Жанр: Боевик
Золото рейха
...ампании, а ведь когда-то они были
закадычными друзьями, учились в одной школе, жили на одной улице маленького немецкого
городка Раушен.
- Так ты в крепость едешь? - спросил Фридрих.
- Да, в крепость, - сказал Моргенштерн. - Чем ты там занимаешься?
- Я помощник начальника лагеря, его правая рука.
- Понятно, - Вильгельм слегка поморщился.
- Давай я поеду с вами, - предложил Фридрих Зоммерфельд (такая была его фамилия).
Он прикрикнул на водителя грузовика, и кое-как огромный автомобиль с ящиками в
кузове смог проползти несколько метров, съехав задними колесами на обочину.
- Что везете, Фридрих? - поинтересовался Моргенштерн.
- Полная машина взрывчатки. Надо будет кое-что заминировать. Ты же понимаешь,
горим синим пламенем. А наш Геббельс все врет про стратегическое оружие. Да кто ему сейчас
верит! - с пьяной откровенностью болтал помощник начальника лагеря. - Поехали, поехали,
в крепости я приму тебя по-царски, - великодушно пригласил приятеля Фридрих. -
Как-никак я там не последний человек
Через десять минут эсэсовские машины въехали на территорию лагеря смерти № 131.
Вильгельму не раз доводилось бывать в подобных местах, и он уже привык к собачьему лаю,
колючей проволоке, автоматчикам и вышкам. Привык даже к характерному запаху, который
невозможно спутать с каким-либо другим: это был запах чужой смерти. Да не одной, а многих
и многих людей...
- Работы у нас здесь хватает, - Фридрих сделал широкий жест рачительного прусского
помещика, показывающего гостю свое образцовое хозяйство. - Стреляем, закапываем,
сжигаем, обливаем кислотой, засыпаем известью. В общем, вкалываем будь здоров. А ты-то
хоть чем занимаешься, а, Вилли?
- Я... - гость из Берлина задумался, - выполняю всякие поручения.
- И кто же тебе их дает? - поинтересовался трудолюбивый палач.
- Рейхсфюрер Гиммлер, - бесстрастно произнес Моргенштерн.
С его приятеля мигом слетел весь хмель. Фридрих весь подобрался и одернул свой такой
непрезентабельный мундир.
- Да-а. И чем же ты занимаешься? - спросил он.
- Знаешь, я бы не хотел вдаваться в подробности. Это государственная тайна.
- Все понятно. Но выпить-то ты со мной, с боевым офицером, надеюсь, не откажешься?
- Отнюдь, - сказал посланец рейхсфюрера, стараясь вспомнить, когда же он в
последний раз толком обедал. - Но сначала дела. Мне надо встретиться с начальником лагеря.
- Нет проблем. Он на месте.
О чем конкретно говорил гауптштурмфюрер СС Вильгельм Моргенштерн с начальником
лагеря смерти № 131, гауптштурмфюрер СС Фридрих Зоммерфельд так и не узнал. Но, судя по
тому, как подобострастно вел себя бобруйский обер-душегуб, дело оказалось весьма серьезным.
Подручные Моргенштерна удалились в подвалы крепости, которые тщательно охранялись
эсэсовцами и куда даже сам Фридрих Зоммерфельд не имел доступа. В этих помещениях,
бывших раньше гороховыми складами, сейчас хозяйничало особое подразделение, и никто,
кроме начальника лагеря, не знал, что там хранится. Слухи ходили разные, и, возможно, если
бы кто-нибудь из офицеров СС попал в самый дальний подвал за тяжелой железной дверью, то
даже ему стало бы немного не по себе.
Уже три года специальная служба занималась делом государственной важности. Со всех
концентрационных лагерей, находящихся на оккупированной территории, сюда, в Бобруйскую
крепость, и еще в несколько подобных мест свозилось золото, изъятое эсэсовцами у
заключенных. Это были золотые цепочки, кольца, сережки, браслеты, крестики. Но, конечно
же, больше всего сюда поступало зубных протезов и коронок. Здесь все это золото плавилось в
тиглях и превращалось в сверкающие слитки, на каждом из которых красовался имперский
орел со свастикой в лапах. Очень узкий круг людей достоверно знал об этом источнике дохода
"третьего рейха", несколько высших государственных чиновников знали точные цифры, и
только два человека владели полной информацией. Ими были рейхсфюрер Гиммлер и
рейхсляйтер Борман.
Сейчас в казематах Бобруйской крепости спешили как можно скорее переплавить,
превратить в сверкающие бруски груды коронок, лежащих в больших, глубоких цинковых
ящиках. Работа велась дни и ночи.
Итак, все должно было быть закончено завтра. Золото взвесят, промаркируют и аккуратно
упакуют в цинковые ящики со специальными замками, а затем эти ящики спрячут в
деревянные, крашенные в зеленый цвет. На каждом ящике будет поставлено несколько пломб.
Вместе с ящиками гауптштурмфюреру СС Вильгельму Моргенштерну будет передано два
комплекта документации: настоящий и фальшивый для сопровождения.
Посланец Гиммлера посмотрел, как движется дело, и остался доволен. Всех людей,
занимавшихся переплавкой, он приказал начальнику лагеря уничтожить. Это было
распоряжение рейхсфюрера, естественно, устное.
Теперь оставалось только ждать. Самолет, на котором Вильгельм Моргенштерн прилетел
из Берлина, тщательно готовили к обратному рейсу. Его должны были сопровождать два
истребителя: как-никак на борту сто восемьдесят три килограмма золота в аккуратных слитках,
каждый из которых был завернут в специальную пергаментную бумагу.
Хоть фронт и приближался к Бобруйску, тем не менее гауптштурмфюрер СС Фридрих
Зоммерфельд принял своего лучшего друга, как в старые добрые мирные времена. Толстые
стены крепости надежно отделяли товарищей от внешнего мира с его лагерями смерти и
танками генерала Рокоссовского. Патефон играл бравурные марши, под которые когда-то так
хорошо было шагать по Парижу, Варшаве, Киеву...
- Понимаешь, Вилли, - сказал Зоммерфельд, успевший по случаю приезда порученца
самого рейхсфюрера переодеться и вымыться, - все здесь не так уж и плохо, как кажется.
Работа как работа. Надеюсь, ты меня не осуждаешь?
- Да нет, что ты, Фридрих! - успокоил его приятель. - Я понимаю, кто-то должен
делать и это.
- Конечно, не хотелось заниматься такими вещами, но рейху нужны такие люди, как я.
- Да, служба у тебя - не позавидуешь.
- Думаю, у тебя не лучше.
- Не лучше, хотя вот так убивать людей не приходится.
- Разве это люди? Это уже навоз. И вообще, давай не будем о них. Вспомним лучше
детство, наш городок. Кстати, как твоя сестра, как Герда? Такая была хорошая девчонка.
- Она вышла замуж в самом начале войны с Россией. Вышла, как полагали отец и мать,
очень удачно. А потом ее мужа, офицера абвера, убили уже в сорок первом где-то под
Смоленском. Я перед отлетом заезжал домой, встретился с родителями, был у сестры. Там
ничего не изменилось, правда, жить стало тяжелее.
- А к моим ты не зашел?
- Нет, не зашел. У меня не было времени. Я заехал всего на час, а потом мне следовало
вернуться в Берлин, получить кое-какие бумаги.
- Ясно. А я, представляешь, за все эти четыре года был дома всего два раза. Но самое
страшное не это. Я не могу писать письма. Начинаю писать и рву. Понимаю: все, что могу им
рассказать, для них будет каким-то кошмаром. А для меня этот кошмар - явь. Каждый день
приходится присутствовать при расстрелах, убивать самому, следить за тем, как привозят
заключенных и как их уничтожают. В общем, на моих глазах погибло столько людей, наверное,
больше, чем жителей в нашем Раушене. Если бы еще лет пять назад мне кто-нибудь сказал, что
я стану заниматься такими делами, я плюнул бы ему в рожу. А теперь нахожу в этом
удовольствие. Ко всему можно привыкнуть. Вот разве что запах... Только шнапсом его и
переживаю. Знаешь, Вилли, здесь многие офицеры сошли с ума. Да и не только офицеры.
Приходят, казалось бы, нормальные люди, прослужат пару месяцев и начинают проситься на
фронт. Я вначале этого не понимал...
- А сейчас? - спросил Вильгельм, глядя в словно выгоревшие, бесцветные глаза своего
приятеля.
- А сейчас все нормально, я их понимаю. На фронте проще - там хоть как-никак враги,
а здесь живое мясо. И я это мясо из живого превращаю в мертвое. Короче, весь этот лагерь -
огромная бойня. Наша бойня, бойня моего отца, это ничто в сравнении с нашим лагерем. И
тебе, Вилли, лучше всего этого не видеть. Ты всегда был счастливчиком, во всем тебе везло. А
мне... - Зоммерфельд разлил по рюмкам коньяк. Несмотря на то что он изрядно нагрузился,
руки его не дрожали.
Приятели выпили, затем повторили. Лицо помощника начальника лагеря еще больше
раскраснелось, Вильгельм же, наоборот, как-то побледнел.
- Я смотрю, ты не приучил себя пить? - заметил Зоммерфельд.
- Нет, я не люблю, - ответил гость из Берлина. - Ты же знаешь, я никогда не любил
спиртное.
- Я тоже не любил. А вот здесь без него нельзя. Даже трудно сказать, сколько я выпиваю
в сутки. Просыпаюсь - пью, днем пью, вечером пью. Для того чтобы уснуть, обязательно
должен напиться. И другие офицеры так же делают. Если не пить - сойдешь с ума. А сходить с
ума не хочется.
- Может, тебе написать рапорт?
- Это бесполезно. Я уже ничем другим не могу заниматься. Понимаешь, кроме как
стрелять в за-
тылок, я уже ничего не умею делать. Но это уж делаю на совесть. С двенадцати шагов
попадаю точно в позвонок. Хочешь, покажу? Вот прямо сейчас пойдем, и я тебе
продемонстрирую?
- Нет, не хочу. Не надо, Фридрих. Давай лучше еще выпьем.
Моргенштерн налил полрюмки себе и полную своему приятелю.
Тот покачал головой:
- Я это только так, для приличия, с тобой пью из рюмок. А когда один - ночью или
вечером - я пью вот так.
Зоммерфельд взял бутылку, расстегнул верхнюю пуговицу своего кителя и принялся
жадно пить коньяк из горлышка, не прерываясь, пока бутылка не опустела. Затем он швырнул
ее в стену. Бутылка с грохотом разлетелась вдребезги.
- Вот так, друг мой любезный, вот так здесь пьют все. И больше ни о чем не спрашивай.
- Хорошо, не буду. А хочешь, Фридрих, я тебя возьму с собой? - неожиданно
предложил Моргенштерн.
- Куда? - пьяно осклабился Зоммерфельд.
- В Германию.
- Ты можешь меня забрать туда?
- Да, могу.
- Меня не отпустят.
- Я тебя возьму.
- Я никуда не поеду, даже если мне прикажет сам рейхсфюрер.
- Ну, как хочешь. Мое дело было предложить, а ты поступай как знаешь.
- Я знаю, как надо поступать. - Фридрих вытащил из кобуры пистолет и показал его
школьному другу: - Вот лекарство от всех печалей и всех сомнений, оно всегда при мне. И
если что, я прошу Бога только об одном - чтобы он позволил мне успеть нажать на курок.
Вильгельм смотрел на своего приятеля и понимал, что тот навряд ли пустит себе пулю в
лоб. Ведь те, кто часто говорит о самоубийстве, как правило, до ужаса боятся смерти. Вот он,
Вильгельм Моргенштерн, был вполне готов к этому шагу, если обстоятельства так сложатся.
А Фридрих, видимо, оседлал своего любимого конька:
- Я не могу представить, что кто-то сделает эту работу за меня. Только я сам, вот этой
рукой, этим пальцем нажму на курок, - и он приставил ствол "вальтера" к виску.
- Да прекрати! Перестань! - закричал Вильгельм. - Давай лучше поговорим о
чем-нибудь другом.
- А о чем говорить? Нас всех перестреляют, ведь мы отребье. И самое страшное - я это
понимаю. Я палач, самый настоящий палач, и руки у меня не по локти в крови - я весь в крови
по горло. Иногда я просыпаюсь ночью, и мне кажется, что моя кровать плавает в густой крови.
И я кричу. Кричу среди ночи. Хорошо, что здесь толстые стены и моих воплей никто не
слышит. А затем пью и пью, пока наконец не приду в себя. А утром опять надо идти убивать...
И это длится уже четыре года. Четыре бесконечных года... Здесь, в этом лагере, я второй год, а
до этого я был под Минском, в Тростенце. Ты знаешь, Вилли, почему стреляют в затылок или
зачем идущим на смерть завязывают глаза?
- Нет, не знаю, - сказал Моргенштерн, отодвигая наполненную рюмку.
- Я тебе объясню.
- Объясни, - спокойно сказал Вильгельм, нервно разминая сигарету в тонких холеных
пальцах.
- Так вот, глаза завязывают для того, чтобы не видеть взгляда человека, которого
убивают. Хотя я сам могу стрелять в лоб и не боюсь этих безумных взглядов. Они скользят по
мне, как по стеклу, а ведь такой взгляд может прожечь насквозь. Но я сделан из какого-то
крепкого материала, очень крепкого...
При этих словах Фридрих пошатнулся и уронил голову на стол.
Моргенштерн перетащил гостеприимного хозяина на кровать, а сам пошел в отведенную
для него комнату. Он выглянул в окно. Небо совсем потемнело, влажный воздух был насыщен
электричеством. Вот-вот должны были послышаться первые раскаты грома и засверкать
молнии. Вдали что-то загрохотало, но на грозу это было не похоже, а русские танки были еще
далеко. Скорее всего где-то что-то взрывали.
Вильгельм снял мундир, лег на кровать и стал пристально рассматривать потолок. В его
голове пульсировала одна мысль: ему повезло, что он не убивает людей, вернее, никогда не
убивает безоружных. Что во всех случаях, когда ему приходилось стрелять, он стрелял в тех,
кто мог убить и его.
- Да, да, - прошептал исполнитель воли рейхсфюрера, - скорее бы все это закончить,
погрузить ящики в самолет и улететь отсюда.
Улететь в Германию, где пока еще относительно тихо, хотя по всему чувствуется, что
война может прийти и туда. Налеты английской авиации давно уже стали обыденными. И даже
у него в его берлинской квартире окна были крест-накрест заклеены полосками бумаги, а
изнутри их прикрывали тяжелые черные шторы, через которые свет не мог пробиться на улицу.
С утра Моргенштерна поджидала неприятная неожиданность. Гроза началась на рассвете.
Хотя все в принципе было готово к отправке из Бобруйска, вылет задерживался. Дождь лил до
самого вечера.
Вильгельм то и дело выходил во двор, пытаясь рассмотреть на небе хоть маленький
просвет. Но тучи шли плотной стеной, извергая из себя потоки воды, которые, казалось,
затопили город.
Посланец Гиммлера дважды собственноручно проверил пломбы, проштудировал
документы, выданные ему специальным подразделением концентрационного лагеря. Уже часов
в семь вечера начальник лагеря доложил ему, что люди, занимавшиеся переплавкой золота,
уничтожены. Теперь только они двое знали о содержимом ящиков.
В восьмом часу его отыскал пьяный Зоммерфельд. Он вломился к нему в комнату
насквозь промокший, в его глазах плясали безумные огоньки. В руке Фридрих сжимал пистолет
с расстрелянной обоймой и, как заведенный, нажимал на спусковой крючок. Оружие издавало
сухие щелчки, которые раздражали Вильгельма больше, чем если бы скребли железом по
железу.
- Успокойся, Фридрих! Не надо! Сядь и выпей, - сказал Моргенштерн.
- Я только что собственноручно двенадцать человек отправил на тот свет...
Собственноручно... Посчитал - и каждого второго из первой шеренги... Представляешь,
мерзавцы хотели убежать из лагеря! Но им это не удалось. Ты посмотрел бы, как радовались
идиоты, которые остались в живых. Но ведь, знаешь, завтра и их в расход. Всех в расход! Наш
начальник получил циркуляр уничтожить всех заключенных, всех до единого. Вот работка
предстоит!
- Успокойся, Фридрих! Давай выпьем.
- А ты, смотрю, уносишь ноги.
- Да, как только установится погода, я улетаю.
- Лучше останься. Здесь такая потеха скоро начнется, ты себе и представить не можешь.
- Почему же, могу, - холодно сказал Вильгельм Моргенштерн, поправляя награды на
груди своего кителя.
Первая радость от встречи с приятелем уже прошла, и этот пьяница начинал раздражать,
причем до такой степени, что Вильгельму хотелось выхватить из кобуры пистолет и пустить
ему пулю в лоб. Вильгельм даже не понимал, почему возникло такое чувство: то ли оттого, что
Зоммерфельд воображает себя эдаким героем, то ли оттого, что он, Вильгельм Моргенштерн,
должен покинуть Бобруйск и через несколько часов окажется в сравнительно безопасном
Берлине, где его встретят как героя.
Трижды Моргенштерн связывался с аэродромом, и трижды ему давали неутешительные
ответы: взлетная полоса раскисла, вокруг бушует гроза. Впрочем, подтверждение этой
метеосводки можно было видеть воочию.
"Вот невезение! - думал Моргенштерн. - Уже давным-давно я мог бы быть в Берлине,
сдать груз и получить несколько дней отпуска. Но, видно, не судьба".
Он понимал: обязательно должен быть просвет хоть на час. И тогда самолеты смогут
взлететь.
Черт, только бы вырваться отсюда, не дожидаясь генерала Рокоссовского...
Испугавшись того, что он не сможет выполнить задание, Моргенштерн уже начал
подумывать, не отправиться ли поездом. Но его предупредили, что на железных дорогах
хозяйничают партизаны, что поезда один за другим идут под откос, там, за линией фронта, в
тылу, творится что-то невообразимое. Партизаны взрывают мосты, дороги, разбирают рельсы
целыми километрами. Так что отправляться поездом - верная гибель.
Вильгельм Моргенштерн начал нервничать, хотя в общем-то был довольно сдержанным
человеком. Он даже накричал на своих людей за какую-то мелкую провинность и пообещал им,
что разберется с ними, как только они окажутся в Берлине. Хотя все его люди, как и он сам,
прекрасно понимали, что последнее стало весьма проблематичным.
В городе появились полковники, генералы, части СС, Бобруйск заполнялся войсками.
Вильгельма Моргенштерна это интересовало постольку-поскольку, он ждал лишь одного: когда
же наконец прекратится гроза, взревут моторы самолетов, и темные облака останутся внизу....
Но он не мог и предположить, что это ожидание будет длиться почти вечно, во всяком
случае, для него...
Глава пятнадцатая
До странного спокойным оставался Колчанов на следующий день своего заключения. Так
может себя чувствовать или ни в чем не повинный человек, или приговоренный к смертной
казни, чье ходатайство о помиловании отклонено. Правда, в отличие от узника камеры
смертников Феликс не знал, что его ждет впереди.
А впереди могло быть самое неожиданное. Честно говоря, Колчанова до сих пор не
трогали, потому что в венской полиции и сами не знали, что делать с русским австрийцем, как
стали называть его в управлении. Сюжет с его задержанием уже прошел в теленовостях, и этот
человек оставался чуть ли не единственным оставшимся в живых после ночного налета
полиции. Мертвых легко можно было списать на разборки преступных группировок, а вот
Феликс мог и заговорить.
Таким образом, Колчанов оказался единственным свидетелем того, чему в принципе
свидетелей не должно было остаться. Убрать его не представлялось возможным: "ночь
длинных ножей" для русской мафии кончилась, теперь полиция должна была снова жить по
законам правового государства.
Добродушный охранник отворил дверь в камеру Колчанова и сказал:
- Пройдемте.
- Куда? - осведомился Феликс, не поднимаясь со стула.
Он пока еще не решил для себя, что скажет следствию, поэтому решил пока что
отказываться от любых предложений. Но охранник поведал ему нечто совершенно
неожиданное:
- С вами требует встречи ваш адвокат, по закону ему не вправе отказать.
"Адвокат? - удивился Феликс. - Я же не просил никакого адвоката! Что за чертовщина?
Тут что-то не так!"
Но любопытство брало свое. Он вышел из камеры, двое охранников шли перед ним, еще
двое следовали сзади. Многочисленные зарешеченные двери открывались на его пути и тут же
снова закрывались.
Наконец он оказался в небольшом кабинете, выкрашенном в спокойные серые тона.
Обставлен он был очень скромно: письменный стол и два кресла для посетителей.
- Сейчас он придет, подождите, - сказал охранник и покинул кабинет.
Огромное, во всю стену, окно было закрыто частой металлической решеткой. Но
дышалось здесь легко. Мощный кондиционер за окном наполнял комнату свежим воздухом.
В кабинет вели две двери: через одну пришел Феликс, вторая оставалась пока еще
закрытой. Но Колчанов чувствовал, что за ней кто-то есть. И вдруг Феликс понял, кем может
быть этот кто-то.
"Вот выйдет он сейчас и пристрелит меня, - думал Колчанов. - И очень просто. Мол,
задержанный набросился на бедного юриста, хотел его задушить, а потом оказал
сопротивление..."
Наконец дверь распахнулась. На пороге действительно стоял адвокат. Да не какой-нибудь,
а давний знакомый Феликса герр Штокфиш, тот самый, который по поручению Хер-Головы
выправил ему австрийское гражданство. Они даже тогда перешли на "ты".
Адвокат пожал руку своему клиенту. Феликс предложил юристу сесть и указал на
письменный стол.
Герр Штокфиш расхохотался:
- Какой ты гостеприимный хозяин! А ведь и впрямь я у тебя в гостях.
- Очень рад тебя видеть, - сказал Колчанов совершенно искренне.
- Я тоже, но лучше бы наша встреча состоялась в другом месте.
Оказавшись за письменным столом, герр Штокфиш тут же сделался серьезным. Есть такая
порода людей, выражение лиц которых меняет письменный стол. Стоит им усесться за него, как
тут же они превращаются в безликого профессионала, теряют свою индивидуальность. Но
ничего плохого в этом не было. Колчанову и требовался именно профессионал, к тому же по
глазам адвоката Феликс понял: тот кое-что узнал, но пока говорить не спешил.
- Тебя интересует, как я здесь оказался? - спросил юрист.
- Конечно.
- Ну так вот, признаюсь сразу: сам не знаю.
- Видение, что ли, было? - Колчанов достал сигарету и нервно закурил.
Герр Штокфиш подался вперед и игриво подмигнул левым глазом.
- Позвонила мне какая-то девушка с довольно сильным акцентом и сказала, что ты попал
в беду. А затем повесила трубку.
"Марина!" - подумал Феликс, но пока говорить о ее существовании адвокату не стал.
- И еще одно странное совпадение, - продолжал герр Штокфиш, - потом меня
разыскала твоя подруга Ханна. И ей, оказывается, позвонила та же самая девушка. Я набрал
номер полицейского управления, и там мне сообщили, что ты вроде бы задержан. Большего я от
них не мог добиться. Представляешь, как они отвечали мне: "Человек с такой фамилией вроде
бы задержан". Абсолютно немыслимое дело для нашей полиции! Обычно они все знают четко,
никаких "может быть", "вроде бы" для них не существует. Я обзвонил еще пару своих
знакомых и только тогда узнал о ночной акции. И о гибели Хер-Головы... - Адвокат произнес
унизительную приставку точно так же, как немецкое "герр". Наверное, он и теперь был уверен,
что в переводе она означает всего лишь "господин". Но теперь просвещать австрийца в
вопросах русской ненормативной лексики не имело смысла, эта кличка уже исчезала из
обихода полиции и судов.
- А дальше? Как ты оказался здесь? Мне еще даже обвинения не предъявили, - сказал
Феликс.
- Ты не поверишь... - Герр Штокфиш взял Феликса за руку. Была у него такая гнусная
манера - во время разговора брать за руку, класть ладонь на плечо или на колено. Феликса это
просто выводило из себя, к тому же ладони у адвоката всегда казались влажными. Но теперь
следовало терпеть, герр Штокфиш был единственным, кто реально мог помочь.
- Ты не поверишь, - продолжал адвокат, - они сами разыскали меня и попросили
приехать. Я потребовал от них объяснений по телефону - не дали.
- И что же? Кто с тобой говорил? Штокфиш поднял указательный палец и показал им на
потолок.
- Сам шеф столичной полиции, вот кто. Мы с ним препирались полдня и, по-моему,
договорились.
- Вы уверены, что нас сейчас не подслушивают? - Услышав, что его знакомый
общается с такими высокими чинами, Феликс даже перешел на уважительное "вы".
Впрочем, адвокату было все равно, называют его на "ты" или на "вы", "герр" или "хер",
лишь бы платили деньги. Он сделал паузу и гордо добавил:
- Я согласился вести твое дело.
- Я не смогу сейчас заплатить, ты же понимаешь...
Штокфиш махнул рукой:
- Покойный Хер-Голова заплатит мне и после смерти.
- Каким образом? - удивился Феликс. Адвокат посмотрел на своего клиента так, будто
тот с Луны свалился, а затем вновь махнул рукой.
- Ты и в самом деле, Феликс, немного странный. Я думал, ты в курсе. Ну да ладно, не
забивай себе голову, тебя сейчас должно волновать совсем другое.
- В чем меня обвиняют?
- Сейчас мы с тобой договоримся, какое обвинение лучше всего против тебя выдвинуть.
- Что за бред? Где это видано, чтобы адвокат выдвигал обвинение?
Герр Штокфиш явно упивался своим сегодняшним могуществом. Если раньше ему
приходилось обходить хитроумно расставленные следствием и прокуратурой ловушки, то
теперь он мог смоделировать все судебное дело от самого начала и до конца. Судьба Феликса
полностью находилась в его руках. Единственное, чего он не мог сделать, так это оправдать его,
тут с начальником венской полиции уговор был строгий. Да, герр Штокфиш вполне подходил
под русскую поговорку: "Адвокат - нанятая совесть", но именно такой человек сейчас и был
необходим Феликсу.
- Так нас не прослушивают? - спросил Колчанов.
- Пусть себе прослушивают, это сути не меняет, - успокоил его юрист. - Значит, так.
Все дело выглядит следующим образом: ты прогуливался неподалеку от авторемонтной
мастерской. Ведь там у тебя работало несколько знакомых...
- Что с ними? - спросил Феликс.
- Мертвы. И больше о них ни слова. А затем ты услышал выстрелы и увидел, как на тебя
бегут люди с оружием в руках. А рядом случайно оказалась машина герра Головы. Тебе,
Феликс, не оставалось ничего, кроме как вскочить за руль и убегать. Мало ли что это были за
люди? А автобус с мигалкой они запросто могли угнать. Потом ты испугался еще больше,
поэтому и не реагировал на предупреждение полицейских патрульных машин. Помрачение
рассудка - так это называется. И лучшим доказательством того, что ты был не в себе, служит
столкновение с репортерской машиной. Ты ее не заметил, когда поворачивал.
- Послушай, - Феликс прищурился, - я похож на человека, который может чего-то
испугаться?
Герр Штокфиш мелко захихикал и вытер вспотевший лоб ладонью.
- Нет, Феликс, не похож. Но, если хочешь, чтобы тебе не пришлось туго, ты на суде
будешь помалкивать. Все за тебя скажу я. Это же отлично! Я буду напирать на то, что у тебя с
перепугу отнялся язык.
Да, на этом ушлом законнике, конечно, негде было ставить пробы, но дело свое он знал до
тонкостей.
- Сколько мне дадут? - спросил Колчанов.
- Думаю, месяц, максимум - два тюрьмы. А затем выйдешь.
- Меня не лишат гражданства?
Это предположение вновь развеселило адвоката.
- Феликс, ты все еще забываешь, в какой стране живешь. Это тебе не Советский Союз, да
и не Россия, где всякий
...Поділитися у соцмережах
