Жанр: Боевик
Уильям Фолкнер. Солдатская награда
...ерту, к черту... Какую злую шутку со мной сыграли". Она вспомнила
те ночи, когда они вдвоем пытались вычеркнуть завтрашний день из жизни. "Все
это злые шутки, - подумала она. - Хорошо, что я теперь знаю, на что
истратить пенсию за него... Интересно, что сказал бы об этом он, Дик, если
только он все видит, если ему теперь все равно".
Она вытянулась, повернулась, крутое плечо выступило из-под одеяла,
резко обрисовалось все тело: лежа так, она вглядывалась в комнату, как в
туннель, следя за смутными силуэтами мебели, чувствуя, как сквозь
самодовольные, самоуверенные гладкие стены проникают весенние шумы. Колодец
двора наполнен предчувствием апреля, снова пришедшего в мир. Ворвался без
оглядки, как сумасшедший, в этот мир, забывший весну. На белой двери,
соединявшей комнаты, робко проступила филенка и застыла немой и светлой
линией. Повинуясь безотчетному порыву, женщина встала и надела халат.
Дверь бесшумно подалась под ее рукой. И в этой комнате, как и у нее,
смутно виднелись какие-то вещи. Она услышала дыхание Мэгона и нащупала
выключатель на стене. Он спал, запрокинув изуродованный лоб, и свет, резко и
прямо упавший на веки, не разбудил его. И вдруг она чутьем поняла, что с ним
произошло, почему его движения так неуверенны, так беспомощны.
"Да он же слепнет!" - подумала она, склонившись к нему. Он спал.
За дверью послышался шум. Она быстро выпрямилась, и шум прекратился.
Ключ никак не попадал в замок, но потом дверь отворилась и вошел Гиллиген,
держа на весу курсанта Лоу, совершенно пьяного, с остекленевшим взглядом.
Гиллиген поставил своего шатающегося спутника на ноги и сказал:
- Добрый день, мэм!
Лоу что-то пробормотал, пуская пузыри, и Гиллиген продолжал:
- Вот он, одинокий моряк, вот кого я подобрал! Плыви, мой гордый,
одинокий! - воззвал он к своему бесчувственному, безвольному грузу. Но
курсант Лоу только пробормотал что-то невнятное. Глаза у него походили на
устриц. - —его? - переспросил Гиллиген. - Ну, будь мужчиной! Поговори с этой
милой леди!
Курсант Лоу снова издал нечленораздельный звук, и она шепнула:
- Тсс! Не шумите!
- —то? - удивленно сказал Гиллиген. - Лейтенант спит? Зачем спать в
такую рань?
С неистребимым оптимизмом Лоу снова попытался что-то пробормотать, и
Гиллиген сочувственно повторил:
- А-а, вот что тебе нужно! Так бы и говорил, откровенно, по-мужски. Он
почему-то хочет спать! - объяснил он миссис Пауэрс.
- Правильно, так и надо! - сказала она. Гиллиген, с пьяной
заботливостью, подвел Лоу ко второй постели и с преувеличенной
осторожностью, свойственной пьяным, уложил его. Тот свернулся в клубок,
вздохнул и повернулся к ним спиной, но Гиллиген стянул с него башмаки и
обмотки, и, осторожно подымая каждый башмак, обеими руками поставил их на
стол. Она стояла, прислонясь к изножью кровати Мэгона, опираясь длинным
бедром о жесткую спинку кровати, пока Гиллиген раздевал Лоу.
Наконец Лоу, освободившись от обуви, со вздохом повернулся к стенке.
- Вы очень пьяны, Джо?
- Нет, не очень, мэм. А что случилось? Лейтенанту надо помочь?
Но Мэгон спал. Мгновенно уснул и курсант Лоу.
- Мне надо поговорить с вами, Джо. О нем, - торопливо добавила она,
встретив его удивленный взгляд. - Можете выслушать сейчас, а если вам лучше
лечь спать - тогда утром поговорим.
Гиллиген, стараясь сосредоточить взгляд в одной точке, ответил:
- Да нет, сейчас самое подходящее время. Никогда не отказываю леди.
Она вдруг решительно сказала:
- Хорошо, идем в мою комнату.
- Пожалуйста, дайте только взять бутылку - и я к вашим услугам.
Пока он искал бутылку, она вернулась к себе в номер, и когда он вошел,
она уже сидела в кровати, закутавшись в одеяло и обхватив руками колени.
Гиллиген пододвинул себе стул.
- Джо, вы знаете, что он слепнет? - резко и отрывисто сказала она.
Ее лицо расплывалось у него перед глазами, но потом опять стало лицом,
и, стараясь удержать его в фокусе, он сказал:
- Я больше того знаю. Он умирает.
- Умирает?
- Да, мэм. У него на лице смерть написана, это же ясно видно. О, черт
бы ее побрал, эту жизнь! - вдруг крикнул он.
- Тес! - прошептала она.
- Верно, совсем забыл, - быстро проговорил он. Она крепче обхватила
колени, закрытые одеялом, все тело у нее затекло, она переменила позу,
чувствуя спиной деревянную спинку кровати, думая, почему тут кровати не
железные, думая, почему все так, зачем железные кровати, зачем вдруг сама
берешь какого-то человека, впускаешь в свою жизнь, зачем этот человек умирает,
зачем берешь других...
"Неужели я тоже буду так умирать - беспокойно, бессмысленно? Отчего это я
ничего не чувствую, как другие, - от природы ли я такая холодная, или уже
все внутренние силы разменяла на медяки, растратила? Дик, Дик. Какая
безобразная смерть".
Гиллиген неустойчиво сидел на стуле, с трудом сосредоточив взгляд в
одной точке, чувствуя, что глаза его не слушаются, скользят, как выпущенные
из скорлупы сырые яйца. Свет расплывается кругами, кольцами; она с двумя
лицами, сидит на двух кроватях, обхватив коленки четырьмя руками... Отчего
это человек не может быть очень счастлив или очень несчастен? Получается
какая-то бледная смесь... Вроде пива, когда тебе-то надо глотнуть виски или
вроде воды.
Она шевельнулась, крепче закуталась в одеяло. Весна в колодце двора,
весенние шумы, но в номере от парового отопления еще несло умирающей зимой.
- Давайте выпьем, Джо.
Он встал, осторожно, ломко, и, двигаясь с напряженной четкостью, принес
графин и стаканы. Она пододвинула поближе маленький столик, и Гиллиген
приготовил питье. Выпив, она поставила стакан. Он дал ей закурить.
- Гнусная штука - жизнь, Джо.
- —то верно, то верно. И смерть - еще не самое страшное.
- Смерть?
- Я про него. Беда в том, что он-то помрет не вовремя.
- Не вовремя? Гиллиген выпил глоток.
- Я про него все узнал, понятно? Дома у него - девушка; их обручили
родные еще детьми, перед самой войной. А знаете, что она сделает, когда
увидит его лицо? - спросил он, уставясь на нее. Наконец-то оба ее лица
слились в одно, волосы стали черными. Рот - словно рана...
- Нет, нет, Джо, не может этого быть. - Она села. Одеяло соскользнуло с
ее плеч, она закуталась еще плотнее, пристально вглядываясь в него.
Усилием воли Гиллиген разорвал круг водимых предметов и сказал:
- Вы себя не уговаривайте. Видел я ее фотографию. И последнее письмо к
нему читал.
- Он сам вам показал? - спросила она сразу.
- Это все равно. Видел - и баста.
- Джо! Неужели вы рылись в его вещах?
- А, черт! Мы же хотим ему помочь, и я и вы, мэм! Ну, ладно, сделал то,
что по светским заповедям не положено, но сами знаете, ведь я могу ему
помочь, черт меня дери, только не надо на себя запреты накладывать. А если я
вижу, что так надо, так мне никакие запреты не помеха.
Она смотрела на него, и он заторопился:
- Понимаете, мы с вами знаем, как ему помочь, но если вам постоянно
будут стоять поперек дороги всякие правила - того джентльмену нельзя, этого
нельзя, - так вы ему ничем не поможете. Вам понятно?
- Но почему вы так уверены, что она от него откажется?
- Я же вам говорю, прочитал ее письмо: вся эта дурацкая чушь про
рыцарей воздуха, про романтику боя, - нет, про это даже слезливые толстухи
думать забывают, когда шумиха кончается и все эти мундиры и раненые не
только выходят из моды, но просто надоедают.
- Но откуда у вас такая уверенность? Ведь вы ее даже не видели.
- Видел, на фотографии: этакая хорошенькая вертушка, волосы пышные. Как
раз такая невеста, как ему полагается.
- Почем вы знаете, что все так и осталось? Может быть, она давно забыла
его. А он, наверно, ее и не помнит.
- Не в том дело. Если не помнит - хорошо. А вдруг он всех узнает, всех
своих родных. Тогда ему, вероятно, захочется поверить, что в его жизни еще
не все пошло кувырком.
Они помолчали, потом Гиллиген сказал:
- Мне бы с ним раньше познакомиться. Мне бы такого сына... - Он допил
остатки.
- Да сколько же вам лет, Джо?
- Тридцать два, мэм.
- Откуда вы так хорошо знаете нас, женщин? - спросила она глядя на него
с любопытством.
Он коротко ухмыльнулся.
- Не то что знаю, просто говорю - и все. Наверно, напрактиковался. Все
от разговоров. - В голосе слышалась едкая насмешка. - Столько болтаешь, что
рано или поздно скажешь верные слова. Вы-то не очень разговорчивая.
- Не очень, - согласилась она. Она вдруг повернулась, и одеяло сползло
совсем, открыв ее тонкую ночную рубашку, длинную линию бедра, поворот ноги,
голую ступню, когда она, подняв руки, укладывалась поудобнее.
Не двинувшись, Гиллиген сказал:
- Выходите за меня замуж, мэм!
Она снова быстро закуталась в одеяло, уже чувствуя легкое отвращение к
себе.
- Господь с вами, Джо. Разве вы не знаете, что я замужем?
- Знаю. И знаю, что мужа у вас нет. Мне только неизвестно, где он, куда
вы его девали, но сейчас-то вы без мужа.
- Слушайте, я скоро начну вас бояться: слишком много вы знаете. Но вы
правы: мой муж убит в прошлом году.
Гиллиген взглянул на нее, сказал:
- Не повезло.
И снова, ощутив смутную теплую грусть, она наклонилась, обхватив руками
колени.
- Да, не повезло. Вот именно, так оно и было, так и есть. Даже горе -
одно притворство. - Она подняла лицо, бледное лицо под черными волосами,
перерезанное шрамом рта. - Знаете, Джо, мне еще никто не сочувствовал так
искренне, как вы. Подите сюда.
Он пододвинулся к ней, она взяла его руку, приложила к своей щеке.
Потом отняла, тряхнула волосами.
- Вы - чудесный человек, Джо. Если бы я хотела выйти замуж, я бы
непременно вышла за вас. Простите мою глупую выходку, Джо.
- Выходку? - повторил Джо, глядя на ее черные волосы. Потом сказал
безразличным голосом: - А-а...
- Но мы еще не решили, что делать с этим несчастным мальчиком, -
деловито сказала она, кутаясь в одеяло. - А я об этом и хотела с вами
поговорить. Вам хочется спать?
- Ничуть, - сказал он. - И, наверно, никогда не
захочется.
- Мне тоже. - Она села поудобнее, опираясь головой о спинку кровати. -
Прилягте тут, давайте решать, как быть.
- Хорошо, - сказал Гиллиген. - Только лучше бы снять башмаки. Испачкаю
гостиничное одеяло.
- —ерт с ним, - сказала она. - Ложитесь сверху, с ногами.
Гиллиген прилег, закрывая ладонью глаза от света. Помолчав, она
сказала:
- Так что же с ним делать?
- Сначала надо доставить его домой, - сказал Гиллиген. - Завтра я дам
телеграмму его родным - старик у него священник, понимаете. Но беспокоит
меня эта его чертова девчонка. Надо бы дать ему помереть спокойно. Но что
делать - сам не знаю... Видите ли, я многое понимаю, - объяснил он, - но, в
конце концов, женщинам легче угадать, они правильнее решат, мне так не
додуматься.
- По-моему, никто больше вас для него не сделает. Я на вас надеюсь, как
на каменную гору.
Он отодвинулся, закрывая глаза от света.
- Не знаю. Пока что я пригожусь, а потом надо будет не только
соображать. Слушайте, а почему бы вам не поехать с нами, со мной и с
генералом?
- А я и собираюсь ехать, Джо. - Ее голос словно шел откуда-то из-под
его ладони. - По-моему, я с самого начала так и решила.
"Влюбилась в него". Вслух он сказал:
- Вот и хорошо. Я знал, что вы правильно поступите. А как ваши родные?
- Никак. Только вот, насчет денег...
- Денег?
- Конечно... Мало ли что ему понадобится. Ну, понимаете. Он может по
дороге заболеть.
- —ерт, да я выиграл в покер столько, что истратить не успел. Нет,
деньги найдутся. Это не проблема, - сказал он грубовато.
- Да, деньги найдутся. Я ведь получила пенсию за мужа.
Он молчал, защищая ладонью глаза от света. Его ноги в грубых башмаках
лежали на чистом покрывале. Она сидела, обняв колени, закутавшись в одеяло.
Помолчав, она спросила:
- Вы спите, Джо?
- Смешная штука жизнь, верно? - сказал он внезапно, не двигаясь.
- Смешная?
- Еще бы. Солдат помирает, оставляет вам деньги, а вы тратите эти
деньги, чтоб другой солдат мог помереть спокойно. Разве не смешно?
- Наверно, смешно. Все смешно. Смешно и страшно.
- Во всяком случае хорошо, что мы все решили, - сказал он после паузы.
- Он будет рад, что вы с нами поедете.
"Дик, милый, милый". "Мэгон спит, и этот шрам..." "Дик, мой дорогой".
Она чувствовала затылком жесткую доску изголовья, ощущала свои длинные
ноги в крепко сжатом кольце рук, обхвативших колени, видела самодовольную,
равнодушную, безличную комнату, похожую на отведенный ей мавзолей (сколько
же тревог, страстей, желаний похоронено тут?), высоко над миром радостей, и
горестей, и жажды жизни, над неприступными деревьями, занятыми только
материнством и весной. "Дик, Дик, мертвый, страшный Дик. Ты был когда-то
живым, молодым, страстным и злым, а потом ты умер. Дик, милый, милый. Эта
плоть, это тело, которое я любила и не любила, твое прекрасное, молодое,
злое тело, милый Дик, теперь оно кишит червями, как скисшее молоко. Дик,
милый".
Гиллиген Джозеф, бывший рядовой по призыву, демократ, пронумерованный,
как каторжник, спал рядом, и его башмаки (выданные ему бесплатно демократами
более высокого ранга, чем другие демократы) невинно и неловко лежали на
белом покрывале гостиничной кровати, безупречно чистом и безличном.
Она высунула руку из-под одеяла и одним движением погрузила комнату в
тьму. Потом свернулась под одеялом, подложив руку под голову. Гиллиген мирно
храпел, наполняя комнату домашними, успокоительными звуками.
"Дик, милый, какая безобразная смерть..."
В соседнем номере курсант Лоу стряхнул с себя кошмар, открыл глаза и
безразлично, с равнодушием самого вседержителя, уставился на лампы, горевшие
вокруг. —ерез некоторое время он ощутил свое тело, вспомнил, где он, и с
усилием повернул голову. На другой постели спал офицер с изуродованным
лицом. "Я - Джулиан Лоу. Я ем, перевариваю, усваиваю пищу; я летал. А этот
человек... Вот этот человек, спящий здесь, со своим шрамом... —ем мы
связаны? О Господи Боже мой!" Он чувствовал свое тело, свой желудок.
Подняв руку, он ощупал свой неповрежденный лоб. Никакого шрама. Рядом,
на стуле, лежала его фуражка, перерезанная белой полоской, а на столе -
фуражка того, с суконным верхом, с бронзовым гербом и буквами.
Во рту было горько, в желудке нехорошо.
- Быть бы таким, как он, - простонал Лоу, - только бы стать, как он.
Пусть забирает мое здоровое тело. Пусть берет его себе! А мне бы крылья на
груди, мне бы эти крылья; ради такого шрама я бы завтра пошел на смерть...
На стуле лежала куртка Мэгона, над левым нагрудным карманом крылья
расходились от герба, под короной - шли книзу в застывшем узорном изгибе:
символ мечты.
Стать, как он, с такими крыльями и с таким же шрамом! Курсант Лоу
повернулся к стене в страстном разочаровании, впившемся, как лиса в его
внутренности. Всхлипывая и мыча, курсант Лоу снова уснул, снова видел сны.
4
Ахиллес: Как готовиться к дальнему
полету, курсант?
Меркурий: Опростать пузырь и
наполнять бензобак, сэр.
Ахиллес: Выполняйте, курсант!
Старинная пьеса (ок. 19...? г.)
Проснувшись, курсант Лоу увидел утро и Гиллигена, одетого и выходившего
из соседней комнаты. Гиллиген взглянул на него.
- Как поживаете, ас?
Мэгон все спал, со шрамом на лбу. Куртка висела на стуле, над левым
карманом крылья шелковисто спускались книзу, над ленточкой. Алый, белый,
алый.
- О господи, - простонал Лоу.
Гиллиген, с уверенностью физически здорового человека, застыл,
приостановившись в четком движении.
- Вольно, солдат. Сейчас спущусь и велю подать завтрак. Побудь здесь,
пока лейтенант проснется, ладно?
Курсант Лоу ощутил горечь во рту и опять застонал. Гиллиген посмотрел
на него.
- Побудешь тут, ладно? Я сейчас вернусь. Дверь за ним закрылась, и Лоу,
подумав: "Мне бы воды", встал и неверными шагами добрался до графина в
другом конце комнаты. Графин. На что похоже - графин, дельфин, дофин. Вода
была вкусная, но, ставя графин на место, он вдруг почувствовал дурноту.
Наконец он добрался до кровати.
Он задремал, забыв о тошноте, и вдруг вспомнил и проснулся. Он
чувствовал, как тупо пухнет голова, потом увидал изножье кровати и, снова
подумав: "Выпить бы воды", поднял голову с подушки и увидел вторую такую же
кровать и мягкие очертания халата на неподвижно стоявшей у постели фигуре.
Склонившись над запрокинутым, изуродованным лицом Мэгона, она оказала Лоу:
- Не вставайте!
Лоу сказал: "Не буду", закрыл глаза и с горечью во рту увидел сквозь
покрасневшие веки ее длинную тонкую фигуру, открыл глаза и увидал только
контур бедра, сливавшийся с безличными складками платья. Еще усилие - и он
мог бы увидеть ее щиколотку. "А там ее ножка, - подумал он, но не смог даже
поднять голову и снова, закрыв глаза: - Сказать бы ей что-то такое, чтоб она
прижала губы к моим губам. О господи, - простонал он, чувствуя, что так
плохо еще никому не было, воображая, как она сказала бы ему: "Я тебя тоже
люблю". - Вот если бы у меня были крылья и шрам... К чертям офицеров, -
подумал он, засыпая. - К чертям "В.К." {Военный курсант}, вот что. Не желаю
быть каким-то паршивым "В.К.". Лучше быть сержантом. Лучше быть механиком.
Держись, курсант. Да, черт подери. А почему бы и нет? Война кончена. Рад.
Рад. О черт. У него крылья. У него шрам. Тот, последний раз..."
На миг он снова очутился в самолете, ощущая запах смазочного масла,
плоскости самолета медленно кренились, он чувствовал порыв ветра, ощущал
штурвал в руке, следя за горизонтом, ведя машину на горизонт, словно целясь
из револьвера ("А черт, мне-то что?"), видя, как нос машины подымается, пока
горизонт не скрылся, видя, как он снова выходит из-под опускающейся дуги
крыла и как вдруг машина резко стопорит и обезумевший мир вихрем начинает
кружиться вокруг него.
"Верно, тебе-то что?" - говорит голос, и, проснувшись, он видит рядом
Гиллигена со стаканом виски.
- Выпей-ка, генерал, - говорит Гиллиген и сует ему стакан под нос.
- О Господи, убери, слышишь, убери!
- Давай, давай, выпей, тебе лучше станет. Лейтенант уже давно на ногах
и миссис Пауэрс тоже. И с чего ты так напился, ас?
- О черт, откуда я знаю? - с тоской сказал Лоу, отворачивая голову. -
Оставь меня в покое.
Гиллиген настаивал:
- Давай, пей сейчас же.
Но курсант Лоу в сердцах крикнул:
- Оставь меня, сейчас пройдет!
- Ясно, пройдет, выпьешь - и пройдет. -г Не могу. Уходи.
- Надо. Ты что, хочешь, чтоб я тебе шею сломал? - добродушно спросил
Гиллиген, придвигая к нему лицо, доброе, беспощадное.
Лоу уклонялся от него, и Гиллиген, подсунув руку ему под спину, силой
приподнял его с кровати.
- Дай полежать! - умоляюще сказал Лоу.
- Хочешь тут навеки остаться? Нам уезжать надо. - Нельзя тут сидеть без
конца.
- Не могу я пить! - Все внутренности в нем свело судорогой до
головокружения. - Ради Бога, оставь меня!
- Слушай, ас, - сказал Гиллиген, подымая ему голову. - Раз надо -
значит, надо. Лучше выпей сам. Иначе я тебе силой вгоню в глотку, вместе со
стаканом. Ну, пей!
Он раздвинул ему губы стаканом, и Лоу выпил, одним глотком, боясь
поперхнуться. Но после глотка ему сразу стало хорошо. Он словно ожил.
Приятный пот прошиб его, и Гиллиген убрал пустой стакан. - Мэгон, одетый, но
без пояса, сидел у стола. Гиллиген исчез за дверью, и Лоу встал,
пошатываясь, но вполне отрезвев. Он выпил еще. В ванной зашумела вода, и Гиллиген, вернувшись в комнату, коротко сказал:
- Молодчага!
Потом втолкнул Лоу в ванную:
- Ныряй, ас, - сказал он.
Лоу чувствовал нежные колкие иглы струи, обжигающей плечи, смотрел, как
серебряный покров воды без конца соскальзывал с тела, вдыхал запах мыла, а
за стеной была ее комната, и она сама, высокая, ало-бело-черная, прекрасная.
"Сейчас же скажу ей все", - решил он, безжалостно растирая свое твердое
молодое тело грубым полотенцем. Разогревшись, он почистил зубы, пригладил
щеткой волосы, потом выпил еще глоток, под спокойным, ушедшим внутрь
взглядом Мэгона и вопросительным - Гиллигена. Он одевался, слыша, как она
ходит по своей комнате. "Может, думает обо мне", - мелькнула мысль, и он
торопливо застегнул куртку.
Он встретил добрый, рассеянный взгляд офицера, и тот сказал:
- Как вы себя чувствуете?
- Как после первого самостоятельного вылета - отлично! - сказал он. Ему
хотелось петь. - Да, кажется, я вчера вечером забыл свою фуражку у нее в
номере, - сказал он Гиллигену. - Пойти разве забрать?
- Вот она, твоя фуражка, - недобрым голосом сказал Гиллиген, подавая
ее.
- Хорошо. Тогда мне просто надо с ней поговорить. Не возражаешь? -
сказал курсант Лоу, вычищенный, принаряженный, воинственный.
- —то вы, генерал! Прошу вас! - с готовностью согласился Гиллиген. -
Разве она может отказать спасителю своей страны? - Он постучал в дверь
соседней комнаты: - Мисс Пауэрс!
- —то? - глухо ответил ее голос.
- С вами желает поговорить генерал Першинг... Да, конечно... В полном
порядке. - Он повернулся кругом, открыл двери: - Входи, ас!
Уже ненавидя его, Лоу старался не замечать, как он подмигнул ему, и
вошел. Она сидела в постели, на коленях стоял поднос с завтраком. Она была
еще не одета, и Лоу деликатно отвернулся. Но она безмятежно сказала:
- Привет, курсант. Как сегодня воздух?
Потом показала на стул, и Лоу придвинул его к кровати, настолько
стараясь не смотреть на нее, что его напряжение стало заметным. Она
посмотрела на него беглым взглядом и предложила кофе. Подбодренный виски,
выпитым на пустой желудок, он вдруг почувствовал голод и взял чашку.
- Доброе утро, - с запоздалой вежливостью сказал он, стараясь казаться
старше своих девятнадцати лет. (И почему девятнадцатилетние стыдятся своего
возраста?)
"Обращается со мной, как с ребенком, - подумал он обиженно и, набираясь
храбрости, все смелее смотрел туда, где угадывались ее плечи, и с
любопытством думая, есть ли на ней чулки. - Почему я ничего не сказал, когда
вошел? Надо бы сказать что-нибудь легкое, интимное. Послушайте, с первого
взгляда моя любовь к вам была... как моя любовь... как будто моя любовь к
вам... О господи, зачем я столько выпил вчера! Я бы ей давно сказал: "Моя
любовь к вам... моя любовь, как будто... моя к вам... любовь к вам..." И он
смотрел на ее руки, когда от движения спустились широкие рукава халата, и
говорил - да, он рад, что война кончилась, - и рассказывал, что налетал
сорок семь часов и через две недели получил бы крылья и что мать ждет его в
Сан-Франциско.
"Обращается со мной, как с ребенком", - думал он в отчаянии, глядя на
покатые плечи, на то место, где угадывалась грудь.
- Какие у вас черные волосы, - сказал он, и она спросила:
- Лоу, когда вы уедете домой?
- Не знаю. А зачем мне ехать домой? Хочется сначала увидеть страну.
- А что скажет мама? - Она посмотрела на него.
- Мало ли что, - сказал он небрежно. - Знаете, какие они, женщины,
вечно надоедают.
- Лоу! Откуда вы все знаете? Даже про женщин? Вы женаты?
- —тоб я - женат?! - воскликнул он, не заботясь о стиле. - —тоб я -
женатый? Ну, нет, знаете! Конечно, девчонок у меня уйма, но жениться? - Он
испустил короткий, неестественно бодрый смешок. - Почему вы так решили?
- Сама не знаю. Вы такой... такой опытный, хотя бы с виду.
- О, это летная служба. Вы на него, там, поглядите.
- Вот оно что! Да, я по вас вижу. Наверно, вы тоже стали бы героем,
если бы пришлось столкнуться с немцами?
Он только взглянул на нее, как побитый щенок. Вот она опять, эта
глупая, унылая обида.
- Простите! - торопливо, очень искренне сказала она. - Я не то думала:
ну, конечно, вы бы стали героем. Вы же не виноваты. Вы все сделали, что
могли, я это чувствую.
- Бросьте! - сказал он обиженно. - —то вы, женщины, понимаете? И ничуть
я не хуже летаю, чем те, что попали на фронт, и вообще я не хуже их. - Он
сидел, помрачнев, под ее взглядом. Потом поднялся. - Слушайте, а как вас, в
сущности, зовут?
- Маргарет, - сказала она. Он подошел к ее постели, но она сразу
остановила его: - Еще кофе, да? Но вы не взяли свою чашку. Вон она, на
столике.
Не успев подумать, он вернулся к столу, принес чашку, получил кофе,
которое ему было не нужно. Он чувствовал, что остался в дураках, и, по
молодости лет, обиделся. "Ну, погоди же, - пригрозил он мысленно и сел на
место, недовольный и злой. - К чертям их всех".
- Я вас обидела, да? - сказала она. - Но мне так нехорошо, Лоу, а вы
хотели об
...Закладка в соц.сетях
