Жанр: Боевик
Золото рейха
...л Феликс, - если только внизу уже нет засады".
Они вышли из подъезда. Феликс огляделся: вроде бы никого рядом не было. Но наверняка
кто-нибудь из жителей дома вызвал полицию. Колчанов усадил Хер-Голову на заднее сиденье
джипа и приказал Марине: - Перевяжи его!
А сам сел за руль и выехал на улицу. Несколько поворотов - и "Чероки" скрылся в
потоке машин. Остановившись перед светофором, Колчанов обернулся. Хер-Голова сидел,
уцепившись здоровой рукой за верхний поручень, и морщился от боли. Марина старательно
перевязывала ему рану.
- Куда теперь? - спросил Феликс. Хер-Голова беззвучно засмеялся.
- Конечно же, не в больницу! В мастерскую, по восточному выезду. Там у меня есть свой
доктор.
Феликс еще успел заметить полицейский автомат, лежавший на коленях у Хер-Головы, и
тронул машину с места. Навстречу им уже летели, сверкая мигалками, две полицейские
машины.
"Надеюсь, девушки успели уйти", - подумал Колчанов, поворачивая направо.
- А Сашку почему не забрали? - вдруг вспомнил Хер-Голова.
- Его убили, - не оборачиваясь, ответил Феликс.
- Все равно забрать надо было.
- Не мог, тебя тащил.
- Разворачивай назад!
- Да там полиции уже полно!
- Ничего, я потом их достану! - рявкнул Хер-Голова и выдал хитроумную матерную
тираду. - Подлечусь, отойду и достану! Я же хотел как лучше. Спокойно, мирно
легализовался, как просили, югославов убрал. А они на меня... - Он погладил автомат,
лежавший у него на коленях, бешено сверкнул глазами, отсоединил рожок, заглянул в него,
взвесил на ладони. - Патронов двадцать будет.
- Ты думай о том, как тебе на дно залечь и вылечиться, - сказала Марина, потуже
затягивая оторванный рукав рубашки на плече Хер-Головы.
- Нормально, кость не задета.
Он повел плечом и поморщился от резкой боли.
Джип несся по шоссе, ведущему к восточной окраине столицы. Уже остались позади
многоэтажные дома, вдоль дороги растянулись утопавшие в зелени аккуратные коттеджи,
похожие друг на друга как две капли воды.
- Вытащит пулю - на мне, как на собаке, заживет, - приговаривал Хер-Голова,
ощупывая рану.
- Наперед не загадывай, примета плохая, - предостерег Колчанов.
Наконец мелькнул "антирекламный" щит мастерской, и джип свернул на неширокий
подъезд к ней. Но не успел он проехать и двухсот метров, как тут же резко затормозил.
- Ты чего?.. - спросил Хер-Голова и прибавил несколько слов "экспрессивной
лексики".
Феликс погасил фары и принялся разворачивать машину. Но развернуть длинный джип на
узком проезде, обсаженном живой изгородью, было не так-то легко. И тут Хер-Голова увидел
то, что остановило Колчанова: авторемонтная мастерская пылала, возле нее виднелся
микроавтобус и силуэты вооруженных людей.
- Суки! - закричал Хер-Голова. - Да я вас сейчас всех...
- Молчи! - прикрикнул на него Феликс. -
Сиди и не рыпайся, уходим! -Да я...
Джип ткнулся передними колесами в высокий бордюр и заскреб протекторами по бетону.
- Какого хрена такой гроб на колесах покупал! - Колчанов что было прыти крутил руль,
выворачивая передние колеса.
Вспыхнули фары микроавтобуса, выхватив из темноты джип. Навстречу уже бежали
вооруженные люди-
- Мама... - пробормотала Марина и тихо поползла на пол.
Феликс уже почти вывернул джип. Теперь, если один раз подать назад, можно было
попытаться уйти от полиции. Но тут Хер-Голова распахнул дверцу и выбрался наружу с
автоматом в руке.
- Полицаи поганые! Фашисты! - кричал он, нажимая на спусковой крючок. - Что,
забыли Сталинград, фрицы? Так я напомню!
- Идиот! - заорал Феликс и бросился к Хер-Голове.
А тот увернулся от Колчанова и побежал вперед, продолжая стрелять с одной руки
короткими очередями.
- Суки! Поубиваю! Кончу всех! Фашисты! Смерть немецким оккупантам!
Зазвучали ответные выстрелы. Хер-Голова остановился, широко расставил ноги и, уперев
автомат в живот, выпустил еще две короткие очереди. Полицейские стреляли не переставая.
Хер-Голова дернулся, выронил автомат и упал на спину.
Феликс на мгновение замер, прижавшись спиной к колючим кустам шиповника. Его
приятель невидящим взглядом смотрел в такое спокойное звездное небо.
- Феликс... Феликс... - донеслось из машины. И Колчанов понял, что просто не имеет
сейчас права мстить за приятеля, нужно спасать Марину. Полицейские скорее всего были
уверены, что в джипе никого, кроме Хер-Головы, не было. Надо было подольше держать их в
этом неведении.
Пригнувшись, Феликс прошмыгнул к джипу, сел за руль и рванул машину с места.
Марина вздрогнула и от неожиданности громко закричала.
Колчанов лишь краем глаза смотрел в зеркальце заднего вида на то, что делается за его
спиной. Человек пять вскочили в микроавтобус, и тот, набирая скорость, помчался в погоню.
На его крыше уже неистовствовала мигалка, взвыла сирена. На широком шоссе Феликс мог
рассчитывать оторваться, все-таки двигатель в его машине был помощнее, хотя и не намного.
Уже перед самым шоссе Колчанов так еще и не решил, куда ему ехать: в город или, наоборот,
подальше от него.
"Понастроил автобанов, фюрер бесноватый, - подумал Феликс. - У нас свернул бы в
поле, и хрен бы они меня догнали! А здесь повсюду бетонные ограждения, металлические
сетки, только противотанковых надолбов не хватает".
Он с разгону протаранил легкий дюралевый брус, разгораживающий автомобильные
потоки, и помчался к городу, на ходу обдумывая, что делать дальше. Ему удалось вырваться
немного вперед, но мигалка на крыше микроавтобуса все равно маячила сзади в полукилометре
от его машины: полиция отставать не собиралась.
"Да, все-таки я поступил правильно. Если бы был один, рвал бы от города подальше, а с
Мариной нужно в Вену. Высажу где-нибудь, а они пусть гонятся за мной, посмотрим, кто
кого".
Стрелять в него пока не собирались. Из-за большого расстояния. К тому же на дороге
было много машин.
Лишь только Феликс въехал в город, как тут же принялся искать взглядом, где можно
высадить Марину. Одной рукой продолжая вести машину, он вытащил пачку денег и протянул
ее девушке.
- Возьми, тебе пригодится, - сказал Колчанов.
- Мы же вместе, зачем отдаешь мне? - забеспокоилась Марина.
- Сейчас я остановлюсь, а ты беги. Я их уведу дальше. Главное - не бойся. Ну же, беги!
- А как же ты?
- Ты мне сейчас как гиря на ногах, ясно?
- Я никуда не уйду!
- Пошла вон! - крикнул Феликс. - Засядешь в квартире - и чтобы носу оттуда не
показывала, пока я не приду!
- А если с тобой?.. - Девушка запнулась на полуслове.
- Найдешь кого-нибудь из ребят Хер-Головы, деньги у тебя есть. Они документы тебе
выправят. Только не вздумай соваться в посольство, а тем более в полицию!
Феликс резко свернул в сторону и на какое-то время исчез из поля зрения своих
преследователей. Он притормозил, распахнул дверцу, сунул Марине в руки свою записную
книжку с телефонами, вытолкнул девушку из машины и тут же рванул вперед. Марина
бросилась вдогонку, но, услышав близкое завывание полицейской сирены, поспешила укрыться
в подземном переходе. Когда машина с шумом промчалась дальше, Марина поднялась наверх.
Она с недоумением посмотрела на пачку денег. А еще и записная книжка. Наугад открыла ее.
Книжка распахнулась на странице, которая была заложена небольшой любительской
фотографией. На ней Феликс сидел с какой-то женщиной на скамейке в парке. В том, что
карточка была снята в Вене, сомнений у Марины не возникало: прямо за мужчиной и
женщиной высился императорский дворец. На обороте были написаны имена Феликса и,
наверное, как не без основания решила девушка, неизвестной женщины - "Ханна". В книжке
имелся и телефон этой самой Ханны.
От страха и растерянности девушку бил нервный озноб. Она оказалась вдали от родного
дома одна, без документов, без единого близкого человека, насилу осталась живой и, главное,
решительно не знала, что же делать. Оставалось только сесть где-нибудь и зареветь.
"Возьми себя в руки, - мысленно проговорила Марина. - Лови такси и езжай домой.
Деньги у тебя есть, продукты в холодильнике. Феликс не из тех, кто так просто сдается. Рано
или поздно он вернется".
А Феликс тем временем продолжал гнать, лихорадочно размышляя, как оторваться от
погони. Но вскоре он понял, что это ему не удастся. Кроме микроавтобуса, за ним теперь
неслись две мощные полицейские машины. Это уже напоминало воспетую русскими
классиками псовую охоту.
"Еще немного, - подумал Колчанов, - и я наткнусь на шипы, или поперек улицы
поставят грузовик. Вот тогда-то и придет мой конец".
Оставался последний шанс: оказаться на улице с достаточно оживленным движением и
попытаться уйти, лавируя среди машин. Но когда Феликс вырулил на самую людную улицу
австрийской столицы, неподалеку от кафедрального собора, то понял, что Вена не Нью-Йорк и
не Москва. Оживленная по местным меркам магистраль оказалась почти пустынной. Но
другого выхода не было.
"Вперед, а там будет видно", - решил водитель джипа.
Вскоре вся бессмысленность гонок уже обрисовалась вполне отчетливо. Пару раз
полицейская машина уже поравнялась с джипом Феликса, и его водитель даже мог рассмотреть
лица австрийских правоохранителей. Потом он увидел, как впереди автобусом перегораживают
улицу, затем шофера, бежавшего к тротуару, и еще пару полицейских машин. Феликс
посмотрел, не удастся ли объехать препятствие по тротуару. И тут чуть впереди себя он
заметил пикап, фургончик с буквами "TV" под задней дверцей. Колчанов тут же сообразил, что
если он имеет дело с полицией действительно демократического государства, то действовать
нужно в соответствии с его традициями. Он уже понял суть проводившейся сегодня
полицейской операции по уничтожению русской мафии и знал: уйти живым у него нет почти
никаких шансов. Но в свободном мире нет такого полицейского, который не боялся бы
журналистов, не боялся бы огласки. Вот откуда могло прийти спасение! Феликс нажал педаль
газа, обогнал фургончик, затормозил и резко вывернул руль. Его машину развернуло, и не
очень быстро ехавший телевизионный пикап уткнулся бампером в дверцы джипа, смяв
подножку. Посыпалось стекло разбитых фар. Удар получился, как и предвидел Феликс, не
очень сильным, и вряд ли в фургончике кто-нибудь серьезно пострадал.
Одна из полицейских машин объехала место аварии и остановилась метрах в двадцати.
Феликс выскочил из машины и застыл, заложив руки за голову.
К нему медленно приближался полицейский с пистолетом в руках.
- Стоять! Не двигаться! - приказал он.
Из микроавтобуса выбрался офицер полиции в штатском.
"Неужели это всего лишь техническая служба телевидения?" - с горечью подумал
Феликс, глядя на фургончик, из которого никто не спешил выйти.
Но тут же он с облегчением вздохнул. Из пикапа вышел мужчина и взгромоздил себе на
плечо камеру. Затем появилась женщина с микрофоном в руках. Полицейский замедлил шаг и,
как показалось Феликсу, задумался, не спрятать ли пистолет. Теперь уже Колчанов не опасался
за свою жизнь. Не торопясь, он расстегнул нагрудный карман куртки, вытащил из него
документы и развернул их на камеру.
- Вот, вот мои документы. Это всего лишь недоразумение! Они преследовали меня! -
тараторил Феликс.
Он нисколько не заботился о логике и правдоподобии, прекрасно понимая, что ночное
столкновение репортерской машины в любом случае попадет в телевизионные новости, а
значит, полиции не удастся расправиться с ним так, как они расправились с Хер-Головой.
Офицер показал журналистке полицейский значок и на вопрос "Что происходит?" ответил:
- Этот парень не останавливался, когда мы ему приказали. У нас есть подозрение, что
машина краденая.
- Меня зовут Феликс Колчанов, - произнес Феликс нарочито громко, чтобы запись
была четкой.
На него даже не стали надевать наручники, посадили в полицейскую машину и отвезли в
управление. На все вопросы Колчанов отказался отвечать, справедливо полагая, что за ночь он
успеет что-нибудь придумать. С ним не спорили, сообщили ему его права и поместили на ночь
в одиночную камеру.
К Хер-Голове особо теплых чувств Феликс никогда не испытывал. Покойный не был его
другом, так, приятель с детства, ну и деловой партнер. Но его гибель не могла не внушать
уважения.
"Пусть глупо, но по-геройски, - подумал Колчанов. - Н-да, не ожидал я от австрийцев
такой прыти. Такие тихие, аккуратные, трудолюбивые...
Хотя если вспомнить, что они вместе с немцами вытворяли в войну, то удивляться не
станешь..."
Он лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел на слабо освещенный потолок.
"Однако мне теперь мало приятного светит, - продолжал рассуждать Феликс. - В конце
концов, Хер-Голова и его люди знали, на что шли. Рано или поздно такое должно было
случиться. Рано или поздно если не полиция, то конкуренты угрохали бы их за милую душу.
Работа такая. Ну угораздило же меня приехать в Вену именно в этот день, да не одному, а с
этой девчонкой!"
При мысли о Марине Феликс изменился в лице. Только сейчас, оказавшись в
вынужденном одиночестве, он стал думать о ней с неподдельной тревогой. "Добралась ли она
до дома? Переборола ли страх? Шутка сказать, одна, совсем одна в чужом городе, и не к кому
обратиться за помощью. Пусть у меня в кармане австрийский паспорт, который, кстати, забрала
полиция, но все равно здесь я чужой. Правильно я решил в свое время жить в России, а сюда
наведываться от случая к случаю. Интересно, если надолго упекут в тюрьму, смогу ли я потом
вернуться домой? Да уж, наверное, выпустят меня они с радостью. А приехать назад? Вот это
извини-подвинься. Придумают что-нибудь, чтобы лишить гражданства".
Колчанов прислушался. Полицейские о чем-то переговаривались, но разобрать можно
было только отдельные слова. Он слушал долго, наверное, с полчаса, вылавливая все, что было
ему знакомо. Немецкий язык он знал вполне сносно и без особого труда мог изъясняться на
бытовом уровне.
Полицейские, как понял Феликс, обсуждали результаты сегодняшней акции. Прошла она
быстро и, судя по всему, эффективно. Мало кому удалось улизнуть от полиции, все крупные,
авторитетные бандиты были убиты. Феликс спасся чудом. Если бы не случайно
подвернувшийся пикап с телевизионщиками, его скорее всего прикончили бы на месте. А если
бы даже и запихнули в полицейскую машину, то потом, возможно, пристрелили бы "при
попытке к бегству".
И Феликсу Колчанову пришлось еще раз убедиться в своем сверхъестественном везении.
Так бывало в школе, так случалось и во время службы на границе. Точно так же, по счастливой
случайности, Хер-Голова предложил ему аферу с австрийским гражданством.
"Ладно, - решил наконец-то Феликс, - от того, что я думаю, ничего не изменится.
Нужно сперва узнать, в чем меня обвиняют, а тогда уже решить, как себя держать. А сейчас,
пока есть время, нужно восстановить силы. Мертвых не вернешь, Марине отсюда никак не
поможешь. Значит, надо уснуть".
Легко сказать - уснуть. А как уснешь после такой ночи? Но Феликс Колчанов умел
держать себя в руках, умел засыпать тогда, когда это нужно, будь то на полчаса, на час или на
десять минут. У него была своя собственная методика. Если в голову лезут мрачные мысли -
вспомни что-нибудь приятное. Желательно, о такой минуте, когда тебя клонило в сон после
тяжелого дня. Думай о том же, о чем ты думал в те мгновения, постарайся вернуться туда в
мыслях. Если тебе это удастся, ты уснешь.
Он перебирал в памяти разные события последних лет и никак не мог на чем-то
остановиться. И наконец он понял: надо думать о той звездной ночи на берегу лесного озера. И
вот Феликс вновь почти физически ощутил ту прохладную воду. Вспомнились ласки Марины,
трогательно -неумелые и вместе с тем такие искренние...
"Все-таки она почти что ребенок", - подумал Феликс, засыпая.
Его разбудил охранник, который принес завтрак. По камере разнесся аромат
свежесваренного кофе и поджаренного хлеба с сыром, который возбуждал аппетит. Феликс
поблагодарил, встал, умылся, сделал зарядку и только после этого принялся за завтрак. Ел он
медленно, специально растягивая время, что в его положении было вполне объяснимо.
До обеда его никто не трогал. Теперь австрийский подданный с русской фамилией стал
головной болью полицейского управления. Арестовать-то его арестовали, но что теперь с ним
делать - никто толком не знал. Хотя, в общем-то, повесить на него можно было много чего.
Как-никак его задержали на машине Хер-Головы, заднее сиденье было запачкано кровью. Но
вот начни полицейские раскручивать это дело, копать, предъяви Колчанову обвинение - и на
свет могло бы выползти много интересного. Например, расстрел людей в кафе, "огненная
акция", навевающая неприятные ассоциации с Лидице и Хатынью. А свободная пресса дремать
не привыкла...
Официальная версия ночной стрельбы выглядела как разборка между двумя
криминальными группировками, а вот Феликс в эту легенду никак не вписывался.
Сымитировать попытку к бегству теперь было невозможно: о задержании Колчанова было
известно журналистам, сюжет с аварией репортерской машины уже прошел в новостях. Вся
Вена была взбудоражена ночными происшествиями, а интерес к таким событиям обычно
держится довольно долго.
Феликс не мог и предположить, что с этого момента его жизнь пойдет на новый виток, что
события полувековой давности заставят его изменить некоторым своим устоявшимся
принципам. Он знал такой город в Белоруссии, как Бобруйск, даже знал, что в нем есть старая
крепость...
Но время словно спрессовалось, и то, о чем, как казалось, уже стали забывать, через пару
недель ворвалось в его жизнь.
Глава тринадцатая
Шел четвертый год войны. Немцы отступали на запад. В бобруйском лагере смерти № 131
об этом знали, но мало кто из узников этого ада надеялся остаться в живых. Ведь каждый день
гремели автоматные очереди и расстрелянных людей сотнями закапывали в огромные рвы.
Туда же сбрасывали больных, ослабевших от голода. И засыпанные землей, люди еще
продолжали жить. Казалось, земля дышит, и откуда-то из ее черных недр раздаются сдавленные
голоса, тихие стоны, зовущие на помощь. Но кто мог спасти этих несчастных? Никто. И уже
через сутки надо рвом царила гнетущая тишина.
А в лагере № 131 продолжалась жизнь, если, конечно, все то, что там происходило, можно
назвать жизнью. Но люди дышали, получали скудную пищу, переговаривались, иногда даже
улыбались. Однако подавляющее большинство узников было сковано смертельным страхом.
Каждый понимал: выхода отсюда нет, вернее, есть один-единственный - туда, в глубокий,
мрачный, темный ров. Убежать мало кому удавалось, и каждый, кто попал на этот конвейер,
уже чувствовал на своем затылке, на своем лице смрадное, холодное дыхание неминуемой
смерти.
Эсэсовцы, автоматы, колючая проволока, вышки, пулеметы, прожектора, бесконечный
лай и вой страшных псов, готовых в любой момент броситься на пропахшего
кисловато-смрадным потом человека в истлевшей одежде, растерзать его на куски... И никто не
придет на помощь, никто не оттащит за ошейник разъяренного пса, из пасти которого
вырывается жуткое рычание и падают на истоптанную десятками тысяч ног землю хлопья
желтой слюны, похожей на грязную мыльную пену. Заключенные безропотно смотрели на то,
как расстреливают их товарищей, как псы загрызают людей до смерти, слышали звонкие
пистолетные выстрелы и пьяное ржание эсэсовцев. А что им еще оставалось?
И никто из тех, кто оказался в лагере смерти № 131 в конце 1943-го или в начале 1944-го,
даже и представить себе не мог, что творилось здесь, на территории легендарной Бобруйской
крепости, все те бесконечные годы оккупации. Господи, сколько людей погибло здесь,
измученных голодом, холодом, болезнями! Сколько умерло от тифа, а сколько было убито
прикладами, дубинками! А скольких расстреляли эсэсовские автоматчики, и скольких загрызли
разъяренные псы!
Если бы те, кто сейчас был в лагере, знали о том, что здесь творилось, то наверняка даже
та крохотная искорка надежды давным-давно погасла бы, словно маленький уголек, на который
вылили котел соленой, как слезы, воды. Да, лагерь смерти в Бобруйской крепости - это юдоль
скорби для пленных солдат, для тех, кого схватили просто на улицах Бобруйска или
какого-либо другого белорусского, украинского или российского городка, маленькой
деревеньки, а потом привезли сюда для того, чтобы здесь человек подох, как собака.
Плохо, когда холодно, плохо, когда нещадно палит солнце, плохо, когда идет дождь. Здесь
всегда плохо, ведь ты не волен сделать даже малейшее движение по своему желанию. Здесь на
все существуют предписания, здесь можно делать лишь то, что разрешено властями, и ничего
более. Правда, думать, мечтать запретить тебе никто не сможет. Но если эсэсовец на твоем лице
вдруг увидит улыбку или что-то хотя бы отдаленно ее напоминающее, знай, близок час твоей
смерти, и смерти лютой. Тебя будут бить ногами, колоть штыком, а когда не сможешь
подняться, тебе кованым сапогом наступят на горло и будут медленно втаптывать тебя в землю.
А ты станешь хрипеть, стонать, задыхаться, скрести скрюченными пальцами утрамбованную
землю, закатывать глаза. И даже молитву не сможешь прошептать.
В тебя, измученного до последней степени, небрежно и лениво эсэсовец выпустит пулю из
своего "вальтера" или "шмайссера", и она размозжит тебе голову. Жизнь покинет твое тело. А
надеяться на то, что твоя душа бессмертна и обретет наконец-то волю, - слабое утешение.
Поэтому все, кто был в лагере смерти, старались не улыбаться, ходили, опустив глаза,
глядя лишь на свои истоптанные сапоги, если, конечно, они были, или на окровавленные,
распухшие босые ноги, истертые и избитые, в язвах и шрамах.
Стояло начало лета 1944 года, жаркое и душное, с грозами и ливнями.
Сержанта-артиллериста Савелия Сироткина взяли в плен месяц назад, контуженного. И уже
много раз Савелий думал, что для него, может, было бы лучше, если бы тогда, во время боя,
осколок или пуля попали ему в грудь, в сердце. Но нет, судьбе было угодно, чтобы он остался
жив и испил всю чашу страданий до дна, изведал все унижения, какие только себе можно
представить. Рядом с Савелием на нарах лежал Арсений Владомирский, пехотинец, попавший в
редкое для того времени окружение три недели назад. За эти три недели, проведенные в лагере,
и Савелий Сироткин, и его сосед по нарам Арсений Владомирский из когда-то крепких парней
превратились в настоящие скелеты, обтянутые кожей.
Правда, не лучше выглядели и остальные узники лагеря смерти. Здесь никто, кроме
эсэсовцев, охранявших лагерь, и их страшных псов не ел и не пил вдоволь. То, что испытывали
заключенные, нельзя было даже назвать голодом, это было что-то более страшное.
Заключенные ели все - траву, мышей, птиц, червей и жуков, - все, что можно было
разжевать. Раз в день они получали баланду и немного хлеба. Но и это случалось не всегда.
В последнюю неделю немцам было не до заключенных, дела на фронте шли не лучшим
образом. Хоть радио передавало, что вот-вот вермахт использует какое-то секретное оружие и в
войне наступит перелом, да такой, что немецкие войска двинутся за Москву к Уралу, в эти
бредни доктора Геббельса уже не верили ни фронтовики, ни даже эсэсовцы, гитлеровская
гвардия. Они-то видели, какие лица были у военнопленных: о, совсем не такие, как в сорок
первом и в сорок втором. Правда, так было недолго, всего несколько дней: лагерь смерти делал
свое дело. Но поначалу эсэсовцам становилось немного не по себе. Узники лета сорок
четвертого были совсем не похожи на брошенных в мясорубку бездарным командованием
растерянных окруженцев лета сорок второго. Это был другой народ.
И поэтому эсэсовцы в буквальном смысле зверели с каждым днем, с каждым часом все
больше и больше. Они прекрасно понимали, что пощады им не будет, они знали, что на каждом
из них не десятки человеческих жизней и даже не сотни, а тысячи и что в конце концов от
расплаты им не уйти. А пока они должны, во-первых, убивать, во-вторых, убивать и, в-третьих,
убивать.
И они убивали, а затем по утрам и в полдень вывозили убитых из лагеря на грузовиках и
сбрасывали в глубокие рвы. А тех, кто закапывал трупы, чуть позже тоже расстреливали,
убирая таким образом свидетелей своих злодеяний.
Знойным июнем сорок четвертого, лежа на деревянных нарах, ни Арсений Владомирский,
ни его товарищ и сосед Савелий Сироткин даже представить себе не могли, что всего через
какой-то месяц пять тысяч человек будут освобождены. Пять тысяч из пятидесяти тысяч
узников. Товарищи не знали и не могли знать, сколько горя придется хлебнуть освобожденным.
Ведь те, кому не довелось пасть смертью храбрых в боях за Балатон или за Зееловские высоты,
вернутся потом в другие лагеря, наши, не менее страшные, если не более...
- Ты спишь, Арсений? Спишь, да? - негромко прошептал Савелий.
Он тяжело вздохнул и попытался перевернуться на бок, но тут же закашлялся, его
изможденное тело стало судорожно дергаться.
- Нет, не сплю, - прошептал в ответ Арсений, когда приступ кашля у его соседа
прошел.
- Почему я не убежал отсюда?
- А что, была возможность?
- Да, мог попробовать, да не с кем было, - постанывая, сказал Савелий. - Надо было
бежать, все лучше, чем здесь. Не сегодня-завтра расстреляют.
- Сегодня уже навряд ли. Вернее, ночью навряд ли. Это же надо всех поднять, построить.
Они отдыхают.
- Отдыхают...
- Да, нажрались и отдыхают.
- Только не надо про жратву, Арсений, я тебя прошу... - Савелий перевернулся на
живот и вновь сильно закашлялся.
- Эй, вы, потише, мать вашу, спать не даете! - раздалось откуда-то справа, сверху.
- Да спим мы, спим, - бросил Савелий в темноту, вытирая растрескавшиеся губы.
Но уснуть, вернее, забыться хотя бы на короткое мгновение не дали собачий лай за стеной
и разорвавшая зыбкую ночную тишину длинная автоматная очередь. Затем послышались топот
и резкие гортанные крики.
Многие проснулись, тяжело задышали, зашептали молитвы, благодаря Бога, что это не их,
а кого-то другого настигла смерть.
- Возле шестого барака, - прошептал Савелий и тронул соседа за плечо.
- Да, возле шестого барака, - подтвердил Владомирский. - Наверное, решили бежать.
- Отсюда не убежишь, - обреченно
...Поділитися у соцмережах
