Жанр: Триллер
Аспекты власти 1-4.
...мимо, она почувствовала себя скорее
отверженной, чем незримой.
Великан (таким он представлялся ей) помедлил у кровати. Лестер ждала,
готовая подчиниться его воле. Так же ждала у нее
за спиной леди Уоллингфорд. Бетти беспокойно зашевелилась и повернулась на
спину, оказавшись лицом к лицу со своим
хозяином и отцом. Не оборачиваясь, он бросил через плечо:
- Запри дверь.
Леди Уоллингфорд подошла к двери, заперла ее, повернулась и осталась
стоять, не снимая руки с дверной ручки. Клерк
снова велел:
- Задерни занавески.
Она сделала, что требовали, и вернулась. Теперь комната тонула в полумраке,
надежно запертая, отрезанная от всего мира
живых. Клерк сказал ласковым голосом, словно будил ребенка:
- Бетти, Бетти, пора уходить.
Нет, он не пытался ее разбудить.
Лестер внимательно слушала. Она подумала, что великан дает Бетти какое-то
поручение, но суровость и непреклонность
голоса насторожили ее. Они же друзья, так почему бы ей не помочь Бетти выполнить
это важное задание? Ее уже давно мучило
желание поскорее найти свое место в этом мире, почувствовать руководство,
получить какое-нибудь дело. Порывистая, вполне
настоящая, только невидимая, она резко обернулась и заговорила:
- Позвольте мне... - но тут же осеклась, потому что глаза Бетти широко
раскрылись и с тоской уставились на Клерка; пальцы
девушки теребили край одела, - так часто делают умирающие. Много лет назад
Лестер видела, как умирал отец. Она узнала этот
признак. В полной тишине голос Бетти был едва слышен:
- Нет, нет.
Клерк подался вперед и вытянул шею. Сутулый, закутанный в плащ, он напомнил
Лестер какую-то огромную птицу, не то
грифа, не то орла, парящего высоко в небе, ожидающего возможности камнем рухнуть
вниз, на свою жертву.
- Уходи! - слово было похоже на удар хищного клюва. Тело Бетти дернулось.
Лестер невольно взглянула на грудь бедняжки
- нет ли там крови от удара, и только после этого убедила себя, что ей
почудилось. Но Клерк снова, словно вонзая разящий
клюв, дважды повторил:
- Уходи! Уходи!
Слабый звук донесся от двери: леди Уоллингфорд резко выдохнула. Глаза у нее
разгорелись, руки она стиснула, словно
приготовившись швырнуть что-то, и вот из ее груди вырвалось слово, и осталось
эхом звучать в комнате:
- Уходи.
Восприятие Лестер изменилось. Теперь она ясно понимала, что никогда не
сможет ощутить прикосновение руки Бетти.
Проверить вкусовые и обонятельные ощущения пока не представлялось возможности.
Зато необычайно обострились зрение и
слух. Не поворачивая головы, она видела все вокруг, слышала каждый звук
отдельно, в то время как совсем недавно они
наслаивались друг на друга. Перемена прошла для нее почти незамеченной,
наверное, потому, что показалась естественной.
Она не думала о себе - разве что как о части этого мира, - зато прекрасно
чувствовала подругу. Фигура в плаще все еще не
вызывала у нее недоверия, но мелкие вибрации последнего сказанного слова уже
проникли в нее, делая свою работу. Она
видела, как сопротивляется Бетти, как не хочется ей повиноваться приказу. И
тогда Лестер заговорила громко и страстно. Голос
ее, по-прежнему неслышный находившимся в комнате, прекрасно слышали мириады
вольных жителей Города; его слышали
иные, но дружественные небесные силы, часто проходящие сквозь Город, ее голос
звучал для прошлого, настоящего и
будущего Города, для его вечности и для Того, кто является оплотом вечности и ее
сутью. Для всех, кто слышал ее сейчас, легко
покрыв несравненно более могущественные звуки непрестанного творения, Лестер
воскликнула:
- Бетти!
Глаза подруги мгновенно нашли ее. Они опять безмолвно умоляли, так же, как
годы назад. Они уже тускнели, но еще
жившее в них сознание взглянуло прямо на нее: тоска девушки, зов ребенка, крик
младенца. Голос, еще тише, чем у леди
Уоллингфорд, такой тихий, что даже Клерк не мог слышать его, хоть и знал, что
она говорит, но прекрасно различимый для
Лестер и для всех тех, кому положено было его различить, произнес:
- Лестер!
Это был тот же самый робкий призыв, то же смущенное предложение дружбы,
которые Лестер некогда отвергла. Зато теперь
она ответила сразу же:
- Все в порядке, моя дорогая. Я здесь.
Бетти обратила к ней лицо. Клерк протянул руку, он хотел повернуть ее
голову, чтобы заглянуть в глаза дочери. Но это было
очень медленное движение. Духовный разговор между тем продолжался. Бетти
говорила:
- Я вовсе не прочь уйти, просто я не хочу, чтобы он посылал меня, - голос
стал чуть-чуть увереннее, в нем даже можно было
разобрать привкус улыбки: дескать, понятно, что нелепо цепляться за какие-то там
обстоятельства. Лестер быстро сказала:
- Конечно, конечно, дорогая. С какой стати ему тебя отсылать? Побудь со
мной еще.
- А можно? - спросила Бетти. - Милая Лестер! л и она закрыла глаза. Клерк
наконец повернул ее голову.
Лестер говорила, следуя порывам души. Но она совсем не представляла, что
делать. Сейчас, у постели Бетти, она еще острее
осознала свою отделенность от мира живых, ощутила разницу в их существовании, а
ощутив, тут же поняла, что повелитель в
плаще к ее миру принадлежать не может. Он жив и внушает страх, а раз так, то
скорее всего, он не друг им, не друг Городу, он -
злой, он - враг. Она больше не стала тратить силы, пытаясь заговорить с ним.
Надо было опять ждать, хотя она никогда не
любила ожиданий. Но уже в следующий момент ей открылась радость, скрытая в
ожидании. Широкие улицы Лондона, словно
приспособленные для того, чтобы ждать, Вестминстерский мост и она сама,
ожидающая Ричарда. Это уже было - вот только
когда? В день смерти? Нет, за день до смерти. Да, как раз накануне они
договорились встретиться там. Он опаздывал, а она
даже не пыталась унять свое нетерпение. Ничего удивительного, что после смерти
ее снова захлестнула эта лихорадочная волна,
и снова заставила ее ошибиться. О, теперь бы она ждала сколько угодно, он все
равно пришел бы в конце концов.
Ее бестелесность ничуть не мешала растущей уверенности, будто тело ее
напряглось и звенит в предчувствии его появления,
в предчувствии радости. Однажды (тогда Лестер не обратила на это внимания) она
ворвалась в комнату чем-то возбужденная и
воинственная, как Диана, поразив Ричарда неожиданной гранью своей красоты.
Сейчас было то же самое, только теперь она не тратила боевой задор на
пустяки. В ней самой без труда находились
достойные цели. Глаза Лестер - вернее то, во что они преобразились в этом мире -
сверкали; голова была гордо вскинута;
сильные, ловкие руки приготовились к действию; она топнула ногой и замерла. Ее
новое тело, сотворенное только силой духа,
подлинностью и величием стократ превосходило всю плоть леди Уоллингфорд. Все
свое новое внимание Лестер сосредоточила
на Клерке.
Он медленно и сурово говорил на языке, которого она не понимала, словно
давал последние указания ленивому или
бестолковому слуге. Левую руку он положил Бетти на лоб, и Лестер заметила слабый
бледный свет, расплывающийся из-под
его ладони. Глаза Бетти смотрели прямо перед собой без всякого выражения, какаято
пелена быстро туманила ее взгляд. Бетти
отступала, еще немного - и она сдастся. Лестер окликнула ее:
- Бетти, если я нужна тебе, то я здесь, - она вложила в простые слова всю
силу, на какую была способна в этот миг. Клерк
наконец закончил читать нотации, передохнул и заговорил речитативом.
Три женщины внимательно слушали его, но в комнате не раздавалось ни звука.
Непроизносимый заговор управлял его
губами, рот подчинялся формуле. Леди Уоллингфорд повернула голову и прислонилась
к двери. Свет надо лбом Бетти разросся
и поднялся вверх, в тусклом полумраке комнаты подрагивал маленький световой
столб. Лестер видела его. Теперь она уже не
рвалась действовать. Вместо этого родилось пока еще неотчетливое желание
предоставить себя в полное распоряжение Бетти,
но уже через минуту оно захватило Лестер целиком. Тогда-то она и поняла, что
Клерк обращается к ней.
Разумеется, сам он так не думал. Все его внимание по-прежнему оставалось
сосредоточенным на дочери. Он смотрел только
на нее и говорил только с ней. Он тоже видел мертвеющее лицо и подернутые
пленкой глаза. Но от него укрылась перемена, без
труда подмеченная Лестер.
Бетти смежила веки, лицо ее расслабилось. Она спала, спала сладко и
умиротворенно. Лестер почувствовала, что зловещий
заговор предназначается уже не Бетти, а ей.
Впрочем, это знание пришло к ней лишь на миг, а потом его смыла волна
яростной, терзающей боли; ей показалось, что она
даже вскрикнула. Скоро мука начала ослабевать, но все равно оставалась столь
сильной, словно от этой боли вернулись чувства
ее физического тела. Она еще не привыкла переносить всю гамму ощущений боли или
радости, доступных бестелесному
состоянию. Они и в самом деле похожи на земные ощущения, только стократ
усиленные свойственной миру Города полной
идентичностью души и тела. Она перестала воспринимать и Клерка, и Бетти, и
комнату, но слышала, как невнятные звуки
сливаются в грязную лужу у ее ног. Заговор быстро становился глубже, он уже
заливал ее колени, коснулся груди... и схлынул.
Сразу придя в себя, Лестер взглянула вниз и увидела болотце синевато-зеленого
мертвенного света, подбирающееся к ее
лодыжкам. Она сразу поняла, в чем дело. До сих пор она была еще не вполне
мертва, как и тогда, когда пыталась и не смогла
ответить голосу на вершине холма. До этого она пребывала лишь в преддверии
смерти; то, что надвигалось теперь, было
настоящим концом. Лучше уж пустой Город, чем такое. Но ведь она ушла из Города,
вышла за его пределы, и нашла вот эту
мерзкую лужу, медленно ползущую вверх по ее новому телу, растворяя и меняя его
частицу за частицей. С тоской подумала
она о просторных, пустынных улицах. Отчаянно сопротивляясь распаду, она готова
была ухватиться даже за эту тоску.
А обращенный Тетраграмматон продолжал звучать. Он нарастал не равномерно, а
волнами, на приглушенных тонах. Он уже
достиг коленей Лестер. Она уже не чувствовала одежды, до той поры облекавшей ее
тело, поглядев вниз, она увидела в этом
колышущемся сине-зеленом студне только свою новую, беззащитную плоть. Со всех
сторон струился в нее поток заговора.
Еще одно ощущение привлекло ее внимание. Если раньше она стояла свободно,
то теперь опиралась на какую-то раму,
которая поддерживала ее от поясницы до головы. Казалось, ее руки, раскинутые в
стороны, тоже прижимаются к какому-то
основанию, словно притянутые к деревянному брусу. Она сражалась с провалами
беспамятства. То ей казалось, что она почти
лежит на своей опоре, словно на постели, только рама немного наклонена вперед.
Она держалась, или ее поддерживали,
полустоя, полулежа. Если опора не выдержит и рухнет, а это может случиться в
любой момент, то она упадет в мелкий,
назойливый речитатив, звучащий в ушах и видимый уже у самых бедер. Тогда он
развоплотит, разрушит ее. Она всем телом
прижалась к этой единственной оставшейся ей опоре. Этим путем проходили куда
более великие, чем она - святые, мученики,
праведники, но проходили с радостью, зная, что это - первое движение, первый шаг
к новой жизни в Городе, где они начнут
строить так, как мечталось им в земной юдоли, новые, настоящие дома и улицы. Но
сознание Лестер, моральные принципы, по
которым она жила на земле, совсем не готовили ее к подобному открытию, она даже
не догадывалась о том, что происходит.
Только благодаря целостности натуры она смогла ухватиться за эту другую
целостность, к которой прижималась теперь ее
спина. Только она теперь поддерживала ее. Бледная, растворяющая пустота,
захватив почти все ноги Лестер, замедлила
движение, но не остановилась. Ниже ее верхней границы Лестер уже не чувствовала
ничего, выше она держалась на невидимой
раме. И все же что-то препятствовало движению второй смерти. Хорошо, если это -
опора, хуже - если сама Лестер. В этом
случае полное небытие скоро поглотит ее всю.
Она закрыла глаза, точнее сказать, перестала видеть.
Когда обращенный Тетраграмматон уже подбирался к ее лону, Бетти внезапно
шевельнулась в постели, тяжело и резко, и
заговорила во сне. Клерк припал на колено, чтобы сократить расстояние и тем
усилить действие заговора. Он считал, что она
уже подчинилась заклятию; неожиданное движение заставило его вздрогнуть и
откинуть голову. Он готовился к любым
переменам в Бетти, но ждал только одной, вполне конкретной, и совсем не ожидал
обычного человеческого движения. От
неожиданности он прослушал слово, которое произнесла спящая девушка. Наверное,
на его месте кто угодно прослушал бы его.
Но он-то не кто угодно. На короткий миг, меньше чем на секунду, ритм вибраций
сбился. На столь же короткий миг в глазах
мастера магии мелькнула неуверенность. Впрочем, он тут же вернул самообладание,
восстановил контроль над голосом и
зрением. То, что предстало его глазам, едва снова не выбило его из равновесия.
Древние книги, глухие предания, опыт мага, немало поработавшего с мертвыми
телами, подготовили его и настроили на
вполне определенный результат. Повторив заговор трижды, он приблизился к центру
звука, единого и многоголосого, и
ожидал при последнем, самом великом и эффектном повторе увидеть перед собой
въяве двойной образ: совершенно мертвое
тело и совершенно свободную душу. Они должны были находиться в одном месте, но
отчетливо разделенные, а с последним
повтором перевернутого Имени должны были разделиться еще сильнее, но так, чтобы
и душа и тело остались в его
распоряжении, в полном и безоговорочном подчинении его воле. Надлежало разделить
их, не нарушив единства, чтобы одна
ушла, а другое - осталось, не нарушив в момент разделения духовной связи между
ними и тем самым закрепив ее навечно. Он
экспериментировал с мертвыми, но только с недавно скончавшимися, и иногда у него
что-то получалось, хотя и ненадолго. В
этот раз все должно было быть иначе. Он ожидал увидеть двойной образ, и он его
узрел: Бетти и кого-то еще. Но, вот беда,
этого другого он никогда прежде не видел.
Будь это одно из тех случайных созданий, вроде того, в прихожей, оно не
застало бы его врасплох, как и любой другой
странный обитатель бестелесного мира. Он знал, что если позволит себе удивление,
то оно может стать роковым для него,
потому что в момент наивысшего напряжения маг оказывается незащищенным, открытым
для любой атаки. Храбрости ему
было не занимать; его не испугал бы любой образ, высокий или низкий, херувим или
могучий демон. По крайней мере, он
думал так, и, наверное, был прав. Но не было ни херувима, ни демона. Он видел
двух спящих девушек попеременно, они
просвечивали одна через другую. И они были совершенно разными. Мало того, когда
он попытался разделить их, подвергнуть
это потрясающее соединение анализу и подчинить своей воле, то понял, что именно
спящая незнакомка лежит тихо, в полном
изнеможении и с закрытыми глазами, а Бетти спит самым здоровым сном за всю свою
жизнь - свежая, умиротворенная, с
улыбкой на губах. Она заговорила так невнятно и неожиданно, что он не уловил
слов, и вот теперь, когда он почти собрал всю
свою волю в единый кулак, готовясь произнести перевернутое Имя, в самом
средоточии великого слова возник другой звук.
Повторяя во сне свою последнюю, самую любимую мысль, Бетти просто
пробормотала: "Лестер!" Едва слетев с ее губ, слово
изменилось. Оно стало если не самим Именем, то по крайней мере нежным смертным
его отображением. Слетев с ее губ, оно
повисло в воздухе, выпевая само себя, продолжая, повторяя само себя. Оно было не
громче голоса Бетти, в нем даже
сохранялось его звучание, оно словно не хотело слишком быстро расставаться со
смертным голосом, вызвавшим его; оно все
еще походило на имя "Лестер", словно не хотело слишком быстро отказываться от
смертного значения, с которым пришло
сюда. Но вот оно рассталось с обоими подобиями и стало только собой, утратило
последовательность звуков и стало
единственной нотой, радостнозвучащей снова и снова, неизменно попадающей в
середину каждого очередного чародейского
повторения. Совершенная, полная, мягкая и тихая, она легко удерживала точное
равновесие и делала его источником особой
радости для всех, чьи небесные взоры наблюдали за этим поединком. Воздух вокруг
нее едва заметно дрожал, чуть подрагивала
комната и все, кто находился в ней, но и за пределами комнаты легкая дрожь
расходилась во всех направлениях, охватывая
дома и весь мир. Волна разбегалась все дальше, вот она достигла Лондона, и в
мастерской Джонатана Ричард увидел промельк
света на. крышах и услышал звяканье упавшего карандаша.
Лестер, лежавшая с закрытыми глазами, ощутила перемену. Она почувствовала,
как опора обрела устойчивость - теперь она
поддерживала ее надежно и безопасно, во всяком случае, вызывала больше доверия.
Рядом с собой она услышала тихое
дыхание, словно на постели притулился друг, заботливый даже во сне. Она не
видела, как замерло обнаженное жало Смерти,
как оно отступает, оставляет почти завоеванную высоту. Зато она смогла вытянуть
ноги, почувствовала, как они тоже нашли
опору, и зевнула изо всех сил. В блаженной полудреме она подумала: "Ну вот, ей и
не пришлось никуда уходить", - но не
смогла припомнить ни одного своего действия, вспомнила только, как однажды ночью
Ричард принес стакан воды и ей не
пришлось вставать, чтобы утолить жажду. В блаженном полусне перед ней
протянулась длинная череда тех, кто, не
задумываясь, делал это для многих ближних и дальних. Нет, они не оказывали
любезность, принося воду, они несли
собственную радость, а может, и вода, и радость были вместе... Все изменилось,
никто больше не думал о бескорыстии, не
заботился о нем. Смертный свет земли уходил все дальше, а их свобода становилась
все полнее.
Тем не менее она подумала: "Милый, милый Ричард!"
Он принес ей собственную радость, чтобы она выпила, прежде чем снова
уснуть, она только теперь почувствовала ее вкус.
Радость, заполнившая Лестер сейчас, была сродни той, которой одарил ее Ричард в
ту ночь, и всем хорам небесным и птицам
земным не дано было воспеть его за это, как подобает. Зато в ее сознании
родилось совершенно правильное слово - ах, если бы
только она сумела разобрать его сквозь сон - не слишком длинное слово, и очень
легкое для произношения, если бы только ктонибудь
подсказал ей, какое. Оно само походило на стакан воды, потому что, если
говорить откровенно, в душе она всегда
предпочитала воду вину, хотя временами ей доставляло огромное удовольствие
выпить с Ричардом и вина, особенно того.., она
забыла название, но Ричард, конечно, помнил его, он вообще знал намного больше,
чем она, кроме вещей, о которых вообще
ничего не знал. Это слово, которое было одновременно водой и вином - но ни в
коем случае не смесью их обоих - очистило ее
память, и теперь она могла бы разделить с Ричардом радость общего знания. Теперь
они оба могли бы упиваться этим словом в
великом покое. Она все думала о слове, оно напоминало имя, имя походило на
"Ричард", и немного - на "Бетти", и отчасти - на
ее собственное, хотя это и было совсем уж удивительно: она вовсе этого не
заслужила. И все-таки слово не было ни одним из
этих имен.., разве что именем того ребенка, который у них с Ричардом мог бы
появиться в один прекрасный день. Они же не
собирались тянуть с этим. Он родился бы на постели, похожей на эту, где она так
удобно вытянулась. Она не могла понять,
почему ложе совсем недавно казалось ей твердым, как дерево, теперь-то она
воспринимала его, как мягкую весеннюю лужайку,
сплошную весну мира, пробуждение души.
Лестер охватило забытье. Она выполнила задачу и теперь отдыхала в ритме
этого мира. Перед ней проплывали видения сна:
вот Божественный Младенец прикрыл изумленные глаза, и мать его рядом с ним, и
царственный Иосиф, их защитник. Лестер
приняла на себя удар проклятья. Да, она не знала, на что идет, но суть
совершенного ей от этого не изменилась. Она пострадала
вместо Бетти, как Бетти однажды пострадала через нее; но мука была недолгой, а
восстановление - быстрым. Так быстро Имя,
которое и есть Город, пришло ей на помощь. Когда она снова ощутила себя, то
оказалось, что она стоит у постели: мертвенный,
бледный свет исчез, а на постели спит Бетти, блистающая истинной красотой, и
дышит ровно и с удовольствием.
По другую сторону кровати стоял на коленях Клерк. Едва заслышав постороннюю
ноту, он удвоил свои усилия. Ему
казалось, что силы его на исходе, но они вот-вот начнут прибывать и будут
прибывать до самого конца. Он сумел завершить
повтор, в который ворвалась посторонняя нота, но усилие оказалось непомерно
велико. Он продолжал заклинать, и по лбу его
струился пот. Единственное, чего он достиг, это завершил собственное слово, как
хотел, но так и не смог изгнать из него
другую песню. Он протянул руку в сторону леди Уоллингфорд и сделал ей знак
присоединить к заклинанию свою волю. Тут он
сделал глупость. В магии существует мудрейшее правило: если действие пошло не
так, адепту надлежит немедленно прервать
его. В кругах адовых не прощают ошибок. Он обязан был начать все сначала. Едва
увидев перед собой две формы, Клерк
должен был остановиться. Даже новичок понял бы, что ход ритуала нарушен
вторжением чего-то чуждого. Но маг не внял
явному предостережению, он не мог допустить потерю контроля над ситуацией, ведь
он заранее считал себя победителем. И он
призвал на помощь свою наперсницу, тем самым ступив на не праведный и скользкий
путь вниз, увлекавший многих
подобных ему. Не раз и не два совершив подобную ошибку, могучие чародеи
обращались к помощи своих учеников, слуг,
наемников, к ядам и кинжалам, к восковым фигуркам, бормотали убийственные
заклятия. Саймон еще не дошел до такого, но
все быстрее и быстрее приближался к роковому финалу.
Сара Уоллингфорд все еще опиралась лбом о дверь.
По мере своего разумения, она понимала, что означает происходящее. Чем
дольше звучало заклинание, тем сильнее
охватывала ее жгучая ненависть. Она пробормотала: "Убей! Убей!" Ей было
наплевать, что станется с Бетти, эта дрянь должна
умереть! Смутно различив звенящее противодействие Имени, она испугалась, что
Бетти останется жить. И в тот момент, когда
она боролась с этим страхом, прозвучал безмолвный призыв хозяина.
Если бы только они были союзниками, пусть сколь угодно неравными по
положению, то между ними, может быть, и
существовало бы доверие. Это могло бы помочь - но никакого доверия не было. Ни
разу не довелось им обменяться радостной
улыбкой равенства, облагораживающей любое правильное человеческое или
царственное руководительство. В их отношениях
не было и намека на равенство - именно это так испугало Ричарда в улыбке
Саймона. Оно должно было быть, потому что
Всемогущий изначально умалил свою мощь, предоставив подчинению совершаться по
доброй воле, а может быть, потому, что
в самом Всемогуществе существует равенство подчинения самому себе. Иерархия
бездны ничего не хочет знать ни о равенстве,
ни о красоте внутреннего равновесия, и владыка этой иерархии (если он вообще
существует) никогда не смотрит снизу вверх,
подчиняясь своим подчиненным, и не видит над собой превосходящую славу его дома.
Никогда ни в одном мифе о Сатане или
Люцифере, Иблисе или Ахримане даже намека не было, чтобы этот владыка облекся в
человеческую плоть.
С какой стати ему лежать в каких-то яслях, беспомощному, зависимому от этих
жалких людишек вокруг? Подобно ему и
Саймон в таинстве рождения обрел только то, над чем намеревался властвовать.
Поэтому он, да и все его предшественники и
последователи, никогда не удовлетворяются достигнутым. Бич жажды власти, не
разделенной ни с кем, гонит их все дальше и
дальше. "Как может устоять царство сатаны, если разделится само против себя?" -
спрашивал Мессия, и мрачные педанты, к
которым он обращался, не могли дать ответа, которого ждали его сияющие глаза.
"Никак".
Мужчина позвал, женщина выпрямилась. У нее не оставалось выбора: она же
только его орудие, она обязана подойти и дать
использовать себя. Но она была и орудием своего прошлого, и даже в большей
степени, чем предполагала сама. Едва она
сделала шаг в сторону, как в дверь постучали. Стук был очень тихий, но для этих
двоих он разнесся в тишине, как громовой
призыв обыденного мира. Его услышали все трое. Для Лестер он прозвучал именно
таким, каким и был: ясным и отчетливым.
Сказать, что она снова ощутила себя живой, было бы слишком мало: в ней
зрело ощущение счастья, обещание еще большей
полноты жизни. Даже простой стук в дверь нес в себе чистую и совершенную
радость. Она знала, что если захочет, может
проникнуть по ту сторону двери и посмотреть, кто это, но не захотела. Не стоит,
пусть это утонченное открытие произойдет
само.
Лицо Клерка исказилось, он сделал запрещающий жест.
Но он опоздал. Прошлое леди Уоллингфорд слишком впиталось в ее сущность. С
прислугой надо считаться - это рефлекс
хозяйки, и он давно подчинил ее себе. Она была слугой своих слуг. Знаменитый
принцип, запечатленный навеки в титуле папы
римского - servus servorum Dei "Слуга слуг Божьих (лат.)." - бесславно правил и
ею. В эту секунду она забыла про Клерка,
протянула руку и включила свет - не было времени отдергивать занавески, -
отперла замок, открыла дверь и увидела
горничную.
- Простите, госпожа, - заговорила служанка, - там внизу дожидаются два
джентльмена, они говорят, что обязательно
должны увидеть вас. Тот, который говорил, сказал, что вы вряд ли знаете его, а
второй - мистер Дрейтон. Они говорят, что дело
очень срочное и связано с мисс Бетти, - служанка была молода, мила и неопытна.
Ее любопытные глаза обежали комнату и
остановились на Бетти. - Ой, сегодня она выглядит куда лучше, ведь правда,
госпожа? - выпалила она.
Появление Джонатана возмутило теперешнее состояние леди Уоллингфорд,
дерзость прислуги оскорбила ее прошлое.
Столкновение двух времен нарушило и без того неустойчивое равновесие. В сознании
взвихрились все невысказанные упреки,
и пусть они не стали зримы, как поступки Лестер, но голос леди Уоллингфорд
задрожал от них.
- Ты забываешься, Нина, - ледяным тоном пр
...Поділитися у соцмережах
