Жанр: Боевик
Уильям Фолкнер. Солдатская награда
...и деревцо у веранды неустанно трепеща
белогрудыми листьями, казалось кружением серебряной фаты, взметенной вверх,
фонтаном, застывшим навек: мраморной струей.
Он увидел эту черную женщину в саду, среди роз: вытянув губы, она
выпускала струйку дыма и, наклонившись, нюхала цветы, и он медленно подошел
к ней, с затаенной хитростью, мысленно сдирая ее прямое, черное,
невыразительное платье с прямой спины, с крепких спокойных бедер. Услышав
шорох гравия под его ногами, она обернулась через плечо, без всякого
удивления. На кончике сигареты в ее руке спокойно вилась струйка дыма, и
Джонс сказал:
— Пришел рыдать вместе с вами.
Она молча встретила его взгляд. Другая ее рука белела над плотной, как
мозаика, зеленью красных роз; ее спокойствие словно впитало все движение
вокруг нее, и даже струйка дыма из сигареты стала прямой, как карандаш,
растворяясь кончиком в пустоте.
— Я хочу сказать: вам не повезло, теряете своего нареченного, --
объяснил он.
Она подняла сигарету к губам, выдохнула дым. Он подвинулся ближе, и
плотная, дорогая материя его куртки, очевидно нечищенная и неглаженная с
самого дня покупки, обтянула жирные бедра, когда он сунул тяжелые руки в
карманы. Глаза у него были наглые, ленивые и прозрачные, как у козла. У нее
создавалось впечатление, что под нахватанной ученостью скрыта затаенная
подлость: кошка, бродящая сама по себе.
— Кто ваши родители, мистер Джонс? — спросила она, помолчав.
— Я — младший брат всего человечества. Наверное, у меня в гербе — левая
полоса. Но вопреки моей воле, мое либидо чрезвычайно осложнено правилами
приличия.
— —то это значит? — удивилась она. — А какой же у вас герб?
— Сверток, завернутый в газеты, couchant и rampant на каменных
ступеньках. На поле noir и чертовски froid. Девиз: "Quand mangerais - je"
{Геральдическая терминология употреблена в шутливом, переносном смысле:
"Сверток", завернутый в газеты, лежащий и брыкающийся на каменных
ступеньках. На поле, черном и чертовски холодном. Девиз: "Когда же я буду
есть?"}.
— Вот как, вы — найденыш? — Она снова затянулась.
— Кажется, это так называется. Жаль, что мы - ровесники, не то вы сами
могли бы найти этот сверток, я бы вас не подвел!
— А кто меня подвел?
— Да, знаете, никогда наверняка не скажешь, насколько они выбыли из
жизни, эти самые солдаты. Думаешь: "Я его хорошо знаю", и вдруг он, черт его
дери, проявляет такой же идиотизм, как обыкновенный нормальный человек.
Она ловко сняла горящий кончик с сигареты; окурок описал белую дугу, а
уголек погас в песке, под ее ногой.
— Если это — намек на комплимент...
— Только дураки намекают на комплименты. Умные все говорят прямо, в
точку. Намеками можно критиковать — если только критикуемый находится вне
предела досягаемости.
— Мне кажется, что это несколько рискованная доктрина для человека --
простите за откровенность — не весьма боевого.
— Боевого?
— Ну, скажем, просто не драчуна. Не представляю себе, чтобы вы долго
могли сопротивляться в схватке, ну, например, с мистером Гиллигеном.
— Не хотите ли вы намекнуть, что избрали мистера Гиллигена своим...
м-м... защитником?
— Нет, пожалуй, это скорее намек, что я ожидаю от вас каких-то
комплиментов. Но при всем своем уме, вы как будто никаких навыков в
обращении с женщинами не приобрели.
Глаза Джонса, желтые и бездонные, рассеянно смотрели на ее губы.
— Например?
— Например, с мисс Сондерс, — оказала она ядовито. — Кажется, ее у вас
окончательно отбили?
— Мисс Сондерс? — повторил Джонс с деланным удивлением, восхищаясь тем,
как ловко она отвела разговор от их личных взаимоотношений. — Но, дорогая
моя, неужели вы можете себе представить, что в нее можно влюбиться? Эта
бесполая бестелесность... Но, конечно, для человека, фактически уже
мертвого, это безразлично, — добавил он. — Ему, вероятно, все равно, на ком
жениться и жениться ли вообще.
— Вот как? Но по вашему поведению в день моего приезда я поняла, что вы
в ней заинтересованы. Может быть, я ошиблась?
— А если и так? Значит, теперь мы с вами оба попали в один переплет, не
правда ли?
Она обламывала стебель розы, чувствуя, что он придвинулся совсем
близко. Не глядя на него, она сказала:
— Вы, кажется, успели забыть то, что я вам сказала? — (Он промолчал.) --
Да, у вас нет никаких навыков соблазнителя. Неужто вы не понимаете, что я
отлично вижу, куда вы клоните? Вы считаете, что нам с вами надо бы утешить
друг друга. Но это уж очень ребячливо, даже для вас. Мне приходилось
разыгрывать слишком много этих любовных шарад с бедными мальчиками, которых
я уважала, даже если я их и не любила. — Роза красным пятном легла на грудь
ее темного платья. — Можно мне дать вам совет? — продолжала она резко. — В
следующий раз, когда вы захотите кого-нибудь соблазнить, не теряйте времени
на слова, на разговоры. Женщины знают про слова во сто раз больше, чем
мужчины. И они знают, что слова, в сущности, ничего не значат.
Джонс опустил желтые глаза. И тут он повел себя, как женщина:
повернулся и стал уходить, не сказав ни слова. Но он увидел в конце сада
Эмми, развешивавшую белье на веревке. Миссис Пауэрс, глядя вслед его
крадущейся фигуре, сказала: "А-а!", потому что заметила Эмми, которая
развешивала выстиранное белье на веревке точными жестами маски из греческого
хора.
Она смотрела, как Джонс подходил к Эмми, как Эмми, услыхав его шаги,
остановилась, высоко подняв какую-то вещь, полуобернувшись через плечо. "Вот
скотина, — подумала миссис Пауэрс, не зная, идти ли на выручку к Эмми. — А
какая польза? Все равно он потом вернется. Неужели мне стать цербером для
Эмми?" Она отвернулась — и увидела Гиллигена. Подойдя к ней, он сразу
выпалил:
— —ерт бы подрал эту девчонку. Знаете, что я думаю? По-моему...
— Какую девчонку?
— Эту, как ее там, Сондерс, что ли. По-моему, она чего-то боится. Ведет
себя так, будто влипла в какую-то беду, и, чтобы выпутаться, решила поскорее
выйти замуж за нашего лейтенанта. Перепугана до черта. Бьется, как рыба на
песке.
— Почему вы ее так не любите, Джо? Не хотите, чтобы они поженились?
— Не в этом дело. Просто меня злит, когда она каждые двадцать минут
меняет решение. — Гиллиген протянул ей сигарету, она отказалась, и он сам
закурил. — Завидую, наверное, — сказал он, помолчав. — Вот лейтенант
женится, хоть ни ему, ни ей это вовсе не нужно, а вот та, кого я люблю,
никак не идет ко мне...
— —то такое, Джо? Разве вы женаты?
Он посмотрел ей в глаза.
— Перестаньте так говорить. Сами знаете, о чем я.
— О господи! Дважды за час! — Его взгляд был так строг, так серьезен,
что она сразу отвела глаза.
— —то вы сказали? — спросил он. Миссис Пауэрс сняла розу с груди,
воткнула ему в петличку.
— Джо, зачем эта скотина тут вертится?
— Кто? Какая скотина? — Он увидел, куда она смотрит. — Ах, этот
— Мне тоже. С удовольствием посмотрю, как вы его отделаете.
— Он к вам приставал? — быстро спросил Гиллиген.
Миссис Пауэрс прямо посмотрела на него.
— По-вашему, это возможно?
— Вы правы, — признался он. Потом посмотрел на Джонса, на Эмми. — И еще
вот что. Эта мамзель Сондерс и ему позволяет вертеться около нее. А мне не
нравятся все, кто с ним запанибрата.
— Не глупите, Джо. Просто она очень молода и еще мало чего понимает в
мужчинах
— Ну, если из вежливости называть это так, я, пожалуй, соглашусь. — Он
коснулся взглядом ее щеки, оттененной черным крылом волос. — Если бы вы дали
человеку понять, что выходите за него замуж, вы бы не швырялись им, как
мячиком.
Она смотрела вдаль, в глубь сада, и он повторил:
— Правда, Маргарет?
— Вы тоже глупый, Джо. Только вы хоть и глупый, но милый. — Она
встретилась с его настойчивым взглядом, и он сказал:
— Маргарет?
Она сразу положила свою ловкую, сильную руку на его рукав.
— Не надо, Джо. Пожалуйста!
Он рывком сунул руки в карманы и отвернулся. Они молча пошли рядом.
4
Весна легким ветерком обдувала бахромку волос, когда ректор, закинув
голову, протопал по террасе, как старый военный конь, думавший, что всем
войнам уже пришел конец и вдруг услыхавший звук трубы. Птицы на ветру
параболой носились над лужайкой, от дерева к дереву, и одно деревцо на углу,
перед домом, взметало кверху белогрудые листья, замирая в страстном порыве;
ректор в восторге остановился перед ним. Знакомая фигура мрачно шла по
дорожке от кухонной двери.
— С добрым утром, мистер Джонс, — прогремел ректор, и воробьи
шарахнулись с дикого винограда. Невыносимый экстаз охватил деревцо от этого
баса, листья трепеща рванулись к небу пленным серебряным потоком.
Джонс ответил: "Доброе утро", потирая руку с медлительной, тяжеловесной
злобой. Он поднялся по ступенькам, и ректор обдал его волной восторженной
благожелательности:
— Пришли поздравить нас с добрыми вестями, а? Отлично, мой милый,
отлично! Да, все наконец улажено. Входите же, входите!
Эмми воинственно влетела на веранду.
— Дядя Джо, — сказала она, косясь на Джонса сердитым горячим глазом.
Джонс, прижав к себе ушибленную руку, свирепо уставился на нее. "Ты мне
за это ответишь, черт тебя дери!"
— А? —то такое, Эмми?
— Мистер Сондерс у телефона: просит узнать, примете ли вы его сегодня
утром? — ("—то, получили? Так вам и надо, отучитесь приставать ко мне!")
— Да, да, мистер Сондерс должен зайти, обсудить все планы насчет
свадьбы, мистер Джонс.
— Понимаю, сэр. — ("Я тебе еще покажу!")
— —то ему передать? — ("Попробуйте, если сможете! Ничего-то у вас не
выходит, жирный вы червяк!")
— Непременно передай, что я и сам хотел зайти к нему. Да, да,
непременно. Да, мистер Джонс, нынче утром нас всех надо поздравить.
— Понимаю, сэр. — ("Ах ты, потаскушка!")
— Так и передай ему, Эмми.
— Хорошо. — ("Сказано было, что я с вами сделаю? Сказано вам было: не
приставайте? Вот и получили!")
— Да, Эмми, мистер Джонс с нами завтракает. Надо же отпраздновать,
мистер Джонс, не так ли?
— Без сомнения! Сегодня у нас у всех праздник! — ("Оттого я и бешусь!
Предупреждала меня, а я не обратил внимания. Прищемить мне руку дверью!
Провались ты к чертям!")
— Ладно. Пусть остается завтракать. — ("Сам провались ко всем чертям!")
Эмми стрельнула в него напоследок сердитым горячим взглядом и хлопнула на
прощание дверью.
Ректор расхаживал, тяжело топая, счастливый, как ребенок.
— Ах, мистер Джонс, быть молодым, как он, и что бы твоя жизнь во всем
зависела от колебаний, от сомнений таких прелестных ветрениц. Да, женщины,
женщины! Как очаровательно — никогда не знать, чего вам хочется! Это мы,
мужчины, всегда уверены в своих желаниях. А это скучно, скучно, мистер
Джонс. Может быть, за это мы их и любим, хотя с трудом выносим. Как вы
полагаете?
Джонс мрачно помолчал, поглаживая ушибленную руку, потом сказал:
— Право, не знаю. Но мне кажется, что вашему сыну необычайно повезло с
женщинами.
— Да? — спросил ректор с интересом. — В чем именно?
— Ну, ведь вы сами мне говорили, что он был когда-то связан с Эмми?
Теперь он уже не помнит Эмми. — ("—ерт бы ее подрал: прищемить мне руку
дверью!") — И будет связан с другой, хотя ему и смотреть на нее не придется.
—его же еще желать человеку?
Ректор посмотрел на него пристально и доброжелательно.
— В вас сохранились многие ребяческие черты, мистер Джонс.
— О чем вы говорите? — воинственно спросил Джонс, готовый защищаться.
К воротам подъехала машина и, высадив мистера Сондерса, покатила
дальше.
— Особенно одна черта: без надобности мелко грубить по поводу
совершенно незначительных вещей. Ага, — сказал он, обернувшись, — а вот и
мистер Сондерс. Извините, я пойду. Ступайте в сад — там, наверно, и миссис
Пауэрс, и мистер Гиллиген, — бросил он через плечо, идя навстречу гостю.
Джонс мстительно и злобно следил, как они пожимают друг другу руки. Они
не обратили на него никакого внимания, и он, -рассвирепев, вразвалку прошел
мимо них, ища свою трубку. Трубки нигде не было, и он тихо ругался, шаря по
всем карманам.
— Я и сам собирался зайти сегодня к вам. — Ректор ласково взял гостя
под локоть. — Входите, входите!
Мистер Сондерс покорно дал провести себя через веранду. Бормоча обычные
приветствия и ласково подталкивая гостя, ректор провел его под дверным
фонарем в полутемный холл, к себе в кабинет, не замечая смущенной
сдержанности гостя. Он пододвинул ему кресло и сам сел на свое привычное
место у стола.
— О, да ведь вы курите сигары! Помню, помню. Спички у вас под рукой.
Мистер Сондерс медленно перекатывал сигару в пальцах. Наконец решился и
закурил.
— —то ж, значит, молодежь без нас все решила, а? — проговорил ректор,
сжав в зубах черенок трубки. — Признаюсь, я этого очень хотел и, говоря
откровенно, ожидал. Правда, я не стал бы настаивать, зная состояние
Дональда. Но раз Сесили сама этого пожелала...
— Да, да, — нехотя согласился мистер Сондерс, но ректор ничего не
заметил.
— Насколько я знаю, вы все время были горячим поборником этого брака.
Миссис Пауэрс пересказала мне вашу с ней беседу.
— Да, это так.
— И знаете, что я вам скажу? По мне, этот брак будет для него лучше
всякого лекарства. Это не моя мысль, — торопливо разъяснил он. — Откровенно
говоря, я был настроен скептически, но миссис Пауэрс и Джо, мистер Гиллиген,
первыми выдвинули этот вопрос, а хирург из Атланты всех нас убедил. Он
уверил нас, что Сесили может сделать для него больше, чем кто-либо другой.
Он именно так и выразился, если я правильно помню. А теперь, раз она сама
так этого жаждет и раз вы с вашей супругой ее поддерживаете... Знаете, что я
вам скажу? — И он сердечно похлопал гостя по плечу. — Был бы я азартным
человеком, я бы пошел на какое угодно пари, что через год мальчик станет
неузнаваем!
Мистеру Сондерсу трудно было как следует раскурить сигару. Он резко
откусил кончик и, окутавшись облаком дыма, выпалил:
— Миссис Сондерс все еще сильно сомневается... — Он разогнал дым и
увидел, что крупное лицо ректора посерело, замерло. — Не то чтоб она
возражала, сами понимаете... — ("И почему она сама не пришла, чертова баба,
вместо того, чтоб меня посылать?")
Ректор с сожалением причмокнул:
— Это нехорошо, признаюсь, не ожидал.
— О, я уверен, что мы с вами ее убедим, особенно при поддержке Сесили!
— Он забыл свои собственные сомнения, забыл, что вообще не хотел выдавать
дочку замуж.
— Да, нехорошо, — безнадежно повторил ректор.
— Конечно, она не откажет в согласии, — сбивчиво врал мистер Сондерс. --
Вот только она не убеждена в разумности этого шага, особенно принимая во
внимание, что До... что Сесили, да, Сесили так молода, — вдруг нашелся он. --
Напротив, я поднял этот вопрос только для того, чтобы мы пришли к полному
взаимопониманию. Не считаете ли вы, что нам лучше всего выяснить фактическое
положение?
— Да, да. — Ректор никак не мог как следует набить трубку. Он положил
ее на стол, отодвинул подальше. Потом встал и тяжело зашагал по протертой
дорожке на ковре.
— Да, очень жаль, — сказал мистер Сондерс.
("Это Дональд, мой сын. Он умер".)
— Постойте, постойте! Все же не надо делать из мыши слона! — сказал
наконец ректор без особого убеждения. — Как вы сами сказали, девочка хочет
выйти замуж за Дональда, и я убежден, что мать не откажет ей в согласии.
Как, по-вашему? Может быть, нам вместе поговорить с ней? Может быть, она не
учитывает всех обстоятельств, того, что он... они так любят друг друга. Ведь
ваша супруга не видела Дональда после приезда, а вы сами знаете, как
распространяются всякие слухи... — ("Это Дональд, мой сын. Он умер".)
Ректор остановился, огромный, бесформенный в своей небрежной черной
одежде, умоляюще глядя на гостя. Мистер Сондерс встал, и ректор взял его под
руку — только бы он не убежал.
— Да, это самое лучшее. Мы вместе пойдем к ней и все обсудим как
следует, прежде чем принять окончательное решение. Да, да! — повторил
ректор, подстегивая слабеющую уверенность, стараясь убедить себя. — Значит,
сегодня же, к вечеру?
— Хорошо, к вечеру, — согласился мистер Сондерс.
— Да, это правильный путь. Я уверен, что она не все понимает. Вы тоже
считаете, что она не все полностью уяснила себе? — ("Это Дональд, мой сын.
Он умер".)
— Конечно, конечно, — в свою очередь согласился мистер Сондерс.
Джонс уже нашел трубку и, придерживая болевшую руку, набил и раскурил
ее.
Она только что встретила миссис Уорзингтон в магазине и обсудила с ней,
как консервировать сливы. Потом миссис Уорзингтон попрощалась и медленно
проковыляла к своей машине. Негр-шофер ловко и равнодушно подсадил ее и
захлопнул дверцу.
"А я куда здоровей, — радостно подумала миссис Берни, следя за
болезненной, подагрической походкой другой старухи. — Какая она ни на есть
богачка, при своей машине. — И от злорадства ей стало легче, даже кости не
так ныли, даже походка сделалась ровнее. — При всех при ейных денежках, --
подумала она. И тут увидела эту чужую женщину, что жила у ректора Мэтона,
ту, что приехала с ректорским сыном и с другим мужчиной. — Столько про нее
всякого говорят и, видать, правильно. Все думали — она-то за него и выйдет,
а мальчик возьми да брось ее из-за этой Сондерсовой девчонки, вертихвостки
этакой".
— Ну, как, — заговорила она со сдержанным любопытством, заглядывая в
бледное спокойное лицо высокой темноволосой женщины в неизменном темном
платье с безукоризненным белым воротничком и манжетками, — говорят, у вас в
доме скоро свадьба. Это для Дональда счастье. Небось влюблен в нее по уши?
— Да. Они ведь были обручены давно.
— Как же, знаю. Но никто не думал, что она станет дожидаться его, а не
то, чтобы пойти за такого больного, такого изрубцованного. У ней-то женихов
было хоть отбавляй.
— Люди часто ошибаются, — напомнила ей миссис Пауэрс. Но миссис Берни
настаивала на своем:
— Да, женишков хоть отбавляй. Да и Дональд, видно, не зевал? — хитро
спросила она.
— Не знаю. Видите ли, я с ним знакома совсем недавно.
— Вон оно как! А мы-то думали, что вы с ним — старые дружки.
Миссис Пауэрс посмотрела на ее приземистую аккуратную фигурку в плотном
черном платье и ничего не ответила.
Миссис Берни вздохнула:
— Да, брак — дело благое. Вот мой мальчик, так и не женился. Может,
сейчас он и был бы женат: девушки по нем с ума сходили, да только он ушел на
войну совсем мальчишкой. — Жадное, назойливое любопытство вдруг покинуло ее.
— Слыхали про моего сына? — с тоской спросила она.
— Да, мне про него говорили. Доктор Мэгон рассказывал. Говорят, он был
храбрым солдатом?
— Ну как же! Да вот не уберегли его, столько вокруг народу толкалось, а
его все равно убили. Могли бы хоть отнести его куда, в какой-нибудь дом, что
ли, может, там женщины какие спасли бы его. Другие небось вернулись
здоровехоньки, знай, хвастают, пыжатся. Небось, их, офицеришек этих и не
задело! — Она обвела выцветшими голубоватыми глазами притихшую площадь.
Потом спросила: — А вы никого из близких на войне не потеряли?
— Нет, — тихо ответила миссис Пауэрс.
— Так я и думала, — сердито сказала старуха. — И непохоже: такая
складная, красивая. Да мало у кого такое горе. А мой был такой молодой,
такой храбрый... — Она завозилась с зонтиком. Потом бодро сказала: — —то ж,
хоть к Мэгону сын вернулся. Это же хорошо. Особенно теперь, когда он
женится. — В ней опять проснулось нехорошее любопытство: — А он сам как,
годится?
— Годится?
— Да, для женитьбы. Он не того... не совсем... Понимаете, мужчина не
имеет права навязываться, ежели он не совсем...
— До свидания! — коротко бросила миссис Пауэрс и пошла, а та осталась
стоять, приземистая, аккуратная, в своем чистеньком, не пропускающем воздух
черном платье, подняв бумажный зонтик, как знамя, упрямая и непоколебимая.
— Дура, сумасшедшая идиотка! Выходить за слепого, за нищего... Да он же
почти мертвец!
- Неправда! Неправда!
— А как же его еще назвать? Вчера у меня была тетушка Калли и Нельсон.
Она говорит: его белые люди совсем убили, до смерти.
— Мало ли что негры болтают. Наверно, ей не позволили беспокоить его,
вот она и говорит...
— Глупости! Тетушка Калли столько детей вынянчила, что и не сосчитать.
Раз она говорит, что он болен, — значит, он действительно болен.
— Мне все равно. Я выхожу за него замуж.
Миссис Сондерс шумно вздохнула, скрипнув корсетом. Сесили стояла перед
ней, раскрасневшаяся, упрямая.
— Слушай, детка. Если ты выйдешь за него — тыпогубишь себя, погубишь
все свои возможности, свою молодость, красоту, откажешься от всех, кому ты
так нравишься: от прекрасных партий, отличных женихов.
— Мне все равно, — упрямо повторила Сесили.
— Подумай хорошенько. Ты можешь выйти за кого угодно. Столько будет
радости: венчаться в Атланте, роскошная свадьба, все твои знакомые будут
шаферами, подружками, чудные платья, свадебная поездка... И вдруг так себя
погубить! И это после того, что мы с отцом для тебя сделали.
— Мне все равно. Я выйду за него замуж.
— Но почему? Неужели ты его любишь?
— Да, да!
— Даже с этим шрамом?
Сесили побелела, уставившись на мать. Глаза у нее потемнели, она
медленно подняла руку. Миссис Сондерс взяла ее за руку, насильно притянула к
себе на колени. Сесили пыталась сопротивляться, но мать обняла ее, прижала
головой к своему плечу, нежно погладила по голове.
— Прости меня, крошка. Я не хотела... Расскажи мне сама: что же
произошло?
"Нет, это нечестно с маминой стороны", — подумала Сесили с гневом, но
поведение матери ее обезоруживало: она чувствовала, что сейчас расплачется.
А тогда все пропало.
— Пусти меня! — сказала она, вырываясь, ненавидя эти материнские
уловки.
— Тише, тише! Успокойся, расскажи мне, в чем дело. Есть же у тебя
какая-то причина.
Она перестала сопротивляться и лежала, совершенно обессилев.
— Нет. Просто хочу за него замуж. Пусти меня, мама, ну, пожалуйста.
— Сесили, может быть, отец вбил тебе это в голову?
Она покачала головой, и мать повернула ее лицом к себе.
— Посмотри на меня! — Они смотрели в глаза друг другу, и миссис Сондерс
повторила: — Объясни же мне: что за причина?
— Не могу!
— То есть не хочешь?
— Ничего не могу тебе сказать! — Сесили вдруг соскользнула с колен
матери, но миссис Сондерс, не выпуская ее, прижала к своим коленям. — Не
скажу! — крикнула Сесили, вырываясь. Мать прижала ее еще крепче. — Пусти,
мне больно!
— Скажи мне все!
Сесили вырвалась из ее рук, встала.
— Ничего не могу сказать. Просто я должна выйти за него замуж.
— Должна? То есть как это — "должна"? — Она уставилась на дочку, и
постепенно ей стали вспоминаться старые слухи про Дональда, сплетни, которые
она позабыла. — Должна выйти за него замуж? Уж не хочешь ли ты сказать, что
ты... что моя собственная дочь — со слепым, с человеком без гроша, с
нищим...
Сесили в ужасе смотрела на мать, лицо ее вспыхнуло.
— Ты... Ты смела подумать... ты мне говоришь... Нет, ты мне не мать,
ты... ты чужая! — И вдруг она расплакалась, громко, как ребенок, открыв рот,
даже не пряча лица. Она повернулась, побежала. — Не смей со мной
разговаривать! — крикнула она, задыхаясь, и с плачем помчалась наверх.
Хлопнула дверь. Миссис Сондерс осталась сидеть в раздумье, мерно
постукивая ногтем по зубам. —ерез некоторое время она встала и, подойдя к
телефону, вызвала номер мужа.
Весь город
— Интересно, что думает эта женщина, с которой он приехал, теперь,
когда он берет другую? Будь я дочкой Сондерсов — ни за что не вышла бы за
человека, который привез другую женщину чуть ли не ко мне в дом. А эта
приезжая, что же она теперь будет делать? Должно быть, уедет, найдет себе
еще кого-нибудь. Надеюсь, теперь она будет умнее, найдет себе здорового...
Странные дела там творятся, в этом доме. Да еще у священника. Правда, он из
епископальной церкви. Будь он не такой хороший человек...
Джордж Фарр
— Это неправда, Сесили, милая, любимая. Ты не можешь, не можешь. После
того, что было, — тело твое, распростертое, узкое, как ручей,
расступается...
Весь город
— Слышал я, будто сын Мэгона, ну, этот, инвалид, женится на дочке
Сондерсов. Жена меня уверяла, что никогда этого не будет, а я все время
говорил...
Миссис Берни
— Мужчины ничего не понимают. Смотрели бы за ним лучше. А теперь
говорят: нет, ему было неплохо...
Джордж Фарр
...Закладка в соц.сетях
