Жанр: Боевик
Школа двойников
...дняла бокал.
Они чокнулись и выпили до дна.
— Жаль только, что мои "телохранители" не поместились. — Савва снова
наполнил бокалы.
— Успеется, Москва не сразу строилась, — утешил коллегу Саша. Ему
было легко утешать, ведь это он сейчас победитель. — Пойдут и
телохранители. Ты же снял, что хотел, — когда? В пятницу?
Савва кивнул.
— Может, оно и к лучшему, — задумчиво сказал он. — За этими домами я
уже попробовал последить. Там не все чисто...
— Ой, ребята, мне тоже кажется, что за мной следят. Я, наверное, с ума
сошел, как этот Зотов.
— С ума сошел — это еще полбеды. — Лизавета отломила кусочек от
шоколадки. Неизменным дополнением к вину, коньяку или шампанскому на
служебных распитиях были разнообразные шоколадки — подарки верных
поклонников Лизаветы, почему-то считавших, что без шоколада она просто жить
не может. — Главное, не вздумай в Эстонию осмий вывозить.
— При чем тут осмий?
Оказывается, Саша видел в программе только собственный репортаж и
слышал только собственный текст.
— К вопросу о наших новостях и о том, как мы внимательны друг к другу,
— укоризненно сказала Лизавета. — Твоего Зотова арестовали!
— За что?..
— За контрабанду, — опередил Лизавету Савва. — Он, наверное, как с
тобой поговорил, так решил сбежать, и не пустой, а нашпигованный выгодным
товарцем.
— Зотов — контрабандист? — Саша Маневич от души расхохотался. — Все
что угодно, но не это.
— Я не сама про арест придумала — вот тассовка. — Лизавета протянула
ему листок с сообщением Интерфакса.
Действительно, скупым информационным языком там было написано о
блестяще проведенной операции по задержанию незаконного груза и преступника
с депутатским мандатом.
— Тут что-то не так... — Саша закусил губу. — Я не могу сообразить,
но депутат...
— Действительно, как его задержали, если у него депутатский иммунитет,
неприкосновенность? — встрепенулся Савва. — Я как-то сразу не сообразил!
— Может, когда их хватают с поличным, неприкосновенность не действует?
— Или на его арест получили специальное разрешение?
— Заранее? — засомневалась Лизавета. — Маловероятно. И вообще, они в
Думе своих не сдают, кодекс чести. Поэтому Думу и называют самой надежной
крышей в России.
Саша Маневич крутил в пальцах бокал и, казалось, не прислушивался к
спору товарищей.
— Подозрительная история. В то, что он бросился в бега, верю сразу и
безоговорочно. А насчет контрабанды... Он же, когда я его видел, от
собственной тени шарахался. Озирался так, будто за ним гонятся представители
всех спецслужб мира. И в такой ситуации везти контрабанду... Нет! Его
подставили, этот осмий ему подкинули! Вообще, у меня странное чувство --
будто кто-то обрубает концы. — Саша вскочил и принялся вышагивать по
кабинету. Он всегда ходил слегка косолапя и размахивая руками, а сейчас от
волнения и вовсе стал похожим на озабоченного бурого медвежонка --
плотненький, угрюмый, озабоченный. — Смотрите. Помощник депутата Поливанова
умирает от инсульта, причем, как мне сказал врач в ЦКБ, картина инсульта --
классическая...
— Атония, арефлексия, плавающие зрачки, — подхватила Лизавета. — Нам
врач сказал то же самое, когда мы о Леночке расспрашивали...
— Вот и я об этом. Умирает, сказав про школу двойников...
— А Леночку пригласили куда-то поработать, когда выяснилось, что она
умеет делать портретный грим...
— И тоже инсульт. А приятель Поливанова Зотов сначала дает интервью, в
котором предполагает, что помощник этот умер не своей смертью, а потом
страшно пугается и уже ни про свое интервью, ни про что другое слышать не
может и не хочет. Он был на самом деле напуган до полусмерти. Я-то видел!
— И этот напуганный до полусмерти человек вдруг ввязывается в
контрабанду и попадает в тюрьму. Бред, конечно, — вздохнула Лизавета.
Все помолчали. Потом Савва, самый из них нетерпеливый, несмотря на
внешнюю солидность и серьезность, произнес:
— Надо что-то делать. Может, мне в Новгород съездить? К этому
Поливанову?
— Я, как из Москвы приехал, сразу позвонил коллегам в новгородскую
компанию "Вече". В Новгороде Поливанов не появлялся. А в те дни, когда его
секретарь вежливо посылала всех интересующихся к месту избрания думца
Поливанова, тот и не думал общаться с избирателями... В Москве он тоже не
появился. По крайней мере, официально!
— Тогда надо снова поговорить с этим продюсером Новоситцева. Как там
его фамилия? Целуев? Спросить, зачем нанимал Леночку, зачем ему понадобился
портретный грим... для каких таких двойников... А то у нас вокруг этой школы
двойников слишком много покойников, арестованных и запуганных!
Не успел Савва договорить, как Лизавета ойкнула и опрометью кинулась к
своему столу. Судорожно выдвинула верхний ящик и принялась выкидывать оттуда
записные книжки и визитницы.
У каждого журналиста накапливается невиданное и неслыханное количество
телефонов и визитных карточек. Причем, как правило, на них зафиксированы
телефоны и адреса совершенно незнакомых людей. Не то чтобы совсем
незнакомых, а посторонних. Кого-то когда-то снимал или интервьюировал, с
кем-то встретился на митинге, с кем-то разговорился на заседании
правительства, кого-то узнал в ходе забастовки. Журналистика — это прежде
всего общение, причем общение чаще всего с незнакомыми людьми.
Многие журналисты легко теряются в этих адресно-телефонных Кордильерах.
Есть, разумеется, педанты, еженедельно или ежемесячно проводящие строгую
ревизию, у них каждое имя и каждый номер телефона тщательно пронумерованы и
классифицированы. А есть безалаберные особы, которые хранят все или почти
все. Кто-то — от лени, кто-то — на всякий случай. Лизавета была из их
числа. Она иногда бралась за разбор телефонного архива и тут же бросала это
занятие, поскольку никак не могла решить, какую визитку можно отправить в
мусорную корзину, а какую лучше приберечь. Ей казалось, что, выбросив адрес,
она обидит кого-то, кто рассчитывал на нее, на ее журналистское внимание.
Конечно, у нее имелось нечто вроде личной записной книжки, в которой
были собраны координаты родственников, друзей и приятелей. Остальные же
телефоны копились в левом верхнем ящике рабочего стола. И именно эти завалы
она принялась разбирать.
Карточки летели во все стороны, шуршали страницы блокнотов. Молодые
люди с любопытством наблюдали за столь странным рвением. Лизавета же
приговаривала:
— Надо же быть такой идиоткой! Нет, дурой! Надо же быть такой
кретинкой, набитой и надутой!
— Нет, не надо, — попытался остановить ее Саша Маневич. — Лучше
скажи, что ты ищешь.
— Телефон главного конкурента Целуева. Мне его дала наша социологиня.
И вот — либо я его потеряла, либо он дома остался... Боже! Идиотка, ведь
все лежало на поверхности, он мне прямо сказал про учителя по сценодвижению,
а я ушами хлопала, как бассет-недоросток! И что теперь делать?
— Позвони домой. — Саша Маневич умел быть рассудительным.
— Думаешь, в ее бумажках бабушка разберется?
— Бабушка в Москве, — машинально ответила Лизавета. Ее строгая
бабушка разрывалась между любимой дочкой, переехавшей в столицу к новому
мужу, и любимой внучкой.
— Тогда лучше сразу звонить Людмиле. У меня где-то был ее телефон. --
Савва достал свою пухлую записную книжку и вскоре продиктовал Лизавете
номер. Она тут же начала щелкать кнопками.
— Алло, добрый вечер, Людмилу Андреевну будьте добры... Добрый вечер и
извините за поздний звонок. Просто я потеряла телефон вашего однокурсника,
Игоря Кокошкина... Что... В больнице?... Какой ужас... Нет, конечно, не
знаю... А где? Спасибо, и еще раз извините за беспокойство.
— Что, инсульт? — спросил Савва, едва девушка повесила трубку.
— Не юродствуй. Его кто-то избил до полусмерти. Сотрясение мозга,
изуродовано лицо, поврежден глаз, он в Георгиевской больнице.
— А кто? Что?
— Неизвестно. — Лизавета посмотрела на пригорюнившегося Маневича. --
Меня Людмила спросила, не знаю ли я, кто мог на него напасть... Я не знаю...
Хотя...
— А что ты хотела у него узнать? Из-за чего весь сыр-бор?
— Когда мы беседовали, он рассказал о странных "темных" заказах этого
Целуева. Мол, приглашает специалистов, неизвестно зачем, неизвестно для
кого. В частности, хозяин фирмы "Перигор" рассказал, что знает какую-то
тетку, преподавателя сценодвижения — ее обычно нанимают для того, чтобы
научить будущего политического деятеля не сморкаться в рукав и грациозно
скользить по паркету, — так вот, господин Целуев пригласил ее для очень
странной работы: тетке показали видеозапись, где неизвестный ей человек
ходит, сидит, говорит, и спросили, может ли она научить другого человека
двигаться так же, как этот.
— И что...
— Вроде научила... — Лизавета помолчала. — Просто мы стали говорить
про двойников, про портретный грим, а ведь эту сценодвиженку тоже приглашали
на своего рода портретный грим! Ведь похожие черты лица — это еще не
портрет, мы часто опознаем людей по походке, по манере держать ручку,
садиться в автомобиль. Это немаловажные элементы "копии". Вот если бы
отыскать ту тетку...
— И как ее зовут?
— В том-то и дело, что я тогда на этот рассказ Кокошкина и внимания не
обратила... Даже не спросила ничего... А теперь...
— А теперь он в больнице, с сотрясением мозга. К нему хоть пускают?
Лизавета кивнула.
— Хорошо, тогда ты сходишь к нему, можешь даже завтра, — решительно
произнес Саша. — Я — понятное дело — опять направлюсь к Целуеву. Благо
дорогу знаю...
— А я? — надулся Савва.
— А ты пока возись со своими телохранителями. Можешь с Лизаветой в
больницу... Не нравится мне этот мор. То инсульты, то аресты, теперь вот
побои...
Они в тишине допили шампанское и стали собираться по домам. Куда-то
улетучился победный хмель. Не было упоения в том бою, в который они
ввязались.
ЗВОНОК НА ПЕРЕМЕНУ
На следующее утро Лизавета вместе с Саввой навестила израненного Игоря
Кокошкина. Психолог вел себя очень странно — все смеялся, шутил. Правда,
комментировать инцидент отказался. Зато весело рассказал, как два дня назад
неизвестные бандюганы подкараулили его в подъезде его же собственного дома.
— И как только код разузнали, черти! — едва шевеля губами, шутил
психолог. — Разведчики!
— Кодовые замки неэффективны, да и соседи могут впустить кого угодно!
— мрачно отозвался Савва. Ему категорически не нравился владелец компании
"Перигор", причем неизвестно почему. Может быть, из-за того, что тот общался
исключительно с Лизаветой, а на искусно составленные вопросы репортера
Савельева не обращал внимания.
— Наши не впустят. Солидные люди, ведут себя с опаской! Так что эти
пробрались без посторонней помощи. И знатно меня отметелили. — Кокошкин
осторожно дотронулся целой, незагипсованной левой рукой до забинтованного
лба.
— А с чем это нападение может быть связано?
— Бог весть... — Избитый и не глянул в Саввину сторону. — Но я не
ожидал вас увидеть. Приятно удивлен, приятно.
— Кто же вас так? — продолжал настаивать Савва.
— Не знаю и, не поверите, даже узнавать нет никакого желания, --
Кокошкин приложил левую руку к сердцу.
Лизавета была удивлена — здоровый и целый имиджмейкер походил на
печального Пьеро, а больной и несчастный веселился, как расшалившийся
Буратино. Его веселье словно освещало больничную палату, играло солнечными
зайчиками на белых стенах. Хозяин фирмы "Перигор" лежал в отдельной палате,
вполне, по нынешним временам, комфортабельной — высокая хирургическая
кровать, стойка для капельниц, раковина, столик с лекарствами, еще один --
для цветов и гостинцев. Напротив кровати два кресла, для посетителей.
Видимо, больше двух посетителей к раненому психологу не пускали.
— Я хотела спросить...
— Вот вы и испортили мне все удовольствие. Я-то думал, что вы просто
навестили страждущего, уже и друзьям собирался хвастаться, что меня у одра
болезни посещают звезды экрана, а вы...
— А мы можем вступить в сговор... — улыбнулась Лизавета. — Вы
ответите на мои вопросы, но об этом мы никому не скажем, а потому вы имеете
право говорить, что я приходила без задней мысли!
Кокошкин с видимым усилием повернулся на бок.
— Я должен был догадаться, что посещение больных — не ваше амплуа.
Что ж, чем могу — помогу!
— Не беспокойтесь, ничего сверхординарного. Всего одно имя — как
зовут эту учительницу хороших манер...
— Все-таки догадались...
— О чем? Просто я решила спросить...
— Догадались, чем все же занимается мой друг Целуев. — Психолог
облизал разбитые губы. Потом приподнялся и попробовал вскарабкаться повыше,
но застонал и опустился на подушку.
— Вам помочь? — бросилась к нему Лизавета. — Давайте я поправлю
подушку!
— Ох, спасибо! Здесь вполне квалифицированные и миловидные сестры,
однако ваши лилейные ручки...
Лизаветины красивые, но тренированные руки (тут и теннис, и работа на
пишущей машинке, и хозяйство) можно было назвать лилейными только в шутку.
Она поправила сбившуюся подушку и вернулась в кресло.
— Раз шутите, значит, вы не так уж плохи. А Людмила кудахтала — "при
смерти, при смерти".
— Иногда полезно подлечиться, — опять улыбнулся Кокошкин. — Ну что,
вам нужна фамилия преподавателя сценодвижения? Хотите выяснить, кого она
обучала? А, журналисты-расследователи?
— Возможно, — посуровела Лизавета. Веселье психолога вдруг показалось
искусственным, будто он нанюхался какой-то дряни и смеется натужно, по
обязанности.
— Тогда записывайте. Калерия Матвеевна Огуркова, Садовая, сто двадцать
шесть, квартира восемь. Телефон отсутствует. Дерзайте! Она почти всегда
дома, даже в магазины не выходит. Уроков у нее сейчас нет, насколько я
знаю... Вперед, дерзайте!
— Мы подумаем. — Лизавете все меньше нравился глумливый тон
психолога. — Желаю вам скорейшего выздоровления.
— Сердечно благодарю, давайте я буду всем говорить, что вы мне не
яблочки принесли, а пластырь никотинел.
— Это еще зачем? — ошалело переспросила Лизавета, тут же забыв о
неподобающем поведении больного.
— Курить страсть хочется, а мне не разрешают. Я слышал, пластырь может
утолить никотиновый голод.
— Хорошо, договорились!
— Удачи вам! — С этим напутствием журналисты удалились.
Отыскать квартиру Калерии Матвеевны Огурковой было непросто. Огромный
дом на Садовой представлял собой лабиринт дворов и лестниц, утративших какие
бы то ни было опознавательные знаки не то в ходе приватизации, не то во
время капитального ремонта без выселения жильцов, вошедшего в моду в конце
восьмидесятых.
Савва и Лизавета терпеливо бродили по темным лестницам и внимательно
всматривались в цифры на дверях — другого способа отыскать восьмую квартиру
не было. Терпение репортеров, закаленное на долгих пресс-конференциях,
многим показалось бы безграничным. Только однажды Савва, наступивший на
экскременты, оставленные, вероятно, лицом без определенного места
жительства, тихим словом помянул местную власть, которая должна не только
бороться за избрание и переизбрание, но и следить за мелочами вроде наличия
бомжей и отсутствия лампочек в домах, принадлежащих муниципалитету.
И вот — эврика! Они оказались перед рыжей, многократно окрашенной
дверью: на косяке — цепочка кнопок, возле одной из них металлическая
пластина, долженствующая, судя по рулончикам на краях, изображать
пергаментный свиток, на пластинке высокими псевдоготическими буквами
выгравировано: "Профессор Театрального Института К. М. Огурков".
— Буква "А" куда-то потерялась... — многозначительно произнес Савва
и, посмотрев на запыхавшуюся Лизавету, нажал на кнопку звонка.
Ждать пришлось довольно долго. Он уже собрался позвонить еще раз --
мало ли как там со слухом у почтенной преподавательницы, — но не успел. За
дверью прошелестели шаги, вовсе не старческие, и ломкий, с басовитыми
нотками голос задал классический вопрос:
— Кто там?
— Добрый день, — отозвалась Лизавета и сразу взяла Савву за руку,
призывая к молчанию. Он и сам сообразил, что, учитывая напряженную
криминогенную ситуацию, разумнее вести переговоры женским голосом. — Мы
журналисты с Петербургского телевидения, мы хотели бы поговорить с Калерией
Матвеевной.
Лизавета была готова к долгим уговорам и объяснениям, но лязгнул
тяжелый замок, и дверь немедленно распахнулась — никаких цепочек, крюков,
капканов, полная открытость и доверчивость. И совершенно неожиданное
приветствие:
— Проходите, проходите, Елизавета, не знаю, как ваше отчество,
здравствуйте.
Обалдевшие Савва и Лизавета, даже не разглядев толком хозяйку, вошли в
полутемный коридор.
— Прямо, прямо, — пригласила их Калерия Матвеевна, — идите за мной,
и осторожно, тут у нас нагромождения.
Словечко "нагромождения" она произнесла с неповторимой интонацией
человека, выросшего в просторных апартаментах и знавшего, что такое мамина
спальня, что такое буфетная, кабинет отца и девичья, в которой живут
горничная и кухарка. Лизавете эти интонации были знакомы — временами ее
родная бабушка, ученица, но не выпускница Смольного, говорила точно так же,
чуть нараспев: "У нас в имении..."
— Вот моя комната. — Калерия Матвеевна распахнула двери, и они
оказались в просторной, старомодной комнате.
Старомодной комната выглядела не из-за старинной мебели. Антиквариат
сейчас в моде, и за павловскими стульями и александровскими ломберными
столиками охотятся толстосумы. Мебель была расставлена на особый манер, стол
— обязательно в центре, вокруг него толпятся стулья и кресла с высокими
спинками. В стороне горка, в другом углу высоченное трюмо с двумя тумбами по
бокам. Напротив широкого окна — диван с резными подлокотниками и ножками,
обитый узорчатой тафтой. Так выглядят комнаты, в которых живут люди,
привыкшие к простору и комфорту.
— Раздевайтесь и располагайтесь, — гостеприимно улыбнулась Калерия
Матвеевна, — я полагаю, от чая никто не откажется?
Гости кивнули. Калерия Матвеевна включила электросамовар, стоящий на
приставном столике у дальнего края овального обеденного стола, постелила
поверх бордовой скатерти из тяжелого плюша клетчатые салфетки, достала из
горки нарядные, все в красно-золотых маках чашки (Лизавета ни секунды не
сомневалась, что на донышке каждого блюдца и каждой чашечки есть клеймо
фабрики Попова), разложила серебряные ложечки, поставила сухарницу с
печеньем — печенье, правда, обыкновенное, польское ванильное, --
конфетницу, сахарницу, тарелочку с тончайшими ломтиками лимона.
— Варенье мы уже, к сожалению, съели. Буквально на прошлой неделе
отправила племяннице последнюю баночку вишневого, — словно извиняясь,
сказала Калерия Матвеевна. — Да. Я так рада, так рада видеть вас,
Елизавета...
— ...Алексеевна, только можно без отчества, я почему-то не привыкла,
— откликнулась Лизавета.
— Да, это мы, педагоги, с младых ногтей привыкаем к обращению по
имени-отчеству, — вздохнула Калерия Матвеевна.
Савва, еще не пришедший в себя после странного узнавания у входных
дверей, был совсем раздавлен: вот оно, крыло птицы славы, — звонишь в дверь
совершенно незнакомому человеку, он тут же тебя впускает да еще и очень рад
видеть! Савва внимательно посмотрел на хозяйку дома, Калерия Матвеевна была
похожа прежде всего на деву, а уж потом на старую — свежее, румяное,
несмотря на морщины, лицо, яркие, живые серые глаза, чуть навыкате, полные
выразительные губы, аккуратные седые, вполне стародевические букольки
скреплены затейливым черепаховым гребнем. Вполне возможно, она побывала
замужем, но в представлении юного Саввы выглядела как старая дева: черней
черного длинная узкая юбка, белей белого блузка с кружевной мережкой и жабо,
подколотое брошью-камеей.
— Тогда я буду называть вас Елизаветой, — продолжала
преподавательница сценодвижения. — Я вас сразу по голосу узнала, такой
приметный голос, такой необычный и в то же время приятный тембр...
Угощайтесь, угощайтесь...
— Калерия Матвеевна, мы к вам по делу.
— Понимаю, что не просто чайку попить, — ответила хозяйка, — и все
же не забывайте, вот печенье, вот конфеты... — Она пододвинула сухарницу и
конфетницу поближе к гостям.
— Вы знаете психолога Кокошкина?
— Игорька? Конечно, очень милый молодой человек. Я с его бабушкой еще
была знакома. И Игорька с детства знаю. Потом даже помогала ему одну статью
для диссертации написать. — Калерия Матвеевна поправила гребень.
— Статью? Для диссертации? — Лизавета предполагала, что хозяйка в
свое время с блеском училась в театральной студии, потом сценическая
карьера, потом преподавание. Владелец же фирмы "Перигор" защищался по модной
специальности "политическая психология". Каким образом старая актриса могла
ему помочь?
— Он называл это "знаковые социальные движения". — Калерия Матвеевна
заметила недоумение в глазах гостьи и поторопилась пояснить: — Там
реверанс, книксен, поцелуй руки, рукопожатие...
"Ах, вот кто научил господина Кокошкина бесподобно, в манере юного
князя Юсупова, кланяться и прикладываться губами к дамским ручкам!" --
Лизавета вспомнила, как раскованно прощался психолог после первой встречи.
— Такие движения существуют и сейчас. Вы не замечали, что люди,
причастные к так называемой номенклатуре, совершенно по-особому говорят
"здравствуйте" и "до свиданья"? Что на глазок можно определить человека из
КГБ?! — Савва чуть не поперхнулся чаем и закашлялся.
Калерия Матвеевна смерила его холодным взглядом:
— Что вы так распереживались на этот счет?
— Нет, нет, ничего. — Савва поежился под взглядом старой дамы,
поправил галстук, одернул рукава рубашки.
— Вот об этом и была статья — о знаковых жестах. Да и потом он меня
приглашал — позаниматься с кем-либо. Сейчас в нашей академии платят гроши,
и я занимаюсь частной практикой. У меня регулярно группы девочек — будущие
дикторы телевидения, танцовщицы... — Калерия Матвеевна предпочла не
заметить непочтительную ухмылку Саввы, услышавшего про девушек-дикторов. --
С предпринимателем занималась...
— Вот об этих занятиях мы и хотели спросить. — Лизавета поспешила
вмешаться, заметив, что Савва готовит едкое замечание не то насчет девочек,
не то насчет предпринимателя. — Игорь Кокошкин говорил, что вас как-то
пригласил поработать его знакомый — Олег Целуев.
— Да, я знаю и этого молодого человека. — Калерия Матвеевна
воздержалась от всяческих характеристик, что было красноречивее любых слов.
— И там было какое-то необычное задание... — осторожно подсказала
преподавательнице Лизавета.
Та помолчала. Потом манерно сжала губы, бросила на Лизавету строгий
взгляд:
— Вам об этом Игорек рассказал?
— Да!
Калерия Матвеевна снова замолкла. И лишь после значительной паузы
решилась ответить:
— Ладно, вам ведь Игорек сам дал адрес... Вообще-то он просил никому
ни о чем не говорить. Но раз сам... Этот его знакомый мне не очень нравится,
скользкий он, как змей водяной, и липкий, как мухоловка, но работа... — Она
беспомощно пожала плечами — мол, не я создала сей несовершенный мир, в
котором пожилые, хорошо воспитанные дамы вынуждены общаться с липкими,
скользкими типами. — И в этот раз поручение было совсем непонятным, он
привел меня к каким-то людям, а уж те, в свою очередь, показали видеозаписи
и поинтересовались, могу ли я научить кого-нибудь двигаться так же, как те,
кого они сняли на пленку.
— А вы? — поторопил старушку Савва, ему казалась невыносимо медленной
ее манера говорить чисто, ясно, с паузами..
— В принципе, это возможно, все зависит от способностей учеников и от
того, какой степени сходства необходимо добиться. Так я и ответила.
— И что?
— Они показали мне учеников, вполне пластичные оказались ребята. Нет,
не ребята, конечно, уже взрослые мужчины, как и те, кому они хотели
подражать. Я с ними позанималась.
— А вы не знаете, на кого именно они хотели быть похожими?
— Вынуждена вас огорчить, я их не знаю. — Калерия Матвеевна ласково
посмотрела на Лизавету. — Кое-какие лица, правда, показались мне знакомыми,
но, знаете, как это бывает, эффект "дежа вю".
— А откуда знакомыми, вы не можете вспомнить?
— Зачем вы меня расспрашиваете? — элегантно всплеснула руками
преподавательница сценодвижения. — Ведь Игорек их, кажется, знает!
— Да что вы говорите! Каким же образом? — Савва язвительно посмотрел
на Лизавету, а потом на хозяйку дома.
Калерии Матвеевне этот взгляд явно не понравился, и она немедля
поставила зарвавшегося гостя на место при помощи вполне аристократического,
забытого в наши дни приема:
— Не понимаю вашей иронии, молодой человек! Вас, кажется, Савва зовут?
— Лизавета представила своего спутника, как только они вошли в комнату, и
ни капельки не сомневалась, что старая дама прекрасно помнит его имя и
фамилию.
— Калерия Матвеевна, а как Игорь Кокошкин может их знать, если он не
видел, кого вам показывали? Или вы приносили ему видеозаписи?
— Что вы! Они там и прикасаться к ним не разрешали! — Теперь гнев и
раздражение Калерии Матвеевны был направлен в более плодотворное для
журналистов русло — на невед
...Поділитися у соцмережах
