваными гостями и уходим без фанфар. Живыми выпустил - и на том спасибо...

Глава 21

Сижу на своем любимом месте - на баке с пресной водой. Верчу на коленях карту, вожу по ней огрызком линейки. Получается явная ерунда. Я перепроверяю эту ерунду подсчетом, математика - царица наук, на все ответит. Выстраиваю колонки цифр. В итоге получаю ерунду в квадрате.
- Где мы находимся? - нетерпеливо спрашивает Татьяна.

Вопрос не праздный, фактически она интересуется, когда будет берег, люди, вода. Придется ее расстроить.
- Согласно поим расчетам, мы находимся на плато Усть-Урт в пятидесяти километрах от береговой черты, - невозмутимо сообщаю я итог своих навигационных исчислений.
Что мне еще сказать - так выходит. Вокруг, соответственно, не вода, а песок, не гребешки волн, а кусты саксаула. Не верь глазам своим - верь формулам.
Я сворачиваю бесполезную карту. При наших штурманских возможностях мы плывем согласно сказочному принципу "Поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что". Ладно, в берег воткнемся - у кого-нибудь разузнаем. Я улыбнулся своей мысли. Вместо науки определения своего местонахождения в море, банальное: "Дяденька, как проехать до..." - словно не по морю путь держим, а разыскиваем овощную лавку.
Сверяю по компасу курс. "Автопилот работает на удивление точно. Плот заглаживает свою вину. Семь суток мы таскали его на себе, теперь он исправно везет нас. На том мои работы исчерпаны. А жаль. Когда нечего делать, голод и жажда мучают вдвойне. Лучше всего, конечно, спать, смотреть цветные сны про пирожки-ватрушки, но я больше десяти часов не выдерживаю. Остается завидовать Салифанову. Тот дрыхнет, как суслик, по двадцать часов кряду. Как бока не отлеживает- непонятно. Наверное, его организм устроен лучше. На неблагоприятные условия внешней среды отвечает немедленным затормаживанием жизненных процессов. Сердце бьется два раза в минуту, не чаще, дыхания вообще не заметно. Чистый анабиоз, только тот от холода, а этот от жары, жажды и голодухи. Выгода налицо. Плывем все одинаковое количество времени. Только мы четырнадцать часов, а Салифанов - семь. Значит, он в два раза меньше страдает от голода, в два раза меньше от жажды и в два раза от неопределенности положения.
Вот сейчас я маюсь оттого, что плывем по морю, но согласно карте находимся в пустыне, а он сопит, как на домашнем диване. Практически отсутствует на плоту. Тело - вон оно лежит, развалилось, ножки-ручки по сторонам разбросало, смотреть противно. А сам Салифанов неизвестно где витает и что там делает.
- Сократить ему за это пайку в два раза, - делает радостный вывод мой бедный глупый желудок, - тогда мы уравновесимся в расходе калорий. Очень справедливо!
Желудок доволен, он так хорошо все рассудил. Сергей во сне начинает жевать челюстями. Наверняка ему снится еда. Вгрызается сейчас воображаемыми зубами в воображаемую ножку курочки и воображаемый сок стекает по губам. М-м-м! Это становится невыносимым. Я отворачиваюсь от лица Сергея, который уже пытается заглотить то, что разжевал. И вижу... Это ужасно! Сгущенка, половина от съеденной утром пайки, хранящаяся на баке с пресной водой, не стоит, как положено, а лежит на боку и, значит, молоко растекается по баку. Я осторожно, за края, снимаю мокрую тряпку, которой мы прикрываем бак, защищая воду от разрушительного воздействия солнца. Так и есть. Молоко желтоватой лепешкой покрывает жесть, канат, которым бак привязан к настилу пола.
- Таня! - кричу я. - Дай ложку!
Не пропадать же добру! Но пока я, нетерпеливо перебирая пальцами вытянутой руки, ожидаю "инструмент", глубоко спавший Салифанов открывает правый глаз и подозрительным зрачком косится на меня. Он понимает, оценивает, рассчитывает ситуацию в долю секунды. Вскакивает, двумя плавными прыжками, в точности, как гепард, загоняющий жертву, достигает бака, падает возле него на колени и начинает языком обрабатывать от краев к центру металлическую поверхность.
- Таня! Ложку! Скорее! - в панике ору я, но понимаю, что не успеваю.
Наугад запускаю палец под наклоненную салифановскую голову, цепляю на кожу сладкую массу, быстро облизываю и вновь отправляю на поиски калорий. Закостеневшую голову Сергея в сторону отодвинуть невозможно, наверное, даже домкратом. Я убыстряю движения своей руки, теперь она мелькает так, что, наверное, не просматривается со стороны, будто спицы едущего велосипеда. Откуда пальцы выуживают молоко - с бака, каната или салифановского языка? Я уже не задумываюсь. Идет борьба за насыщение.

Сергей отпадает от бака. После него там делать нечего. Жесть отполирована до блеска, не то что молоко, появившаяся было ржавчина снята его языком. Он что у него, из наждачного камня? Салифанов блаженно жмурится, старательно облизывая губы, только не мурлычет от удовольствия. Еще раз на всякий случай осматривает бак, вдруг где завалилась пара десятков сладких молекул. Но бак чист, как касса взаимопомощи перед летними отпусками. Только разве на канате остался тонкий налет молока. Но канат?! Мы получили его с корабля, из машинного отделения. В пеньковые волокна навечно въелся мазут, солярка и разная пахучая нефтяная грязь. О канат вытирали руки, сапоги и детали машин. Цвет каната и вонь, исходящая от него, это, безусловно, подтверждали. Но молоко! Сергей мучается, махнул по канату указательным пальцем, понюхал смоляной налет, появившийся на коже, брезгливо сморщился - стал напоминать высушенную грушу из компота. Но молоко! Жаль ведь. Ища поддержки со стороны, Сергей взглянул на меня. Я отрицательно замотал головой. Была бы обычная грязь или плесень, к которым я уже притерпелся...
Поняв, что компанию ему я не составлю, Сергей наклонился и... а что поделать, выбора-то нет, пустил в оборот пропадающие углеводы.
- Ну как? - спросил я, чувствуя, что на этот раз промахнулся. Мог бы и побороть брезгливость, подумаешь, нефть, делают же из нее искусственный белок.
Салифанов демонстративно промокнул губы подолом рубахи.
- Чистоплюйство погубит тебя, - пообещал он, - еду нужно боготворить, в каком бы виде она тебе ни попала.
Он был безоговорочно прав! Нельзя ресторанные привычки переносить в нынешние аварийные условия.
Вечером, как нам показалось, мы увидели берег. Вспыхнувшая было радость угасла вместе с последними лучами солнца. Было что-то впереди по курсу или нас подвели глаза, осталось неизвестным. От затихшего моря поднялся туман, какого мы еще не видели Пальцы вытянутой руки были еле различимы! Как слепые котята, мы бестолково тыкались вокруг, разыскивая друг друга! Впору было кричать лесное: "Ау-у!" Одежда и одеяло быстро пропитались влагой. Кожа зудила, мы ожесточенно чесались, словно заболели проказой. Украдкой я пробовал выжать угол одеяла, надеясь на то, что добуду пресную воду, но не выдавил ни капли. Сергей тихо ругался по поводу того, что за ночь сырость съест еще часть продуктов из неприкосновенного запаса.
Опасения оказались ненапрасными. Утром выбросили половину сухарей и почти всю крупу. Но берег, ясно различимый в лучах восходящего солнца, мирил нас с потерей продуктов. Только бы ветер не поменялся, не задул от земли. Опомниться не успеем, как вновь к островам подтащит. Противопоставить погоде мы ничего, кроме проклятий, не сможем. Наш киль остался навечно вкопанным в песок. Без него плот - роза в проруби. Ветер, как назло, был неустойчив, то крепчал до сильного, то сходил на нет. Хоть самому в паруса дуй. Мы не отрывали глаз от серой полосы на горизонте. Вслух не говорили, но про себя каждый считал, сколько осталось. Если учитывать, что он высотой, как обрывы на острове Барса-Кельмес, то сутки. Если ниже, и того меньше - к вечеру прибудем.
Откуда нам было знать, что высота чинка (обрыва) плато Усть-Урт в этом месте достигает 250 метров (считай, девяностоэтажное здание!) и видно его за многие десятки километров.
Ночью спать не ложились, все ждали - вот-вот услышим шум прибоя. Лишь к утру сморило. Когда солнечный свет испарил туман, мы с удивлением убедились, что берег ближе не стал, только теперь он заметно подрос. Весь день он маячил перед глазами. Когда стали различимы камни, разбросанные на берегу, ветер порывами задул от земли, сбивая плот с курса. Флажок-флюгер растерянно замотался в разные стороны. Он не знал, что показывать. За минуту он успевал поворачиваться в два разных, взаимоисключающих направления. Мы недоумевали и страшились. До песчаной полосы осталось меньше пяти километров, и они могли остаться непреодоленными. Остановись ветер на западных румбах, нас неизбежно утянет в море. Хоть бросай все и добирайся вплавь. Только что потом делать на пустынном берегу без одежды, вещей, воды и продуктов?
В отчаянии взялись за весла. Конечно, логичнее было плыть вдоль берега, но он был столь высок и крут, что, как голову ни задирай, что-либо увидеть на его вершине было просто невозможно. Пройдешь в километре от поселка и знать не будешь! Но все же более всего мы опасались ветра в лоб. В открытое море нас уже не тянуло. Спасибо - наплавались!

Ожесточенно выгребали полчаса, но силы быстро иссякли, руки налились свинцом, в ушах зашумело, тошнота подступила к горлу. На длительный физический труд мы были не способны - не те гребцы, не те!
Еще полчаса макали лопасти весел в воду, но лишь для очистки совести - не просто ждали, что-то пытались делать. Первым догадался работать, подстраиваясь под ветер, Сергей. Когда несет от берега - отпускать паруса, тормозить опущенными поперек движения плоскостями весел и кусками фанеры. Но и в этом случае выигрыш был минимален. Попробуйте удержать поймавший порыв зонтик - трудно, хотя под ногами земля. А здесь вода, в нее пятками не упрешься.
И все же мы хоть и медленно, но приближались к береговой линии. Порывы с моря были сильнее, чем от берега. Неожиданно я понял - ветер отражается от высокого обрыва. Отскакивает от него, как мячик от стенки. Еще несколько часов мы болтались в неширокой прибрежной полосе. Наконец зацепились за прибой. Волны рывками потащили плот к обрыву. Вокруг из воды выступали камни, возле которых взвивались вверх пенные буруны. Работая веслами и рулем, мы кое-как втиснулись между двумя валунами, вместе с волной вползли на песок. Шипя, вода отступила в море.
Земля. Большая земля! Мечта, столь недоступная еще четыре дня назад, исполнилась. Мы в недоумении смотрели друг на друга, не зная, радоваться или сокрушаться. Берег есть, но что он нам дает? Песчаный пляж через двести метров упирался в отвесную стометровую стену, ровную, без единой зацепки, словно вытесанную рубанком. Взобраться на нее немыслимо. Тут даже альпинисты будут бессильны. Ни трещин, ни выступов - полированная поверхность. Крючья не вобьешь - почва известковая, нагрузок не выдержит, осыплется десятками тонн. Повсюду видны у основания обрыва треугольные осыпи, окажись под такой - тысячу лет не найдут. Попали на бережок!
Масштабы открывающегося зрелища подавляли. "Камешки", которые мы заметили с моря, были размером с хороший двухэтажный дом. Некоторые имели причудливую форму. Невозможно было поверить, что к ним не прикасалась рука человека и все это лишь творчество ветра, солнца и весенних дождей. Принеси такую глыбу в город - и все дружно станут восхищаться мастерством скульптора, необычностью геометрического рисунка, филигранностью работы. Вокруг были десятки таких экспонатов. Мы бродили среди них, как по залам музея, даже говорить старались тише.
Но замечали мы фантастические красоты незнакомого побережья попутно. Основной задачей было отыскать следы цивилизации: отпечатки протекторов машин, копыт домашних животных, просто подошв башмаков охотника или рыбака. Мы всматривались в песок, но видели только высохшие ракушки, мелкие камни, чахлые кустики неизвестных растений, отполированные, словно ошкуренные ветки и стволы деревьев, принесенные сюда волнами. Поиск ничего не дал, кроме пустой бутылки из-под шампанского, найденной на кромке берега.
На ночь все вещи с плота перетащили под обрыв. Собрали два сигнальных костра. На вершину мачты подняли горящий керосиновый фонарь, на случай, если кто-нибудь пойдет ночью по берегу. В нашем положении нельзя сбрасывать со счетов самые невероятные возможности. Легли спать, условившись встать с рассветом, но разлепили глаза лишь в девять часов. На берегу спится особенно крепко - не надо вполуха слушать море, ожидая новых сюрпризов от стихии. Не надо, как это было на острове, во сне мучиться от боли во всем теле.
К десяти часам, сглотнув подозрительного вида похлебку, приготовленную Сергеем, прихватив рюкзак с четырьмя литрами воды, сухарями, сахаром, большим ножом, фонариком и аптечкой, отправились в путь.
По утренней прохладе шагалось легко. Песок был плотный, ноги почти не проваливались. Уже через километр наткнулись на крупные собачьи следы. Я воспрянул духом. Наверняка сейчас отыщется след ее хозяина. Но Сергей, опустившись на песок, разочаровал.
- Волк это, и, судя по следам, матерый. Вот видишь, - объяснил он, - левая задняя нога ступает в след правой передней, а собаки лапы раскидывают, поэтому след задней ноги у них не попадает в след передней.
Я представил волков, холодно-зелеными глазами наблюдающих за нашими передвижениями из-за укрытия, и мне стало жутко. Последний раз я видел волка лет восемь назад в зоопарке. В вольере он представлял из себя жалкое зрелище - свалявшаяся шерсть, безучастный к окружающему взор. Если теперь его вольные соплеменники надумают посчитаться за своего собрата, обреченного на жизнь и смерть в неволе, мы ничего не сможем им противопоставить. Одним ножом на троих много не навоюешь. Поразительно, что всю ночь мы спали, как младенцы после сытного обеда, не подумав об элементарных мерах безопасности - приходи и режь как баранов, запоздало испугался я. Теперь следы попадались беспрерывно.

- Что же они едят? - удивилась Войцева.
- Возможно, таких, как мы, - пробурчал Салифанов, обмеряя очередной рельефный отпечаток.
Дальше шли настороженно, осматриваясь по сторонам. За первым же валуном подняли в воздух стаю диких уток. Они отлетели метров за пятьсот и снова сели на песок.
- Вот ими волки, наверное, и питаются, - сказал Сергей, шевеля носком кеда разбросанные по берегу перья, - хотя не исключено, что это корсаки, - уточнил он.
Еще несколько раз мы натыкались на разорванные тушки уток.
- Было бы у нас ружье, - мечтал я, - тут и целиться не надо. Бабахнул наугад в сторону стаи - и жаркое обеспечено!
Местами обрыв подходил к самой линии прибоя, оставляя только узкую полоску пляжа, по которому мы пробирались, опасливо косясь на уходящую вверх отвесную стену. Вдруг от наших шагов или голосов отколется глыба известняка тонн на сорок? На высоте нескольких десятков метров по всей длине обрыва тянулась идеально ровная полоса. Наверное, тысячи лет назад она обозначала уровень моря, отсюда и ее неестественная прямизна.
В полдень сделали краткий привал. Мы уже сомневались, что поступили правильно, покинув лагерь. Бродить под обрывом ночью среди волков, наверное, небезопасно. Возвращаться назад, ничего не разузнав, не поднявшись, как мы планировали, на плато, но уже протопав восемь километров - глупо. Значит, идем дальше! Человек всегда надеется, что впереди его ожидает лучшее, хотя практика показывает, что это далеко не так.
Начавшаяся жара вынудила нас двигаться по мелководью - хоть ноги в прохладе. Сергей, точно собака-ищейка, рыскал по сторонам, осматривал, обнюхивал каждый подозрительный след, камень.
- Следы змей, - подходя, сообщал он, - или нора корсака.
Наконец он надолго исчез под обрывом и, когда я уже начал беспокоиться, не случилось ли что, закричал откуда-то сверху:
- Идите скорее сюда!
Он стоял возле двух соприкасающихся вершинами глыб сколотого известняка. Щель, тянущаяся сверху, в основании камней расширялась, образуя небольшую узкую пещерку. В глаза сразу бросился полуразрушенный каменный очаг. Внутри пещеры земля была устлана сухими ветками.
- Вы туда взгляните, - кивнул Салифанов. В стороне на каменных подпорках стояла добротная алюминиевая, не меньше шести метров в длину, лодка Вокруг нее были разбросаны металлические части мотора.
- Стационарный дизель, - сказал Сергей, проследив мой взгляд, - обычно таким дефицитом не разбрасываются!
А ведь мы наблюдаем следы катастрофы, понял я. Кто-то возле берега потерпел крушение. Чудом выбросился на песок, жил в пещере, пытался чинить мотор, а потом, бросив все, ушел искать спасение. А может, и не успел уйти...
Эхо чужой трагедии ненадолго приглушило озабоченность собственным положением. Я смотрел на лодку, пещеру, костровище и представлял неумолимо разворачивавшиеся здесь события. Я уже знал, как это случается. Вначале у них кончилась вода. Они собирали языком с камней выступавшую по утрам росу. Пили морскую воду. Голодали, пытались поймать уток. Боролись за нормальные бытовые условия, потом только за средство передвижения. В отчаянии собирали и вновь разбирали не желающий запускаться мотор. Пробовали выйти на веслах. Пытались сохранить жизнь - успешно ли только? Быть может, мы, идя по старым следам, поэтапно повторяем их судьбы?
Долго стояли скорбно, как возле открытой могилы, у валунов.
Уходили от лодки и пещеры с тяжелым сердцем. Как знать, может, там, впереди, мы упремся в осыпь, непреодолимой плотиной перекрывшую песчаный пляж. И в этом тупике обнаружим самое страшное - тела людей, шедших до нас. Я брел, смиряя свои чувства с увиденным. Нельзя сейчас распускать фантазию. Раздумья спасения не принесут. Помочь могут только ноги, на их силу и резвость наша надежда...

Неожиданно почувствовал какое-то изменение в окружающей природе. Еще не осознавал, что именно меня встревожило, но насторожился, затаил дыхание. Морская жизнь приучила к непредсказуемости поворотов судьбы. Отвечать на них размышлением некогда. Тут действуют инстинкты, как у животных - потенциальных жертв хищников. Спасает только реакция. Вначале отпрыгивай, потом размышляй. Если бы зайцы соображали, куда им бежать при неожиданном выстреле, а не бросались отчаянным прыжком к ближайшим кустам, их давно бы извели на мясные пирожки. Мы научились чувственному, свойственному животному миру восприятию: не видеть опасность, а ощущать ее всеми порами тела, перерабатывая в информацию непонятные шумы, оптические явления, колебания воздуха, цвета, которые обычно не замечаем. Вот сейчас произошло что-то, не поддающееся мгновенной оценке. Я еще не знаю, бояться, смеяться или относиться к этому событию безразлично, но уже сгруппировался и приготовился к действию. Шарю напряженными глазами вокруг. Сердце впрыскивает в кровь адреналин, подготовляя мышцы к взрывным нагрузкам. В долю секунды организм мобилизовался для прыжка, бега, борьбы. Теперь очередь разума.
Что произошло? Откуда исходит опасность? Явной угрозы нет. Что я вижу? Ничего страшного. Что я слышу? Ничего необычного. Нет! Ошибка! Слышу! Шум прибоя. Почему привычный шум волн так встревожил меня? Слышу его с двух сторон! От моря и от обрыва.
Все эти чувства и мысли раскручиваются мною мгновенно. Так на сверхбыстрых скоростях записывают на магнитофон звуковую информацию. Передают ее единым импульсом. Потом, при расшифровке и воспроизведении, секундную запись растягивают на часы звучания. Я не обдумывал эти мысли в отдельности, я схватил их все разом. Разом осмыслил. Разом принял решение. Со стороны все предпринятое мною выглядело лишь как мгновенная остановка в движении. Я закончил шаг, уже зная - ничего страшного не произошло. Просто голая стометровая площадь известковой стены, отражая звуки, моделирует пятисложное эхо!
- Эхо! - громко крикнул я прямо в обрыв.
- Эхо! - вернулись ко мне все три буквы, составляющие слово.
- Море! - сказал я.
- Мо-ре! - ответил обрыв.
Это было удивительно! Здесь можно было разговаривать с эхом, слыша не обрывки последнего слога, а целое или даже два коротких слова, причем слышать в многократно усиленном звучании.
- Сергей! - крикнул я.
- Сергей! - обратился к Салифанову берег.
- Обалдеть! - ахнула восхищенная Войцева.
- Обалдеть! - ответил обрыв.
Четверть часа мы не могли сойти с места, завороженно беседуя с собственными возвращенными голосами.
Удивительный это берег. Мы столько увидели там, что не хватит времени описать половины. Цветные известняки. "Каменный цветок" - так мы определили для себя скопление вертикальных известковых плит, расходящихся в стороны, как лепестки распустившейся лилии. "Открытая книга" - две идеально ровные пятнадцатиметровые глыбы, стоящие вплотную друг к другу, как две страницы. Щель, идущая между ними, была одинаково ровна от основания до вершины. Сравнения с поверхностями, обработанными рубанками, наждачной бумагой, полировальным кругом и любым другим инструментом, не смогут передать мое изумление пред видом этих геометрически правильных плоскостей.
Многое мы увидели на том берегу, но главное - тропу, ведущую наверх, отыскали только к вечеру. Не было в ней ничего выдающегося, но обрадовались мы ей гораздо больше, чем всей прибрежной экзотике, вместе взятой. Что проку в этих природных чудесах, не будь той тропочки к людям? Кто бы потом вспоминал "Каменный цветок", описывал знакомым "Открытую книгу"?
Поднимались долго. Глазам с величиной обрыва справиться было легче, чем ногам. Тропа, неизвестно кем и когда протоптанная, извивалась, цеплялась за крутые склоны. Может, здесь когда-то ходили обитатели хижины, полуразвалившийся фундамент которой мы обнаружили на берегу?

На плато взобрались уже в сумерки. Голая ровная пустыня простиралась во все стороны Камни да колючки. Кого мы здесь отыщем?
Стало тоскливо. Стоило напрягаться, карабкаться наверх?
Пошли наугад, прямо от обрыва. Будь что будет! Взбираясь сюда, мы хоть и не признавались себе, ожидали чуда, которое могло бы разом изменить наше положение. Мы думали, что непременно увидим единственный, обозначенный на карте поселок, стоящий на западном берегу Аральского моря.
Все наше плавание было сплошным ожиданием чуда. Мы надеялись, когда брели по острову. Когда подплывали к берегу. Когда искали тропу. Чудо у нас ассоциировалось с людьми. Просто с одним человеком. Увидеть человека - значило узнать, где мы находимся, напиться воды, пожаловаться на свои мытарства. Увидеть человека - значило выжить.
Мы шли, напряженно всматриваясь вдаль, и не заметили, как ступили на дорогу, желтыми колеями разбегающуюся в две стороны. Остановились в растерянности - куда повернуть? Ошибиться страшно! Пойти налево? А вдруг спасение в трех километрах, но в другую сторону, и каждый шаг будет уводить нас от него все дальше? Направо, но где гарантия, что ошибки не будет здесь? Какая это, оказывается, мука, выбирать там, где ошибаться нельзя! Салифанов опустился коленями в колею, стараясь отыскать четкий отпечаток следа прошедшей машины. Но грунт был твердый - известняк. На нем следов не остается.
- Бросим монетку, - предложил я свой способ решения проблем с двумя неизвестными.
Зашарили по карманам - там пусто. В нашей новой жизни деньги ничего не значили. Совершать покупки не у кого, поэтому мелочь в кармане носить глупо. Медный кружочек с цифрой, обозначающей ее покупательскую способность, здесь не монета, лишние переносимые граммы, железо. Бросили плоский камешек.
- Туда, - одновременно показали мы с Татьяной вправо.
- Туда, - ткнул пальцем в противоположную сторону Сергей.
Долго вспоминали, что условились считать орлом, а что решкой. Двумя голосами "за" определили направление на юг. Двинулись равномерным шагом, экономящим силы. Неизвестно, сколько предстоит пройти.
По дороге поднялись на ближайший холм, если только можно назвать холмом блинообразную возвышенность высотой чуть больше пяти метров.
- Подождите, - попросила Татьяна, остановившись, - мне камешек попал в кед.
Она села на обочину. Распустила узел на шнурках. Бантики мы вязать перестали, так как они цеплялись за каркас плота, того и гляди из-за такого пустяка выпадешь за борт. Вдруг Таня громко вскрикнула. Мы подбежали к ней, предполагая увидеть уползающую змею или скорпиона, осветили фонариком землю.
- Да нет же, - оттолкнула нас Войцева, - туда смотрите!
Мы обернулись в указанном направлении. Рядом в нескольких километрах светилась огнями конусообразная вышка. Пусть будет благословен камешек, закатившийся в Танину обувь. Пусть живет и здравствует сама Войцева, надумавшая вытряхнуть его именно на вершине холмика и именно в тот момент, когда вышка осветилась огнями.
- Там, где электричество, там люди. Через час, помяните мое слово, будем пить компот, - пообещал Салифанов.
Но через час мы продолжали идти, а вышка все еще была в нескольких километрах впереди. И спустя еще час она была там же. И еще через шестьдесят минут она не приблизилась ни на йоту. Это было похоже на наваждение, на ночной кошмар. Мы шли, не приближаясь. Шагали в кромешной темноте, не видя, куда ступает нога, боясь оторвать от рассвеченной, как новогодняя елка, вышки взгляды. Ночью было нежарко. Темнота давала отдых пустыне и населяющей ее живности. Только местами мы пересекали теплые слои воздуха. Ныряли в них, как в парное молоко, удивляясь, почему здесь такая сложная слоистая атмосфера. Уже болели ноги, уже пятый оборот завершила минутная стрелка часов, а вышка все торчала перед глазами, даже не очень увеличившись в размерах. Казалось, она отодвигается ровно на столько, на сколько мы приближаемся к ней. Мы делаем шаг, и она на тот же шаг отступает, сохраняя меж нами равное расстояние.

- Наверное, у них там прожектора с сумасшедшими лампами, - предположил Сергей.
Он пытался нормальной логикой объяснить ненормальные явления, которые мы здесь наблюдали.
Неожиданно вышка стала расти на глазах, будто выпирала из почвы. Теперь уже точно - близко, обрадовались мы. К нашей дороге пристраивались и другие. Появилась мелкая, похожая на муку пыль - "пухляк", - как нам сказали потом. Она лежала в глубоких колеях. Невесомая, бесплотная. Мы погружались в нее, не проваливались, а именно погружались по колено. Пыль расступалась, принимая наши стопы, и смыкалась. Подошва находила плотную почву, отталкивалась от нее. Брели, как в фантастическом фильме, и пейзаж окружающий больше подходил к какой-нибудь там Венере, чем к уютной нашей Земле. Местами встречали целые пылевые озера. Мы шли по ним, страшась провалиться в невидимую яму, нырнуть в пыль и не вынырнуть обратно. Ведь это - не вода! Не всплывешь, выгребая руками, а утонуть можно запросто. Забьет пыль рот, горло, легкие, и все.
Стал хорошо слышен равномерный гул работающих дизелей, различимы ажурные переплетения металлических конструкций. Буровая - догадались мы, Наконец увидели фигуры людей, суетящихся возле бура. Мы устали от пройденных километров так, что не нашли сил на проявление радости. Поднялись по деревянным трапам на рабочую площадку и остановились. Впервые за много-много дней мы видели людей!
Буровики повернули к нам головы. Они не удивились, потому что еще не поняли, откуда мы здесь взялись. Только постепенно осознавая наш необычный вид и изможденные лица, они стали вопросительно переглядываться.
- Вы кто? - наконец спросил один из них.
- Так, мимо проплывали, - ляпнул Салифанов. Фраза звучала дико. Словно мы шли по улице и от нечего делать забежали в гости к знакомым, потрепаться, чаек попить. Буровики еще раз переглянулись и, все поняв, объяснили, где у них находится столовая и что сказать повару, чтобы он нас не погнал с порога. Между прочим, на буровой никаких прожекторов в помине не было. Светили тусклые стоваттные лампочки. Просто в пустыне, как нам объяснили, ночью из-за сухости воздуха предел видимости возрастает в несколько раз. Не три километра отделяло нас от вышки, как мы предполагали, а больше тридцати!
Утром мы готовились в обратную дорогу. На юг уходил скрепер, водитель которого согласился подбросить нас к спуску. За кабиной закрепили бак с тридцатью литрами пресной воды. Все вместе втиснулись в кабину. Шофер глянул на замысловато изогнутые, переплетающиеся наши тела, уместившиеся на одно сиденье, и только удивленно хмыкнул.
Во время движения скрепер бросало из стороны в сторону, соответственно нас мотало в тесном объеме кабины, как жидкость в миксере. Если бы мы ехали тогда на два-три часа дольше, то из Сергея, Татьяны и меня мог взбиться замечательный коктейль. Я постоянно взлетал под потолок, ударялся о какой-нибудь выступающий болт, отталкивался от него и приземлялся на колени Сергея. И каждый раз он говорил простое, но очень выразительное:
"О-ох!" Я снова уходил в свободный полет, сбивал головой краску с металла кабины, сталкивался в воздухе с Татьяниным телом, пролетающим на встречных траекториях. Уже через час такой езды я решил, что передвижение пешком бесспорно утомительней, но имеет ряд достоинств. Из-за умопомрачительной тряски чуть не проскочили начало спуска. Хорошо, Салифанов сориентировался по заранее замеченным меткам.
- Стой! - крикнул он, боясь проскочить лишние метры, которые потом придется преодолевать с неподъемным баком в руках. Водитель по-своему истолковал его команду, решив, что что-то случилось. Он до упора вдавил педаль тормоза в пол. Я по укороченной дуге полетел к ветровому стеклу. Глухо стукнулся в него, как шмель, пытающийся вылететь через закрытое окно из комнаты. В спину мне ткнулся головой Салифанов. Потирая разбитые лбы, локти и колени, мы спрыгнули на землю. Предстоящая нам работа облегчилась. В баке, несмотря на затянутый куском брезента верх, осталось воды чуть больше половины.
- Бросьте эту гиблую затею, - предложил водитель, - я довезу вас до поселка.
Может быть, мы на это решились, даже бросили бы вещи на берегу: общение с людьми и обильный ужин размягчили нашу волю, было страшно возвращаться в море, - но я представил, что останется от моей головы, которая будет постоянно соприкасаться с металлом кабины, в конце пути и запротестовал. Водитель сочувственно взглянул на нас, мол, жалко ребят, но силой в скрепер не потянешь, и нажал на стартер.

Мы стояли в том же месте, где сутки назад, полные надежд и страхов, взобрались на плато Усть-Урт. Сейчас окружающий мир не казался нам таким неуютным. Мы знали, что в тридцати километрах на север буровая вышка. Где есть люди, машины и куда иногда прилетает самолет Знание поменяло настроение. Настроение - восприятие.
Подхватив с двух сторон бак, стали спускаться к берегу Теперь в тропе не ощущалось никакой загадочности Мы не испытывали романтического волнения, только досадовали, что у бака такие неудобные ручки, что спуск крут, а перекатывающиеся под ногами камешки лишают надежной опоры. Выиграв бой за свои жизни, мы стали привередничать в мелочах. Больше всего боялись опрокинуть бак, тогда пришлось бы опять тащиться на буровую.
Внизу, пробираясь сквозь заросли невысокой, но густой травы, спугнули нескольких змей. Торопливо извиваясь, они расползались в разные стороны. Да тут, оказывается, надо смотреть в оба!
До плота добрались только поздним вечером. Все вещи в лагере были переворошены, разбросаны по берегу. По следам, оставленным на песке, было ясно, что резвились волки. Они перетрясли наш багаж не хуже профессиональных таможенников. В темноте отыскали, что смогли, и решили, несмотря на ночь, выходить в море. Сбросили груз на плот, оттолкнулись веслами от берега. Прибоя почти не было. Медленно, словно нехотя, плот удалялся от обрыва, который светлым, размытым пятном проступал в темноте. Тело привыкало к уже подзабытым "аксессуарам" морской жизни: поскрипыванию труб, плавному покачиванию плота, шепоту воды в камерах.
Начинался заключительный, хотелось в это верить, этап плавания. Мы уповали на попутный ветер, спокойное море и хоть небольшое везение. У нас было пятнадцать литров пресной воды, кашеобразная пищевая масса в рюкзаке, получившаяся в результате совместной, нашей и продуктов, поездки в кабине скрепера и возродившийся оптимизм, подкрепленный сытым урчанием набитых животов.
Ходовой день - и конец плаванию, был уверен каждый из нас. Нет, ничему не научил нас печальный опыт предыдущих недель...

Глава 22

После полуночи ветер ослаб. К двум часам стих окончательно. Волны еще понемногу раскачивали плот, но это было лишь отдаленное эхо вчерашнего наката. Гребни уплощались, море застывало неподвижной монолитной массой, как остуженный парафин.
Штиль. Солнце в зените. Паруса висят. Табачный дымок тоненьким сероватым столбиком неподвижно стоит на тлеющем конце сигареты. Даже чайки, обычно оживленно снующие возле плота, сегодня, кажется, летают с одышкой, увязая в воздухе, как в глицерине. Краски вялы, движения замедленны. Ти-и-ик, та-а-ак - стучат часы.
Время тянется длинно, через силу, как бегун, сошедший с дистанции. Сделает шаг, покачается, пытаясь сохранить равновесие, снова шагнет на подгибающихся ногах. Продолжительность секунд становится физически ощутимой. Самая маленькая, применяемая в быту частичка времени, имеет начало, развитие, кульминацию и конец! Она вмещает десяток своих нормальных товарок.
Весь мир застыл. Парусина безнадежно обвисла. Море, как зеркало, в котором отражается небо, плот, мы. Кажется, брось в воду камень - и не будет обычного всплеска и расходящихся кругов. Стеклянно звякнет водная поверхность и разлетится на блестящие осколки. Кровь не бежит в жилах, а протискивается. Сердце не бьется, а глухо вздыхает в груди. Штиль!
Он, бесспорно, хуже шторма. Он никуда не приближает и ничего не изменяет. В шторм можно или погибнуть, или спастись. И то и другое - какое-то событие. Штиль однообразен и бессмыслен, как очередной день заключенного. Во время него не живешь - ожидаешь жизни. Вот подует ветер - поплывет судно...
Существование моряка в открытом море оправдывает только движение. Неподвижность равна движению назад. В штиль можно выспаться до одури, переделать все то, что не успел или не хотел сделать раньше. Можно поиграть в карты, позубоскалить в узкой компании. Но время все равно остается. Его излишки не поддаются никакому истреблению. Представьте: вы ехали на юг, распланировав по дням весь отпуск. Но где-то на станции, название которой вы раньше слыхом не слыхивали, состав загнали в тупик и, ничего не объясняя, держат час, сутки, двое. Каково будет ваше самочувствие? Так вот, в море все обстоит на порядок хуже.

Я вижу берег, от которого уже мы отошли двенадцать часов назад. Он не настолько близок, чтобы добраться до него вплавь или на веслах, но не настолько далек, чтобы не хотелось попробовать это сделать. Лучше бы сейчас бродить по берегу, ища на свою голову приключений, чем валяться здесь, в ограниченном пространстве плота, как зверь в тесной клетке.
- Надоело! - не выдержала первой Татьяна.
Она нацепила на ноги ласты и плюхнулась в воду. Мы с Сергеем сопроводили ее падение скучными взглядами.
Войцева заплыла с кормы, уперлась руками в трубы и яростно забултыхала ногами в воде. Никак, она собралась толкать нас до южного побережья? Четверть часа Татьяна добросовестно взбаламучивала воду не хуже пушкинского Балды, вызывающего чертей, наверное, ей казалось, успех предприятия грандиозен - столько шума и брызг. Но сверху было ясно видно - затея бессмысленна. Когда счет идет на десятки километров, метры не спасают.
- Ну как? - с надеждой на восторженные отзывы поинтересовалась Татьяна результатами своей работы.
- Дневной переход чахоточной амебы, - оценил Сергей.
Татьяна не поверила, бросила в воду кусок пенопласта и снова заработала ногами. По результативности это было то же самое, что толкать руками железнодорожный состав. Но как большинство людей, Войцева предпочитала убедиться в своей ошибке путем душевных разочарований. Вначале сделать, а потом понять, что этого делать не следовало.
Потом мы час обсуждали Танину глупость - тоже развлечение. Потом час лежали молча, изображая не столько для окружающих, сколько для себя, сон. Салифанов увидел мальков.
- Мальки, - сказал он и плюнул туда, где в воде метались бойкие, похожие на сапожные гвозди, рыбки.
Мальки метнулись к месту приводнения салифановского плевка, закружились, пытаясь отыскать что-нибудь съедобное. Как всякие растущие организмы, их больше всего волновал вопрос питания.
- Если их наловить две-три сотни, можно сварить неплохую уху, - просто так, от скуки сказал Салифанов.
Откуда он мог знать, что мы с Татьяной воспримем его сумасшедшую идею серьезно. Мы не собирались при помощи рыбалки разнообразить наше скудное меню названиями рыбных блюд. Мы готовились бороться со скукой, а тут любые приемы позволительны.
Чем ловить? Крючки не годились. Любой, самый маленький был больше малька раза в два. Даже если бы нашелся рыбный младенец, желающий добровольно закончить свою жизнь в суповом котле, он не смог бы нацепиться на жало крючка. Мелкоячеистого трала у нас не было. Я достал из кухонного рюкзака стеклянную банку из-под сметаны, заменявшую кружку. Окрутил вокруг нее проволоку и опустил в воду. Мальки стайкой бросились на звук. Они столпились у краев банки. Несколько заплыли внутрь. С замиранием сердца я потянул банку вверх. Вот она - добыча! Но мальки в самый последний момент вместе с выплеснувшейся водой ушли в море. Я вновь окунул банку. Мальки устремились к ней, и вновь я вытащил только морскую воду. Войцева активно болела рядом. Давала ценные советы. Кричала:
- Заноси слева! Тяни! Подсекай!
Расстраивалась из-за неудач. Мальки благодаря своим микроскопическим размерам были неуловимы. Наконец я утопил свой чайный прибор, теперь придется получать чай последним. Будущие осетровые торжественным эскортом сопроводили банку в глубину и вернулись к плоту. Один ноль в их пользу. Я стащил через голову тельняшку, завязал узлом воротник. Меня забрал нездоровый азарт.
Удивительно, бурные эмоции выплескивались на такое, в сущности, бездарное дело.
- Теперь держитесь, - сказал я и забросил свои импровизированные сети в море.

Полосатый материал заколебался в воде, притопился. Мальки зашныряли над ним. Я дождался, когда дюжина самых крупных экземпляров, размером с четверть спички, сунулись внутрь и потянул тельняшку на себя.
- Поймал! - торжествующе заорал я, словно речь шла о Лох-Несском чудовище, появления которого научно-популярный мир ждет уже несколько десятков лет.
Долго, раскручивая складки материала, мы искали добычу. На воздухе мальки казались еще меньше, чем в воде.
- Общая биомасса улова 0,8 грамма, - определил Сергей, - не объешьтесь!
Но показной пессимизм Салифанова нас не остановил. За полтора часа мы наловили десятка два "гвоздиков", побултыхали их в кружке и... выплеснули вместе с водой в море. А что еще с ними было делать? Ждать, пока они подрастут до товарной кондиции, слишком долго. Таким временем мы не располагали.
Сейчас смешно и даже немного стыдно вспоминать наши детские забавы. Но что поделаешь - штиль! Тут чем похуже займешься, только бы избавиться от гнетущего однообразия минут.
Вечером Войцева перетряхнула все вещи. Она провернула грандиозную работу. Вытаскивала, просматривала одежду. Лазила в карманы рюкзаков, куда мы заглядывали один-два раза и то в Аральске. Нашла кучу потерянных вещей и даже один завалящий сухарь, который Салифанов у нее тут же отобрал. Заинтригованные до последней степени, мы с Сергеем наблюдали за ее действиями, гадая, что она разыскивает. Я считал - припрятанные конфеты Сергей - фотографический портрет возлюбленного. Татьяна не раскрывала рта, словно взяла обет молчания. Уже не обращая на нее внимания, мы заключили с Салифановым пари на кусок сахара, чье предположение окажется ближе к истине. Плот стал напоминать игорный зал в Монте-Карло. В нездоровом ажиотаже взвинчивались ставки, наконец "банк" вырос до суточной пайки сахара. То было уже богатство, которым, окажись он на нашем месте, не побрезговал бы и Рокфеллер.
Войцева нашла, что искала. Выудила эту бесценную вещь из самого дальнего угла самого последнего рюкзака. Что это было? Боюсь, вы не поверите мне. Скажете: напридумывал для закваски сюжета. Я сам бы не поверил, если бы не был тому живым свидетелем. Даю самую страшную клятву - акцента не прибавил, граммульки не приврал! Как на суде, под присягой!
Пряча вещь в сжатом кулаке, Татьяна проследовала на нос плота. Мы с Сергеем вытянули шеи, боясь пропустить кульминационный момент разоблачения тайны. Войцева села на бак с водой и разжала ладонь. Там лежала... Нет, я не угадал. Сергей тем более. Наше мужское воображение в сравнении с изящным мышлением Войцевой было грубо и неуклюже, как кирзовый сапог пред бальной туфелькой. Это была... тушь для ресниц! Да, да! Самая обыкновенная тушь, для самых обыкновенных ресниц. Зажав в коленях осколок зеркала, Татьяна увлеченно заработала щеточкой. Когда прошел шок от увиденного, мы с Сергеем стали бурно выяснять, кто оказался ближе к истине. Я со своими конфетами или он с фотографией.
Я утверждал, что тушь изготовляется из органических веществ и, значит, ближе к карамели, чем к фотобумаге. Сергей - что красятся для любимых, чей лик, соответственно, вечно хранят на фотографиях. После долгих дискуссий каждый остался со своей пайкой сахара.
Татьяна к этому времени уже наращивала ресницы, вытянув руки чуть не во всю длину.
- Парус не проткни, - предупредил Салифанов. Татьяна повернулась на его голос, придерживая ресницы пальцами. Сергей поперхнулся недосказанным словом.
- До Вия ты еще не дотянула, - оценил я, намекая на известную фразу предводителя нечистой силы: "Поднимите мне веки!"
- Убедительно, - наконец просмеялся Салифанов, - и практично. Пока глаза открыты, партнер по танцам никак не сможет приблизиться до опасных пределов. Ты ведь на танцы собралась, я верно понял? Двадцать километров вплавь и еще четыреста по пустыне до ближайшей танцплощадки.
Татьяна, гордо неся свое сооружение, отвернулась. Но это нас не остановило. Мы зацепились. Упражняясь в остроумии, придумывали все новые применения ресницам. Разгоняли при их помощи ветер и создавали тень, защищались от комаров и дротиков, выпущенных рукой злобных аборигенов. Почти час оглашали притихшее море своим беспардонным хохотом. Вы думаете, мы такие уж отчаянные шутники, что из всего делаем комедию? Нет, виновник все тот же штиль! Неподвижный, давящий на психику, на глаза, на уши - штиль!

Глубокой ночью ветер дохнул в паруса. К тому времени мы извелись окончательно. Спать не могли - днем осточертело, дальше некуда! Вначале парусина еле трепыхнулась. Потом губы почувствовали прохладцу. Мы втроем замерли, боясь шевельнуться, чтобы не спугнуть порыв. Салифанов спешно раскурил сигарету, чтобы увидеть, куда идет дым. Он пошел сначала вверх, но постепенно стал клониться, словно падать вправо. Ветер заходил с кормы.
- Ну, все! - хотел сказать я, но успел сказать только: - Ну...
Сергей зажал мне рот ладонью, многозначительно показав глазами вверх. Мол - не искушай судьбу. Местные божки, отвечающие за претворение в жизнь метеопрогнозов, мягким характером не отличаются и сглазу не любят.
Мы сидели молча и смотрели на покачивающийся дым сигареты. Мы зависели от него всецело. Задуй сейчас ветер с запада, и плавание могло продолжиться еще неопределенный, от трех суток до полугода, срок. Старались даже дышать в сторону, чтобы не сбивать показания табачного анемометра. Наконец дым завалился совсем вбок, четко обозначив направление нашего движения - на юг.
Паруса вырабатывали последние мили пути!

Глава 23

Спустя двое суток, ночью, плот мягко ткнулся в южный берег Аральского моря. Дальше плыть было некуда, дальше была только земля. Мы ничего не почувствовали - досматривали свои тихие, голодные сны. Рулевой дремал, навалившись головой на руки, лежащие на румпеле. Плот замер и до утра стоял тихо, оберегая наш отдых. Рулевой, несколько раз проснувшись, сверял курс и снова проваливался в тяжелую дремоту: ему казалось, что мы все еще плывем.
Взошедшее солнце осветило песчаный пляж, тянущийся до самого горизонта. На востоке, километрах в восьми, возвышался знакомый уже нам чинк плато Усть-Урт. Мы сидели на плоту, высунувшись из спальника, чесались, зевали, моргали слипающимися глазами - в точности беспризорники, выползающие из асфальтового котла. Это мало напоминало торжественное завершение уникального маршрута. Миловидные девчушки не дарили букеты цветов, не спрашивали, удивленно тараща глазенки:
- Дяденька, а вы все-все сами проплыли? Не стоял ровными шеренгами на прибрежном песке духовой оркестр городской пожарной команды. Не толкались локтями жаждущие взять интервью журналисты. В общем, все было как-то не так.
- Приплыли! - мрачно сказал Салифанов и выше натянул на плечо одеяло.
Таким тоном сообщают не о победе, коей являлось достижение южного побережья, а об отключении на три зимних месяца горячей воды и отопления.
- Теперь придется тащиться по песку под обрыв, карабкаться на него и потом еще неизвестно сколько шарахаться по плато Усть-Урт, разыскивая людей, которых здесь наверняка нет, - перечислил он предстоящие нам в ближайшем будущем работы.
Тут я был с ним солидарен. Приятного мало. Пустыня - не город, где встал, крикнул - толпа сбежалась. Здесь, хоть голосовые связки порви, никто, кроме тушканчиков, не услышит. Мрачные перспективы. Были бы еще налегке, а то плот, вода, вещи, паруса - все на себе тащить, а где люди встретятся, на первом километре или на пятидесятом, неизвестно.
- Камеры придется бросить, - вздохнул Сергей. Камеры были в отличном состоянии, оставлять их было жаль. Но шесть на семнадцать равнялось сотне килограммов!
- И питьевой бак. Остаток воды сольем в канистры, - добавил Салифанов.
Я обреченно кивнул в знак согласия.
- Каркас я бы тоже оставил, - вошел он во вкус.
- Только вместе со мной! - категорично возразил я. Салифанов задумался. Наверное, он сравнивал наши тягловые возможности и вес плота. Выходило, что выгоднее бросить меня вместе с трубами. Но человеколюбие взяло в нем верх над деловой сметкой.
- Тогда выбросим шверты, руль, часть посуды, пенопласт, запасные трубы, ремнабор, - поставил условие он. Скрепя сердце, я согласился.

- Паруса износились, - заметил Сергей.
В паруса я вцепился мертвой хваткой. Вот ведь человеческая натура - неделю назад судьбу молил - пусть все погибнет, только бы живым выбраться, а теперь каждую шпильку-болтик жаль.
Еще час, не выбираясь из спальной берлоги, мы играли с Салифановым в увлекательную игру под названием "Восточный базар". Мы торговались из-за каждой мелочи: куска веревки, коробка спичек, флажка-флюгера. Я заламывал цену (количество переносимых вещей) как настоящий, высшей пробы лавочник-меняла. Он закатывал глаза, костерил меня и моих родственников вплоть до седьмого колена за умопомрачительную скаредность. Слушал новую цену, причмокивал губами, пускал слезу, ссылался на немощь, тяжелое финансовое положение, непогоду, неурожай. Уже почти соглашался, бил по рукам, но в последний момент передумывал. Все-таки он добился своего - планируемый мной к переносу груз уменьшился вдвое.
Пока мы судили-рядили, с востока наползла туча. Мы не успели опомниться, как налетевший шквал яростно хлопнул парусами, вытянул материал до хруста в швах.
Сорвал с плота плохо закрепленные тряпки, одежду. Понес их к берегу. Вода зарябила мелкой волной. Тяжелые брызги хлестанули по лицу, глазам. Ошарашенные, мы наблюдали эффект нагонной волны, тот, что позволил нам недавно перескочить перешеек между островами. Море прибывало на глазах. Плот приподнялся, оторвался от дна, закачался и поплыл там, где еще несколько минут назад был берег. Вода обгоняла плот, ползла к обрыву, пенным языком вылизывая сухой песок.
Ветер стих столь же стремительно, как и начался. Вода откатилась назад. Сошла, оставив после себя быстро высыхающие лужи. Плот стоял посреди песчаного пляжа Море отсюда было даже не видно. С начала шквала прошло не больше пятнадцати минут, а как все изменилось! Море там, мы здесь, обрыв - рукой подать! А если бы такое произошло, например, неделю назад на островах? Очнулись бы среди барханов - как хочешь, так и выбирайся.
- Еще бы кто на обрыв поднял, - мечтательно произнес Сергей.
Плот разобрали быстро, по методе: ломать - не строить... Камеры освобождали, безжалостно обрезая веревки, трубы выбивали из втулок. Монтировали в Аральске два дня, демонтировали час. Плот упаковали в одну вязанку. Вещи оттащили в сторону. На песке остались семнадцать черных, лежащих в том же порядке, как были закреплены под плотом, камер. На душе было муторно. Словно не пожал протянутую от чистого сердца руку. Сколько дней камеры несли нас на себе, а мы оставили их на произвол судьбы. За черными резиновыми баранками камер проглядывали укоризненные глаза брошенной беспородной собаки.
Поэтапно забросили вещи на вершину чинка. Здесь он был невысок - метров шестьдесят и достаточно полог. Последним втаскивали плот. Железные ребра труб больно впивались в плечи, ноги подгибались, для тяжелоатлетических упражнений мы явно не годились.
Ближе к вершине произошло что-то непонятное. Посреди дня, при полном солнце, вдруг стало сумрачно. Я вывернул голову, силясь увидеть, что случилось. Желтый песок берегового пляжа потемнел. Что такое? Не сразу я догадался поднять глаза к небу. А когда поднял, не смог сдержать вскрик. Неба не было видно. Над нами, образуя живой потолок, летели птицы: пеликаны, аисты, фламинго. Друг над другом, плотными группами, распластав крылья в восходящем потоке воздуха. Одни низко, над самым обрывом. Другие - вторым эшелоном, чуть выше. Третьи совсем высоко. Возможно, были и четвертый и пятый этажи. Огромные сливающиеся тени парящих птиц стремительно неслись по земле. Стая таких размеров была невероятна, как свободно планирующий асфальтовый каток. Одна птица в воздухе красива. Сто - удивительны, тысячи рождают в душе смутное беспокойство, может быть, даже страх. В полной тишине проскользило живое облако мимо. Снова светило солнце, сыпались из-под подошв мелкие камешки. Видели мы что-нибудь или пригрезилось?
Еще долго поднимались по обрыву, проклиная тяжесть плота. Наверное, я переторговался. Часть труб можно было оставить. Может, даже половину. Возможно, и все. Трясущиеся коленки и боль в плечах были убедительней салифановских слов. О том, чтобы тащить плот по плато, не могло быть и речи. У нас, кроме него, набралось вещей больше центнера. На вершине обрыва с облегчением сбросили плот на землю.

- Если ночью не увидим огней, придется бросить все вещи, кроме НЗ и воды, - предупредил Салифанов.
Я не спорил. Терять жизнь из-за барахла глупо, хотя такое случается нередко. Стали готовить временный лагерь, сооружать из парусов тент, чтобы под ним дождаться ночи, но подбежала возбужденная Войцева.
- Там чумы такие круглые и верблюды ходят!
- Юрты, - поправил заметно обрадовавшийся Салифанов, - кажется, нам стало везти.
К становищу пошли пустыми, прихватив только рюкзак с одеждой и документы.

Глава 24

Юрта - переплетение деревянных реек, покрытое снаружи войлочными листами, - давала отдых телу и комфорт душе. Все то, что мы подразумеваем под словом "уют". Мы с Татьяной сидели на кошмах, скрестив ноги по-турецки, и пили горячий чай. Сергей на верблюдах отбыл за оставленными на обрыве плотом и грузом.
Аксакал, облаченный в овчинный тулуп и меховую шапку (на улице плюс 34€С), чинно сидел против нас и неторопливо беседовал о чем угодно, кроме того, что интересовало его непосредственно: кто мы и как сюда попали? Соблюдая восточный этикет, мы отвечали на вопросы, касающиеся нашего здоровья, а также здоровья детей, жен, родителей, родственников, родственников их родственников. Аксакал старался не обращать внимания на наш потрепанный вид.
Первые минуты потрясения при виде наших высушенных тел, облаченных в рваное, со следами вара, бензина, солнца, крови одеяние, прошли. Лично я удивлен, что, увидев приближающуюся от моря живописную троицу, от которой даже видавшие виды собаки, поджав хвосты, ретировались, он не поспешил к рации и не вызвал вертолет с нарядом милиции, усиленный взводом автоматчиков. Он только слегка побледнел, увидев мою голую правую ногу, и левую ногу, соответственно облаченную в красный носок и рваную босоножку (свою обувь я потерял еще на острове). Самое удивительное, эти замызганные босяки пытались держаться как обыкновенные английские лорды на скромном приеме в королевском дворце.
Что бы сделали вы, увидев на пороге своего дома подобных оборванцев с глупыми ухмылками на лицах и еще более глупыми вопросами вроде: "Где мы находимся?" и "Какое сегодня число?" Так вот, почтенный аксакал так не сделал. Он поступил мудро - он пригласил нас в юрту, отложив расспросы на потом...
Я заглатывал десятую пиалу чая, на треть разбавленного верблюжьим молоком, и не чувствовал его вкуса. Я опрокидывал пиалу словно не в собственный рот, а в стоящее рядом ведро. Кажется, чай не долетал до желудка, усваиваясь еще в пищеводе. После каждого глотка мелкие бисеринки пота покрывали мои лицо, спину, грудь. Пот стекал тонкими струйками по телу, мне становилось хорошо, почти прохладно. Организм, словно сухая промокашка, впитывал воду, которой ему не хватало столько времени и немедленно перерабатывал ее в спасительный пот.
Татьяна, испуганно округлив глаза, смотрела на очередные пол-литра горячего чая, исчезающего в бездонных глубинах моего сухопарого тела. Она, как зритель, наблюдавший за выступлением фокусника, пыталась заметить, в какой рукав, карман или штанину я сливаю излишки воды. Не мог же я такие количества ее уместить в желудке. Я сам, как бы выворачивая глаза внутрь себя, ужасался открывшимся способностям. Я боялся раздуться от воды, как воздушный шарик, и потом звонко лопнуть. Судя по темпам потребления, это должно было произойти скоро. Но, с другой стороны, я даже не залил чувства жажды. Я хотел пить, и самое удивительное, я мог пить!
Полновесными глотками я осушил десятую пиалу и приступил к одиннадцатой. Мне было неудобно за столь явное проявление жадности, и я твердо решил, выпив половину чая, сделать остановочку, побеседовать пару минут о том, о сем и лишь после этого продолжить свое занятие. Но совладать с собой не смог. Как только о зубы звякнул край пиалы, я начал делать быстрые торопливые глотки и остановился, лишь когда увидел ее дно. Я попытался проследить путь выпитого чая, но он, как всегда, оборвался в пищеводе. Я наполнил двенадцатую пиалу. Аксакал смотрел на меня с интересом и большим уважением. Он всегда считал, что северные люди не понимают чай, как напиток, не ценят его вкус, не умеют потреблять в достойных количествах. А этот опрокинул уже двенадцать пиал и останавливаться не собирается.

- Еще пиалы три, и, пожалуй, все, - скромно сказал я, стараясь хоть как-то смягчить впечатление от своего потребительного поведения.
После обещанных трех я осилил еще три или четыре пиалы. Но осушил я их степенно, отдавая должное божественному напитку. Не успел я опустить перевернутую вверх донышком пиалу на кошму, как в юрту вошел Салифанов. При виде парящего чайника у него заблестели глаза. Я понял, чаепитие только начинается...

Глава 25

Потом был долгий и романтичный путь до железной дороги. Вначале мы тряслись на галопирующем верблюде. Длинные, но резкие скачки бросали нас вперед-назад, словно мы еще плыли на плоту при сильном кормовом волнении. При броске вперед у нас дружно клацали челюсти, при броске назад головы закидывались к спине. В некоторых местах, благодаря специфическим звукам, издаваемым нами, поездка напоминала испанский танец с изобилием кастаньет. Раз шесть-семь верблюд, наверное, чтобы насладиться дополнительно погремушечным стуком наших сталкивающихся голов, подгибал передние ноги, с размаху, словно подрубленный, падал на колени, вследствие чего мы валились друг на друга, услаждая слух "корабля пустыни" очередной музыкальной импровизацией. Наверное, верблюд считал, что мы могли бы и сами неплохо пройтись по пустыне, а не взгромождаться на его спину.
Потом снова был чай на радиорелейной станции, куда нас с рук на руки передали пастухи. Осоловев от обильной еды и общения, мы с трудом доползли до кроватей, но уже через час нас разбудили. Торопливо собрав груз, мы выскочили на улицу, где в свете одинокого фонаря увидели запыленный "ЗИЛ" с "фруктовыми" (увеличенными на полтора метра) бортами. Два усталых, обросших многодневной щетиной, с воспаленными глазами водителя стояли, навалившись на бампер. Из-под капота выбивался пар, в радиаторе булькала кипящая вода. Мы забрались в кузов и тут же крепко заснули.
Всю ночь машина, натужно ревя мотором, качаясь, продиралась сквозь пухляк. Всю ночь на меня, как гигантская жаба, прыгала двадцатилитровая канистра из-под бензина. Всю ночь мы катались по кузову от борта к борту, как деревянные чурбаки. Но это нас разбудить не могло.
Проснулся я от неподвижности. Машина стояла. Водители бродили вокруг бортов, тревожно переговаривались Решали, в какую сторону ехать.
- Заблудились! - понял я и прислушался
Час назад водители потеряли "свою" колею. У них осталось тринадцать литров воды в канистре и плюс вода в радиаторе. Не густо! Еще у нас заполненная полиэтиленовая восьмилитровка. На два-три дня хватит, а потом... Я еще пятнадцать минут порасстраивался и вновь уснул. Выбираться из сложившейся ситуации - забота шоферов, я им ничем помочь не могу. На плоту мы столько раз оставались без воды, что я привык к этому и раньше времени не паниковал. Придет время - поплачем.
Утром, к общему удовольствию, выскочили к железной дороге. Водители вместо планируемых трехсот километров на юг развернулись по плавной дуге к северу и намотали на колеса двести километров в противоположную сторону.
Станция была маленькая. Нет, маленькая станция подразумевает маленький зал ожидания, крошечное окошко билетной кассы, буфет в закутке. Здесь не было даже этого. Посреди пустыни, прилепившись к металлической колее рельс, стоял домик из белого кирпича, да на запасном пути два товарных вагона, переоборудованных под жилье. Вот и все. В вагонах обитали рабочие-путейцы передвижной ремонтной бригады. Сбросив вещи под бетонный забор - к чему он здесь, догадаться мы не смогли, - отправились на разведку.
- Вы не будете возражать, если мы разогреем у вас консервы? - скромно потупив глаза, спросил я у бригадира путейцев.
Это было явное лицемерие. Я хотел не разогреть тушенку, для этого достаточно было выставить банку на солнцепек, я нагло набивался на приглашение к завтраку. Бригадир удивленно обозрел меня от пяток до макушки и молча указал на электроплитку, стоящую в углу.
"Сорвалось!" - расстроился я.
На длинный, в полвагона, дощатый стол мы выложили свою строенную пайку. Разогретую тушенку, сгущенку, три сухаря, сахар.
- Ты начальник и здесь, на земле, обязан обеспечивать экипаж полноценным питанием!

Интересно, где его взять? Магазинов, столовых, буфетов здесь нет. Салифанов не опускал глаза, выталкивал меня взглядом из-за стола на новую авантюру.
В вагон по приставной лестнице вошли несколько путейцев. Презрев приличия, я забросил удочку, как рыболов, надеющийся на последнюю поклевку. Я сказал:
- Присаживайтесь к нам. Угощайтесь! - и широким жестом хлебосольного хозяина указал на стол.
Рабочие с жалостью взглянули на нас, на наше угощение и приняли приглашение.
В минуту они завалили стол продуктами. Первым мы съели хлеб. Обыкновенные серые буханки поглощали с большим удовольствием, чем первоклассное пирожное. "Эклеры" и "Наполеоны" - десерт, баловство. Хлеб - еда! Первым заходом мы умяли по полбуханки, без всего - без масла, без сахара, соли, просто хлеб. Потом мы заглатывали все подряд, мешая сладкое и горькое, соленое и кислое. Глаза шли впереди рук. Не успевал я взять кусок дыни, а взгляд уже перескакивал на вскрытые рыбные консервы. Это было форменное обжорство. За сутки гостеваний у пастухов и на релейной станции мы разъели ссохшиеся желудки. Организм торопливо набирал утраченный жировой запас. Наша жадность была вызвана не издержками воспитания - физиологической необходимостью. Мы жадничали из чувства самосохранения. Наши желудки помнили недавний голод и теперь, не надеясь на разумность своих хозяев, старались запастись калориями впрок. Это типично для людей, выдержавших длительный вынужденный пост.
Спустя час рабочие в дальнем конце вагона стучали костяшками домино, у них шел десятый или пятнадцатый кон. А мы все еще сидели за столом, ворошили бумажки, двигали банки, отыскивали не замеченные раньше продукты. Мы давно насытились, но не могли себя заставить добровольно прекратить пищевую вакханалию. Наши помутневшие глазки отыскивали в груде мусора все новые годные к употреблению кусочки, крошки, ломтики. Мы съедали их без желания, почти через силу, пропихивая то, что застревало в горле, хлебным мякишем.
Мы не могли позволить выбросить остатки продуктов на помойку. Во время плавания мы раз и навсегда пересмотрели отношение к еде. Мои знакомые и сейчас удивляются, что я чуть не ложкой, давясь, пропихиваю в пищевод кусок недоеденной столовской котлеты. Я не могу его отнести в посудомойку. Я помню болтанку из морской воды и вареную плесень от "Геркулеса". К старому, легкому отношению к еде возврата нет!
Салифанов приподнял кусок газетки и увидел наши, с которых все и началось, банки тушенки и сгущенки. Он тяжело глянул на меня и взял консервный нож.
"Он вскроет банку, и придется есть! - ужаснулся я. - Некуда уже!"
Едой заполнен желудок, пищевод, гортань, кажется, частично даже легкие. Я наполнен продуктами под завязку!
Салифанов вздохнул, словно сожалея о том, что делает, ткнул банку острием ножа. Я обреченно потянулся к ложке.
Мы съели сгущенку. В кильватер ей отправили тушенку и три своих сухаря. Первый раз в жизни я наелся до боли. Не до тошноты, не до чувства тяжести в желудке - до боли! Мы сидели, боясь шевелиться и глубоко дышать. Я ощущал себя заполненной под самый верх кастрюлей, чуть наклони - выплеснется через край. Переждав боль, мы, боясь треснуть от неудачного движения по швам, пыхтя и отдуваясь, переваливаясь с боку на бок, поддерживая руками выпирающие животики, выползли на воздух. Сели в тень под вагон. Пахло раскаленным на солнце металлом, мазутом и пустыней. И еще пахло морем. Ветер, перескакивая раскаленные щебенистые просторы Усть-Урта, доносил до нас соленый, столь много говорящий запах Арала.
- Море! - сказал я, вдохнув ноздрями воздух. Салифанов тоже потянул носом:
- Он самый, Арал!
Замолчали каждый о своем.
Память зацепилась, потянула ниточку воспоминаний, стала виток за витком распутывать клубок прошедших событий. Я вспоминал первую ночную вахту - тишину, серп луны, висящий на топе мачты, уютный свет керосиновых ламп, протяжные вздохи волн. А ведь это прошлое, раз я его вспоминаю...

Возле станционного домика ветер крутит обруч небольшого смерча. Он втягивает внутрь воронки мелкий песок, сухие ветки, кусты перекати-поля, поднимает их и, забавляясь, вертит в высоте, сталкивая, перемешивая пустынный мусор. Я сижу посреди плато Усть-Урт на безымянном разъезде, рядом с которым шуршит смерч. Я ничему не удивляюсь, ничего не желаю, ничего не боюсь.
Мои ступни упираются в раскаленный металл рельса, по которому я очень скоро приеду домой.
Странно, меня почти не трогает эта мысль. Я отвык от дома, Челябинска, города, суеты. Я сижу в центре пустыни Усть-Урт, и мне просто хорошо. Я вспоминаю море, вахты, острова, встречи и не спешу домой...

Глава 26

Троллейбус был полон.
- Следующая остановка "Школа", - объявлял водитель и долго хрустел микрофоном о панель.
Я стоял, притиснутый к поручням, возле окна. На улице осень и дождь. Капли барабанят в металлическую крышку, в стекло. Кажется, они летят прямо в лицо, в открытые глаза. Но стекло останавливает их полет, капли разбиваются вдребезги, расплываются прозрачными кляксами и сползают вниз. Пассажиры напирают со всех сторон, вдавливаясь в мое тело своими коленями, локтями, сумками, зонтиками. Троллейбус заносит на поворотах, и тогда вся масса пассажиров задней площадки наваливается на меня, распластывая по окну. В этот момент я ничем не отличаюсь от капель, бьющих в стекло с другой стороны. Я тоже готовлюсь расплющиться и стечь вниз. На остановках, нарушая все законы физики, утверждающие, что металл не обладает свойствами резины, впихиваются новые пассажиры. Кто-то удобно размещается на моей ноге. Я выдергиваю носок ботинка из-под каблука и уже не могу отыскать свободную площадь пола, на которой умещал свою подошву.
"Лучше никуда не ездить", - мысленно изрекаю я не самую оригинальную мысль.
А еще на улице осень. На душе тоскливо, словно и ее мнут, давят плечами и коленями. Сосед справа, бесцеремонно распихивая пассажиров, начинает протискиваться к выходу. Толпа шевелится, возмущается, расступается.
На секунду образуется узкий тоннель, в который я, используя мгновение, пропихиваю свое тело. Люди смыкаются сзади, выдавливают меня к выходу. Мое тело несет, словно в бурном потоке. Меня толкают, пихают в бока, словно я не живой человек, а какой-нибудь чемодан.
Пытаясь остановить хаотическое движение (мне еще ехать целую остановку), я ищу зацепку. Наконец, в самый последний момент, перед провалом открытой двери, я нащупываю поручень, смыкаю на нем свои пальцы. Поручень рвется из рук.
"Прямо как румпель руля..." - думаю я и, вдруг отстранясь от окружающего, ясно вспоминаю, как вижу...
...Мертвая зыбь гонит водяные валы с кормы. В ладони, как испуганный зверек, бьется румпель. Он пытается выскользнуть из-под моей навязчивой опеки, он устал от двух противоборствующих сил, выворачивающих его в разные стороны - моих рук и набегающего потока воды. Стрелка компаса "плавает" по шкале. Где север - поди узнай.
Над головой, как дырки в черном мешке, светятся яркие южные созвездия. Иногда кажется, что мотающийся по сторонам топ мачты дотянется до них, сковырнет с бархата небосвода звезду, и она, рассыпаясь серебром, шлепнется на настил.
Еще десять минут - и я вползу в теплую нору спального мешка. Всего десять минут до абсолютного счастья. Теперь я дотерплю. Десять минут - это так мало. Многие счастья годами ждут.
Близко на басах ревет волна. Сейчас она высунется из темноты, хлестанет сзади, натворит бед и черной кошкой, изгибая хребет-гребень, уползет в темноту. Я напряженно вслушиваюсь, стараясь угадать, откуда последует удар.
Под шальным порывом плот уваливается под ветер, подставляет волне борт. Гребень с рывком валится на настил, пенными пальцами хватает, сдирает с моих товарищей полиэтилен, втискивается меж их плотно сжатых тел струйками воды. Я, торопясь, отрабатываю поворот вправо. Плот скользит по склону волны, выравнивается.

- Лево тридцать! - бойко командую я сам себе.
- Есть лево тридцать! - дублирую, как положено на флоте, полученный приказ.
Доворачиваю плот до нормы.
- На курсе!
- Так держать!
Маленький плот настырно ползет по поверхности Аральского моря, переваливаясь с волны на волну. Маленький человечек, вцепившись в румпель, держит очередную вахту. Он мечтает о сне, о доме, о нормальных бытовых условиях.
Он не догадывается, что вырос из старой сухопутной жизни, о которой мечтает, как подросток из детского пиджачка. Не надеть его - лопнет под мышками.
Он не догадывается, что через месяц, имея все желаемое, он будет мечтать об этих мокрых, трудных, бессонных, трижды проклятых минутах.
Он мечтает о сне, о доме, о нормальных бытовых условиях. Простим ему эту маленькую слабость...
Плот переваливается на волнах, а сзади катятся, катятся, катятся сто, тысяча, десять тысяч точно таких же волн...
- Курс зюйд-зюйд-вест по компасу! Так держать!
- Есть так держать!
Послесловие
Когда-то мы, люди, как любые другие сухопутные обитатели, вышли из океана. И предали его, навек оставшись жить на земле. Наверное, за это океан отомстил нам, лишив умения чувствовать себя "как рыба в воде".
Мы освоили прибрежные зоны и ощущаем себя в этой узкой полосе достаточно вольготно. Порой мы решаемся побарахтаться в сотне метров от берега. Нас заботливо отгораживают от моря цепочкой буев. Но даже здесь мы делаем попытки утонуть и, если, хлебнув несколько глотков морской воды, не обнаруживаем дна под ногами, испытываем чувство обреченности, которое по силе может быть сравнимо только с чувством радости при соприкосновении наших пяток с донным песком.
Если мы умудряемся на глазах восхищенного пляжа выскочить за буек и продержаться там часок - нас считают чуть ли не "ихтиандрами". И, возгордившись, мы решаем, что море не опасней ванны. А необоснованное преувеличение своих возможностей более чревато последствиями, чем даже сама опасность. И это первая неожиданность, подстерегающая человека в море.
Сколько может пройти даже самый не тренированный человек в сутки? Тридцать-пятьдесят километров наверняка. Сколько может проплыть даже очень тренированный человек? Десять-двадцать километров, и это, если штиль. Уже средняя волна может уменьшить это расстояние до сотен метров.
Земля - извечный наш союзник. Мы можем укрыться от ветра, дождя, соорудив навес или шалаш. Обсушиться, разведя костер. Можно, бросив все, по компасу или звездам выйти к людям. На воде человек не может практически ничего. Для него вода - среда обитания незнакомая. У нас нет самых элементарных навыков существования в ней. В море мы - просто тело, погруженное в жидкость, лишенное простейших средств защиты, не способное убежать, спрятаться. В море человек может рассчитывать только на силу своих мышц.
Кое-кто пытается сравнить морские плавания и сплавы по рекам. Казалось бы, много подобного. И тут и там вода. В море волны, порой шторм. На реке - пороги, сливы, многометровые стоячие валы. Тут и там наличествует риск, где больше - спорить трудно. Погода - она везде погода. Везение - из факторов "тем более...". Пока чаши весов находятся в равновесии. Везде можно допустить просчет или попасть в стечение роковых обстоятельств, результатом чего будет потеря судна. Но на реке берег - вот он, рядышком. Можно вскарабкаться на него, перевести дух и, имея в запасе сутки, трое или неделю, начать борьбу за свою жизнь. Пусть даже берег объективно помочь ничем не сможет - например, вокруг скалы или болота, - но он все же есть! Это главное. Само сознание его близости дает чуть ли не душевный комфорт. Иллюзия безопасности бывает важна не меньше самой безопасности.

На море же, взлетев на самой высокой волне, можно разглядеть лишь сто или пятьдесят точно таких же волн.
В итоге, от сознания собственного бессилия, понимания своей обреченности в случае гибели судна или плота рождается страх. И это еще одна особенность морских путешествий. Хотим мы того или нет - страх вечный спутник моряка. Даже на огромных океанских лайнерах не избавлены от него. И пусть он явно не проявляется - люди смеются, дурачатся, чувствуют себя почти как в домашнем кресле-качалке, но любой незнакомый шум, неожиданный поворот судна, сотрясение корпуса - все это лишает душевного равновесия, заставляет настораживаться. Именно море знает самые страшные примеры паники, корни которой все в том же-в инстинктивной боязни открытых водных пространств.
И есть еще одно очень важное отличие морских путешествий от других. Море - "противник" живой. Никогда нельзя знать заранее, что ждет тебя через неделю, что завтра, что через минуту. На выдумки море неистощимо. Можно с холодком в сердце ожидать шторма, а получить в подарок недельный, изматывающий душу и тело штиль. Можно, проложив маршрут через все океаны мира, победно завершить кругосветный поход и затонуть в порту приписки на глазах оцепеневших от ужаса встречающих родственников и друзей. Такое уже случалось.
Сейчас, после многих плаваний, мне понятен мистический страх моряков перед морем. Спросите капитана, боцмана, салагу юнгу, когда намечено возвращение в порт, и он, невнятно пробормотав что-то, скроется из поля вашего зрения. Моряки не любят прогнозов в открытом море. На берегу - пожалуйста, вам с удовольствием и до минут разъяснят весь график плавания. А в открытом море искушать судьбу ни к чему!
Лично я вспоминаю моря, где плавал, как близких людей. И порой проигрываю в памяти подробности нашего знакомства. И сейчас понимаю, что море надо уважать и любить в любом виде.
Каким было Аральское море, если взглянуть на него из дня сегодняшнего? Трудным, иногда страшным, но всегда... прекрасным. Оно испытывало нас на прочность, закаляло, позволяло многое увидеть иначе. И жизнь, хочу я этого или не хочу, приходится сейчас делить на два периода - до Арала и после него. Наверное, потому, что это было не просто плавание, это было становление.
Сегодня Арал умирает. Угасает мой друг, и я ничем не могу ему помочь. Но даже если Арал высохнет до состояния лужи, в моей памяти, в памяти моих товарищей он останется безбрежным, бесконечным, величественным МОРЕМ! Морем, дарящим настоящую жизнь.
Будь жив, Арал!

Закладка в соц.сетях