Жанр: Боевик
Золото рейха
...произнес
Сироткин.
- А жаль, жаль...
- А ты убежал бы, если бы представилась такая возможность?
Затем за стеной раздалось еще несколько выстрелов.
- Добивают, чтобы наверняка, - прокомментировал Владомирский, - а завтра весь
барак, из которого бежали, построят - и каждого третьего. А может, и каждого второго.
- Не надо об этом, Арсений, давай думать о чем-нибудь хорошем.
- А о чем хорошем тут можно думать?
Вокруг слышались тяжелые вздохи, сдавленные стоны, скрежет зубов и какие-то
странные, придушенные крики. Обычно так кричат во сне, когда падают в бесконечно
глубокую пропасть, понимая, что никогда, сколько ни лети и как быстро ни падай, не
достигнешь дна этой бесконечной страшной шахты со скользкими от крови стенами.
- Пока я был в седьмом бараке, там три раза расстреливали. Но меня Бог миловал, -
сказал Владомирский. - Первый раз, когда расстреливали каждого третьего, я оказался
вторым, а потом, когда расстреливали каждого четвертого, я оказался третьим. А в третий раз я
оказался первым.
- Если бы тебя не перевели, - прошептал Савелий, - то ты оказался бы вторым и лежал
бы где-нибудь сейчас в овраге, и жрали бы тебя черви.
- Они нас и так жрут, - вздохнул Арсений и попытался перевернуться на бок.
Его суставы хрустнули, он скривился от боли и скрипнул зубами.
- Сволочь, чуть меня не убил! Так заехал по спине прикладом, что я думал, хребет
сломает.
- Это когда - утром?
- И утром тоже. А потом в обед, когда я стоял в очереди за баландой.
- Это кто тебя? Тот мордатый Ганс?
- Ганс... Чтоб он сдох! - прошептал Владомирский, продолжая скрежетать зубами и
пытаясь улечься так, чтобы не болел позвоночник. - Попадись он мне... Я бы его повесил за
яйца и резал бы ножом на мелкие кусочки. Я бы ему такое устроил...
Савелий слушал своего соседа и представлял себе Ганса, свиноподобного эсэсовца с
молочно-розовой, словно поросячьей, как у всех рыжих людей, кожей, с огромными ручищами
и короткой шеей. От одного только вида этого чудовища начинал колотить озноб. Ганс
Фридман был одним из тех, кого называют кончеными мерзавцами и кого язык не
поворачивается назвать человеком.
- Сегодня он застрелил танкиста из нашего 6арака, - вспомнил Сироткин. - Тот что-то
завозился, так Ганс подошел, молча достал пистолет и выстрелил танкисту в затылок. Бедняга и
крикнуть не успел.
- Я видел, - кивнул Арсений.
- Да хватит вам! - послышался из темноты голос.
- Хватит да хватит... Не хочешь - не слушай.
- Спали бы лучше, - проворчал школьный учитель, которого схватили прямо на улице
Бобруйска.
Он находился здесь всего несколько дней. Но и Савелий, и Арсений как-то успели
сблизиться с этим разговорчивым, еще не сломленным окончательно немолодым мужчиной.
- Василий Петрович, а вы-то чего не спите? - спросили товарищи хором.
- Не спится что-то.
- Спали бы лучше.
- Не могу, душа болит, все думаю, думаю, как там мои. Что с ними?
- А кто у вас остался?
- Как кто - жена, дети, старая мать.
- Надо же! У меня тоже мать-старушка, - почему-то обрадовался Савелий.
- А у меня матери нет, умерла перед самой войной. Заболела и умерла, - спокойно, без
обиды в голосе, словно речь шла о ком-то постороннем, прошептал Арсений и, прикрыв
ладонью глаза, вздохнул. Но вместо вздоха получился сдавленный стон.
- Я своих учеников перед самой войной сюда на экскурсию водил, крепость показывал,
рассказывал им, - заговорил из темноты школьный учитель.
- Да, до войны хорошо было, - в раздумье произнес Владомирский. - А вы, Василий
Петрович, наверное, и не думали, что вам доведется в этой самой крепости прожить свои
последние деньки?
- Нет, не думал, Арсений. Никогда не думал! Даже в страшном сне не мог такого
представить.
- А вот оно как в жизни получается. Думать не думаешь, а судьба распоряжается
по-иному.
- Да не верю я ни в какую судьбу, - сказал учитель. - И тебе не советую верить.
- А во что, Василий Петрович, верить?
- Надо надеяться на лучшее.
- На лучшее? - воскликнул Сироткин. - На то, что не сапогами забьют, а застрелят,
как танкиста, в затылок? Что помрешь без мучений?
- Нет, Савелий, надо надеяться на спасение.
- Да кто нас спасет? Наверное, мы последние деньки...
- Молчи, молчи, не говори так! Я пожил на свете больше твоего и кое в чем разбираюсь.
- Думаете, наши освободят? Так они, мать их такую, нас всех до этого перестрелять
успеют и даже закопают. Хотя, по мне, все едино, в земле гнить или так. Все равно черви
съедят.
- Василий Петрович, а что здесь раньше было, расскажите. А то все равно не заснуть, -
попросил Арсений.
- Здесь, милый юноша, замок раньше был. А потом крепость построили.
- А давно?
- В самом начале девятнадцатого века, во время войны с Наполеоном. Французы даже не
пытались ее взять. Так всю войну российский гарнизон тут и пробыл, вылазки делали. Воевали.
- Что, сто лет назад?
- Да чуть больше, в 1836 году крепость уже совсем закончили.
- А откуда вы это знаете?
- В книгах писали, да и в архиве бумаги видел, в учебниках читал.
- Хорошо вам, вы такой умный да образованный, - с завистью произнес
Владомирский. - А я вот тоже хотел учиться, да не повезло.
- Ничего, ничего, Арсений, кончится война, будешь учиться. Все еще наверстаешь.
- Интересный вы человек, Василий Петрович, верите в то, что война кончится, верите в
то, что выживете. А я в этом лагере уже полтора месяца и за это время перестал верить во все.
- Так нельзя, дорогой, надо держаться, надо себя пересилить, - назидательно заговорил
из темноты старый педагог.
Он говорил так, словно пытался вдолбить в голову несмышленого первоклассника
прописные истины, на первый взгляд банальные, но такие необходимые мальчишке, которому
предстоит долгая жизнь.
- Так вот, - продолжил Василий Петрович, - эта крепость строилась в два этапа. И
первый этап был закончен незадолго до восемьсот двенадцатого года, как раз когда началась
Отечественная война.
- Это что, та, которая с французами? - спросил Савелий не без тайного щегольства
своей эрудицией.
- Да, правильно, именно та, именно с самим Бонапартом Наполеоном. Так вот те, кто
строил эту крепость, хотели создать неприступный форпост, такой, чтобы можно было долго
защищаться. Со всей России специалисты работали. А строили по проекту управляющего
инженерной экспедицией военного министерства генерала Оппермана. Крепость возводили
тысяча солдат и крепостные крестьяне из Могилевской, Минской и Черниговской губерний. От
каждой губернии требовали пятьсот телег и строительные материалы. Камень привозили из
Карелии, с Кавказа, с Украины, с Урала. Был тут каменный иезуитский костел, так его
переделали в арсенал и построили еще новые казармы, склад, госпиталь. Если быть еще точнее,
до начала войны построили пять основных бастионов и часть внутренних сооружений.
Насыпали вал, выкопали глубокие рвы.
- Это до какой войны, Василий Петрович? - осведомился Савелий.
- Да все до той же, восемьсот двенадцатого года.
Арсений слушал все это и в запахе пота и испражнений сотен людей пытался представить,
как когда-то давно скрипели колеса телег, звякали лопаты, слышались голоса сотен людей,
которые занимались, в общем-то, хорошим, мирным делом. Ведь и сам он, Арсений, был
неплохим каменщиком. Мог сложить печь, сделать фундамент. В общем, руки у него, как
говорила его мать, росли откуда положено, не из задницы, как у его старшего брата.
- Вы знаете что-нибудь про генерала Багратиона? - поинтересовался у своих соседей
школьный учитель.
- А кто это такой?
- Он герой Отечественной войны, все той же, восемьсот двенадцатого года.
Может быть, еще долго трое узников говорили бы о крепости и о том, что и эту войну их
страна закончит победой, если бы не автоматные очереди и исступленный лай сторожевых
псов. От выстрелов в бараке многие проснулись и стали переговариваться.
И все опять пришли к выводу, что кто-то попытался убежать из лагеря, но скорее всего
попытка оказалась неудачной. Чем ближе приближался к Бобруйску фронт, чем чаще над
крепостью проносились на запад самолеты, тем чаше заключенные пытались убежать. И теперь
почти каждый день слышались по ночам автоматные и пулеметные очереди, гортанные крики
эсэсовцев и лай псов. Почти каждое утро выстраивались шеренги пленных, и офицеры в
начищенных хромовых сапогах прохаживались перед строем и пальцем показывали, кого
расстрелять из первой десятки пленных. Несчастных тут же выводили из строя и прямо на
глазах у товарищей приговор приводили в исполнение.
- Завтра опять расстреливать будут. Не становись рядом со мной, Савелий, слышишь? -
обратился к Сироткину Арсений.
- Это ты не становись рядом со мной! - ответил Сироткин.
- Ладно, ладно, ребята, главное, дожить до завтра, - сказал Василий Петрович. - Вдруг
и у нас...
- До завтра - не знаю, а вот до рассвета, думаю, дотянем. Интересно, который час? -
спросил Арсений.
- Думаю, часа два, - предположил Сироткин.
- А я думаю, половина третьего, - возразил его товарищ.
И узники лагеря смерти принялись обсуждать такой важный для них вопрос, сколько
именно сейчас времени. Спор был почти яростный, хотя и велся шепотом. А самое главное, что
никто не мог доказать своей правоты: ведь часов, естественно, ни у кого не было.
Но затем Арсений вдруг вспомнил: - Тише, тише, сейчас мы услышим. Немцы же
пунктуальные, будет смена караула, а меняются они в три часа.
И действительно, минут через семь-восемь трое заключенных, двое из которых были
военнопленными, а один простым школьным учителем, услышали, как меняются часовые.
- Мужики, давайте спать, - донесся из темноты чей-то голос.
- Да-да, надо спать, - прошептал Савелий, пытаясь устроиться поудобнее, прекрасно
понимая, что, как ни ложись на эти нары, удобнее не будет.
Все старались уснуть, но мало кому это удалось. Лаяли и выли псы, время от времени
слышались выстрелы. Савелий лежал и вспоминал о том, как ему повезло два дня назад.
Он встретил своего земляка. Тому привалило счастье: он работал здесь санитаром. И вот
Павел (так его звали), узнав, что Сироткин родился и вырос в том же районе, что и он, и что,
возможно, они даже когда-нибудь до войны встречались в райцентре, дал ему кусок хлеба. И
Савелий, прячась ото всех, жадно грыз ту твердую как камень горбушку. В ту минуту для него
не было ничего слаще, вкуснее и желаннее. Попытайся кто тогда отобрать у Савелия подарок -
ох, не поздоровилось бы ему! Да хоть бы это был эсэсовец, да хоть бы он расстрелял узника на
месте... Хлеб был немецкий, из офицерской столовой - большой, вкусный и сладкий сухарь. О
таком блаженстве Савелий не мог и мечтать.
"Хорошо, что меня никто не видел, ни одна живая душа, ни одна сволочь, - думал
Сироткин. - Хорошо, что мне ни с кем не пришлось делиться, отламывать, крошить хлеб. Ведь
все удалось съесть, все до последней крошечки".
Он вспомнил, как откусывал, не боясь сломать зуб, затем размачивал во рту сухой,
жесткий кусок и жадно глотал, задыхаясь от счастья.
"Вот бы и завтра встретить своего земляка, который так удачно устроился! А мало того
что Павел сыт сам, он может еще кое-что подбросить и мне - пару кусков хлеба или кусочек
сахара".
- Сахар! Сахар! - повторял Савелий, чувствуя, как вязкая слюна наполняет рот. -
Слово-то какое, са-хар! Слаще его нет ничего на свете, ничего!
А если бы (о нет, это уже что-то запредельное!) Павел дал бы ему кусок немецкого сала...
Вот тогда он был бы уверен на сто процентов, что сможет протянуть еще недели полторы и не
загнется от голодной смерти. Хотя - это Савелий прекрасно понимал - кроме голодной
смерти, его могут встретить тысячи смертей, самых разнообразных. Один нечаянно брошенный
взгляд, одно оброненное слово, неловкое движение - и пуля войдет ему в затылок, или в
спину, или в лоб.
Эсэсовцы, охраняющие лагерь смерти № 131, очень любили, демонстрируя на спор свою
меткость, стрелять заключенному в голову. Сколько уже таких смертей довелось видеть
Савелию Сироткину! Счет шел не на десятки, а на сотни, может быть, даже на тысячи.
И вот теперь, ощущая лопатками доски нар в своем душном бараке, пропахшем смрадом и
смертью, Савелий мечтал о куске сахара или хлеба и жадно сглатывал слюну. Ему казалось,
вожделенный кусок хлеба уже у него в руках, такой божественно-шершавый на ощупь...
- Что с тобой? Тебе плохо? - прошептал Арсений и тронул соседа за худое плечо.
- Да нет, все нормально. Просто жрать хочется так, аж все тело переламывает. А в
животе словно напихали угольев, и там все горит. Чтоб они все сдохли! Сволочи! Фрицы
проклятые!
- Успокойся, - сказал Владомирский. - Будет день, будет пища.
- Да, день уже скоро начнется, это точно. А вот будет ли пища, еще неизвестно.
- Думай о хорошем, слышишь, Савелий.
- Да я от голода уже вообще ни о чем не могу думать. И как это я раньше, еще до войны,
иногда отказывался от хлеба, от молока, от сала? Сейчас кляну себя за это на чем свет стоит.
- Эй, парни, тише! - раздался голос школьного учителя. - Что это вы про жратву
заладили?
- Эх, Василий Петрович, а о чем еще говорить? - пробурчал Арсений, пытаясь
перевернуться на бок, и застонал, потому что нестерпимо заболели позвоночник и плечо. -
Может, я и ходить не смогу, так болит спина.
- Ничего, держись, все может измениться к лучшему, - попытался учитель подбодрить
друзей.
- Да никуда оно уже не изменится! Лучше бы наши разбомбили этот лагерь, так, может,
убежать хоть кому-нибудь удалось бы.
- Возможно, возможно, - проговорил Савелий.
Глава четырнадцатая
Есть на земле места, при одном упоминании о которых охватывает леденящий ужас.
Именно таким был бобруйский лагерь смерти под № 131. Он был создан немцами летом 1941
года в оккупированном Бобруйске на территории старинной крепости, красные стены и
бастионы которой стоят и по сей день.
Когда смотришь на эту крепость, кажется, что ее камни так сильно пропитались
человеческой кровью и человеческими слезами, что над их цветом не властны ни дожди, ни
снега.
Уже в конце 1941 года здесь содержалось примерно шестьдесят тысяч узников, двадцать
тысяч из которых немцы держали под открытым небом. Повсюду была натянута колючая
проволока, расставлены вышки с пулеметами и прожекторами. Из-за голода, холода и
антисанитарных условий в лагере вспыхнула эпидемия сыпного тифа. Естественно, немцы не
стали лечить больных, а наоборот, помещали их вместе со здоровыми. Ведь на то он и был
лагерь смерти.
В октябре и ноябре сорок первого дьявольская фабрика производила более шестисот
мертвецов в сутки, а зимой этот "показатель" дошел до тысячи. Тяжелобольных фашисты
закапывали вместе с мертвыми в огромные рвы. Седьмого ноября 1941 года, когда в Москве на
Красной площади состоялся знаменитый парад, по приказу представителя верховного
командования германской армии был подожжен один из бараков.
Таким способом эсэсовцы решили отметить советский праздник. Заключенных, которые
выбегали из подожженного здания, расстреливали из расставленных вокруг пулеметов. В этот
день немцам удалось добиться рекордного результата - четыре тысячи трупов.
А в декабре 1941 года под видом отправки в Минск более трех тысяч голодных,
полураздетых и изможденных пленных погрузили в товарные вагоны и на открытые
платформы. Все эти люди по дороге замерзли и погибли. До июня 1942 года душегубы из
старой крепости уничтожили почти сорок тысяч человек. А к январю 1944 немцы окончательно
расправились с военнопленными.
Этот лагерь все время пополнялся гражданскими заключенными, которых ожидала та же
участь, что красноармейцев и командиров. Людей хватали на улицах Бобруйска и других
городов и деревень Белоруссии, а затем привозили сюда на погибель. Когда Красная Армия
освободила Бобруйск, в лагере осталось в живых только пять тысяч человек.
Гауптштурмфюрер СС Вильгельм Моргенштерн, молодой подтянутый мужчина, был
вызван на личную аудиенцию к министру внутренних дел Германии Генриху Гиммлеру.
Всемогущий рейхсфюрер принял молодого офицера СС в своей личной резиденции. Гиммлер
сидел за письменным столом под огромным портретом фюрера, сосредоточенно поблескивая
стеклами очков. Вильгельм Моргенштерн поприветствовал своего шефа. Тот небрежно махнул
рукой в ответ, но сесть не предложил. Весь разговор занял считанные минуты.
Гиммлер говорил отрывисто, отчеканивая каждую фразу. Он наверняка знал, что
Вильгельм запомнит все до последнего слова, вплоть до интонации.
- Дело, которое я хочу поручить вам, очень и очень сложное, - начал второй человек в
рейхе.
- Слушаю вас, рейхсфюрер, - чуть запинаясь, произнес Моргенштерн.
- Вам придется вылететь в район боевых действий, на Восточный фронт. Вы, насколько
я знаю, беззаветно преданы партии и фюреру, поэтому я остановил на вас свой выбор. Вы
можете взять еще несколько помощников. Получите все необходимые документы и
незамедлительно летите на Восточный фронт, в Бобруйск.
- Но ведь это тыл, рейхсфюрер, - удивился молодой эсэсовец.
- На самом фронте вам делать нечего. Вильгельм понял, что сейчас рейхсфюрер скажет
самое важное.
- Вы должны будете получить груз, принять его, проверить все бумаги, а затем доставить
этот груз сюда. Повторяю, задание очень важное и очень сложное.
- Что это будет за груз, рейхсфюрер? - осмелился спросить Моргенштерн.
- Это очень важный груз. Вы знаете, что наши дела на фронте идут не лучшим образом.
Для того чтобы продолжать войну и закончить ее победоносно, наголову разгромить
большевиков, рейху нужно золото. Это золото собрали, и вы должны будете переправить его
сюда. Здесь мы его сможем использовать по назначению.
- Все будет сделано, рейхсфюрер! - отрапортовал Вильгельм.
- Вот и хорошо. Документы получите в моей канцелярии. Все ваши просьбы будут
выполнены. Людей не жалейте, золото для нас сейчас - самое главное.
Вильгельм кивнул.
- Можете быть свободны. - Гиммлер встал, давая понять, что аудиенция окончена. -
Хотя задержитесь на секунду, я забыл вас поздравить с очередной наградой и присвоением
очередного звания.
Приходилось спешить. Фронт приближался к Бобруйску, русские непрерывно атаковали.
Документ, который получил Вильгельм Моргенштерн в канцелярии Гиммлера, производил
впечатление, ведь на нем красовалась подпись самого рейхсфюрера. Текст этой бумаги был
коротким: предъявителю сего предписывалось оказывать всяческое содействие, груз
освобождался от любого досмотра, в случае необходимости следовало незамедлительно
выделять любой транспорт.
И вот короткой ночью начала июня чуть западнее Бобруйска приземлился военный
самолет. Из него вышли гауптштурмфюрер СС Вильгельм Моргенштерн и еще четверо
эсэсовцев, которых он взял себе в помощь. Даже они пока точно не знали, что будет находиться
в ящиках.
Прямо с аэродрома Моргенштерн и его подручные отправились в город.
Гауптштурмфюрера поразили безлюдные улицы Бобруйска, и он спросил у водителя:
- А почему в городе так мало народа?
Шофер пояснил, что в связи с приближением фронта в городе каждый день проводятся
облавы и жители не рискуют выходить из своих жилищ. Да и большинство горожан уже
перебрались в деревню, остались только те, кто обслуживает железную дорогу,
электростанцию.
"Что ж, это хорошо, - отметил про себя гауптштурмфюрер, - чем меньше людей, тем
лучше".
Конечно же, Моргенштерн такого не ожидал. Он думал, что здесь, так же, как и в
Германии, обычная городская жизнь, несмотря на войну, идет своим чередом. Еще меньше
удивления вызвали бы горожане, в панике спасающиеся от бомбежки: такая картина для немцев
давно стала привычной. Но вокруг не было ни души.
Пролетело несколько самолетов с белыми крестами на крыльях, и гауптштурмфюрер СС
немного успокоился. Чем ближе к центру подъезжал кортеж черных автомобилей с эсэсовцами,
тем больше попадалось военных. Они суетились, грузили архивы, грузовики с солдатами
уходили на восток. Лица воинов вермахта были мрачными и сосредоточенными.
"Да, их ничего хорошего не ждет", - подумал верный слуга партии и фюрера и
безукоризненно чистым платком вытер вспотевший лоб.
В воздухе парило, с запада надвигались темные тучи. Моргенштерн прикинул, что часа
через два начнется гроза, настоящая летняя гроза с проливным дождем, с зигзагами молний, так
похожих на угловатые буквы-значки на шевроне его мундира. А пока ему надо было
встретиться с комендантом.
Комендатура располагалась в самом центре города, неподалеку от драмтеатра. Часовой
хотел остановить решительно поднимающегося по ступенькам офицера СС, но тот показал ему
свои документы. Солдат тут же вытянулся в струнку и пропустил Моргенштерна к своему
начальству, даже не докладывая.
Комендант города уже был предупрежден о гостях из Берлина и встретил это известие без
особого энтузиазма. Но, когда он увидел документ, подписанный самим рейхсфюрером, его
отношение к Моргенштерну тут же изменилось. Вначале комендант поглядывал на
гауптштурмфюрера немного пренебрежительно: дескать, много я вас таких видел-перевидел,
прилетят, накричат, а затем тут же смоются с первым же самолетом. Но едва он взглянул на
подпись Гиммлера, как тут же проникся даже не уважением, а почтительным страхом к
молодому подтянутому офицеру в черной, как безлунная ночь, безукоризненно сидящей форме.
Казалось, что мундир гауптштурмфюреру только что пошили и хорошенько отутюжили,
будто и не было долгого перелета. Это коменданту не могло не понравиться. Что-что, а
военную выправку он уважал. И, глядя на гауптштурмфюрера, комендант подумал: "Вот он,
истинный ариец: молодой, красивый, высокий, сильный, подтянутый, белокурый, с
пронзительными голубыми глазами и чистой кожей. Словно сошел с плаката ведомства доктора
Геббельса".
Впрочем, коменданту было некогда размышлять о чистоте нордической расы. Он
прекрасно понимал: фронт с каждым часом приближается, а работы невпроворот. Надо успеть
эвакуировать в безопасное место архивы, уничтожить заводы, взорвать электростанцию, все
мосты, заминировать административные здания и только после этого покинуть город. В общем,
что называется, начать и кончить. Хорошо что хоть крепость с концентрационным лагерем №
131 не числилась за ним, а находилась в ведении СС. Значит, не ему, а эсэсовцам предстоит
заметать следы, то есть уничтожить оставшихся военнопленных. Об этом комендант знал. Ведь
несколько дней назад он получил приказ выделить свободный транспорт и, если понадобится,
солдат.
- Так что вам требуется, гауптштурмфюрер? - спросил хозяин кабинета.
- Мне будут нужны люди, грузовик и самолет. Всем этим вы меня обеспечите.
- Будет исполнено. Но вы же сами видите, что творится. Русские наступают. Я, конечно,
уверен, что мы сможем отстоять город, силы сюда стянуты немалые, но тем не менее...
- Меня это не интересует, полковник, - отрезал Моргенштерн. - Удержите ли вы
город или нет - ваши проблемы. Я должен выполнить задание, и на это мне отведено три дня.
Три дня город будет нашим? - напрямую спросил эсэсовец у немолодого полковника.
Тот поморщился, словно от зубной боли.
- Думаю, что три дня у нас есть.
- Тогда все хорошо.
"Ну, я не сказал бы", - подумал полковник и вновь посмотрел на гауптштурмфюрера СС,
бравый вид которого напомнил ему военные парады золотых дней "третьего рейха".
Вспомнилось ему, как он сам в 1936 году маршировал в колонне таких же блестящих
офицеров, которым фюрер пророчил неисчислимые победы. И действительно, победы были, и
блестящие: вся Европа легла к ногам солдат рейха. Казалось, что так же будет продолжаться и
дальше, большевистский колосс на глиняных ногах рухнет, и доблестные немецкие войска
пройдут парадным маршем по Красной площади в Москве.
"Наверное, этот мальчишка еще и войны-то толком не видел", - решил комендант, хотя
наград у гауптштурмфюрера было не меньше, чем у него самого.
- Скажите, гауптштурмфюрер, вы были на фронте? - спросил начальник бобруйского
гарнизона.
- Да, полковник, и не один раз, - улыбнулся Моргенштерн.
- Но в окопах, надеюсь, вам не довелось побывать?
- В окопах не довелось. А вот в тылу у большевиков я был.
На такое полковнику нечего было возразить.
- Дайте мне офицера, который хорошо знает город и окрестности, - распорядился
гауптштурмфюрер.
Полковник согласно кивнул, и уже через десять минут эсэсовцы выходили из
комендатуры. Их сопровождал измученный, невыспавшийся пехотный офицер в сером, давно
не чищенном мундире.
На подъезде к крепости кортеж из трех легковых автомобилей, в которых сидели
эсэсовцы, вынужден был остановиться.
Моргенштерн с досадой поморщился:
- В чем дело? - бросил он одному из своих подчиненных. - Иди разберись.
Дорогу перегородил какой-то грузовик, к которому немедленно бросился помощник
гауптштурмфюрера.
- Отгоняй в сторону! - распорядился он.
- Мотор заглох! - объяснил водитель.
- А мне плевать! - крикнул эсэсовец. - Не видишь, мы не можем проехать!
- Да кто ты такой? - раздался пьяный голос, и из другой дверцы грузовика спрыгнул
раскрасневшийся от выпитого гауптштурмфюрер СС.
- Нам надо в крепость, - сказал подчиненный Моргенштерна.
- И мне тоже надо в крепость. Подождете. Сейчас нас подцепят и оттащат.
- Но мы торопимся!
Вильгельм понял, что предстоит разбирательство минут на пятнадцать-двадцать, не
меньше. Он вылез из машины, достал сигареты, закурил и неодобрительно посмотрел на
хмельного гауптштурмфюрера в мятом и грязном мундире. Его красная физиономия вдруг
показалась до боли знакомой.
- Фридрих, ты? - крикнул Моргенштерн, шагнув вперед.
Офицер поднял голову, исподлобья взглянул на Вильгельма и весь расплылся в улыбке.
- Вилли, ты, что ли? Здорово! - пьяный эсэсовец бросился к Моргенштерну, дохнул на
него ароматом шнапса и чуть не задушил в объятиях.
- Я, я, Фридрих!
- Что ты здесь делаешь? - А ты?
- Я здесь служу.
- А я по делам.
- По делам? Да какие могут быть дела в этой дыре?
- Значит, могут, - не стал вдаваться в подробности посланец Гиммлера.
А его пьяный приятель ощупывал и тискал его, словно хотел съесть и выбирал кусок
повкуснее. Офицеры не виделись с самого начала русской к
...Поділитися у соцмережах
