Жанр: Триллер
Шибуми
...вал Николая так.
- Полагаю, ты нигде специально не тренировался?
- Вы правы, сэр. Никто не учил меня играть. Я учился самостоятельно, по
книгам.
- Неужели? Но это просто неслыханно!
- Может быть, и так, сэр. Но я обладаю острым умом.
С минуту генерал молча изучал бесстрастное лицо мальчика; глаза цвета
темного стекла смотрели на собеседника
искренне и открыто.
- Скажи мне, Никко... Почему тебе захотелось научиться играть в го? Это
ведь исключительно японская игра.
Наверняка никто из твоих друзей не играл в нее. Вероятно, они даже никогда о ней
и не слышали.
- Именно поэтому я и решил научиться играть в нее, сэр.
- Понятно.
Странный мальчик. Такой искренний, незащищенный и одновременно такой
надменно-самонадеянный.
- А ты уяснил себе, читая эти книги, какие качества необходимы
человеку, чтобы стать искусным игроком?
Николай ненадолго задумался, прежде чем ответить.
- Так. Тут, без сомнения, нужна сосредоточенность. Отвага. Умение
владеть собой. Это обязательно. Но самое
главное, без чего никак невозможно обойтись, - это... Не знаю, как это
выразить... Человек должен одновременно быть и
математиком, и поэтом. Как если бы поэзия была наукой или математика -
искусством. Для того чтобы по-настоящему
хорошо играть в го, у человека должно быть влечение к соразмерности. Я не могу
достаточно ясно выразить свои мысли,
сэр. Простите.
- Напротив. Тебе довольно хорошо удалось сформулировать то, что, в
общем-то, не поддается выражению. Из всех
качеств, которые ты перечислил, Никко, в чем, ты полагаешь, состоит твоя сила?
- В математике, сэр. В умении сосредоточиться и владеть собой.
- А слабость?
- В том, что я называю поэзией.
Генерал нахмурился, отведя глаза от лица мальчика. Как странно, что он
признается в этом. Сам он, в его возрасте,
не смог бы посмотреть на себя вот так, со стороны, трезво и беспристрастно
оценивая собственные достоинства и
недостатки. Он ожидал бы скорее, что среди качеств, которые особенно необходимы
Никко для того, чтобы достигнуть
мастерства игры в го, тот назовет что-то свойственное людям Запада:
целеустремленность, умение держать себя в руках,
смелость. Но его признание в плохой восприимчивости к красоте, в отсутствии
чувствительности, то есть того, что в своих
сочетаниях зовется поэзией, выходило за пределы той прямолинейной логики, в
которой заключается главная сила
западного мышления... А также и его ограниченность. Однако, если вспомнить, что
характер Николая - хотя в жилах его и
текла кровь лучших европейских семейств - выплавлялся в тигле Китая, что он рос
здесь, всеми клетками впитывая в себя
культуру Востока, - можно ли в действительности считать его европейцем? Хотя,
без сомнения, его нельзя назвать и
азиатом. Этот мальчик не принадлежал ни к какой расовой культуре. Или, лучше
сказать, он был единственным
представителем своей собственной расовой культуры.
- Мы с вами оба сходимся на одном, сэр, - в зеленых глазах Николая
зажглись веселые искорки. - Оба мы зависим
в игре от той области, которую я называю "поэзией".
Генерал с удивлением взглянул на мальчика:
- А?
- Да, сэр. Моей игре во многом недостает этого качества, в вашей же
заметен избыток его. Три раза за время нашей
партии вы промедлили с нападением. Вы предпочитаете изящную игру грубому и
решительному натиску.
Кисикава-сан слегка улыбнулся:
- Откуда ты знаешь, может быть, я делал это специально, снисходя к
твоему возрасту и неопытности?
- Это было бы унизительно для меня и безжалостно с вашей стороны; я не
верю, что вы могли бы так поступить. -
В глазах Николая снова появилась улыбка. - Мне очень жаль, сэр, что французский
язык недостаточно богат вежливыми,
выражающими уважение оборотами. Из-за этого мои слова, наверно, звучат слишком
резко и непочтительно.
- Да, ты прав. Я как раз подумал об этом.
- Простите, сэр. Генерал кивнул.
- Ты, наверное, играешь в западные шахматы? Мальчик пожал плечами.
- Так, немного. Они меня не интересуют.
- Ты не пытался сравнивать их с го? На секунду Николай задумался.
- Ну... Если го - это игра для философов и воинов, то шахматы - для
счетоводов и торговцев.
- Максимализм юности. Если выразить твою мысль помягче, Никко,
следовало бы сказать, что го пробуждает в
человеке философа, а шахматы взывают к его меркантильности.
Однако Николай не сдался, оставшись при своем:
- Вы правы, сэр, это, без сомнения, звучит более мягко. Но менее верно.
Генерал поднялся с подушек, предоставив мальчику убрать камни на место.
- Уже поздно, а мне нужно как следует выспаться. Мы как-нибудь сыграем
с тобой еще, если, конечно, у тебя будет
желание.
- Сэр! - тихонько окликнул его Николай, когда генерал был уже в дверях.
- Да?
Николай опустил глаза, как бы заранее стараясь оградить себя от горечи
и обиды возможного отказа.
- Мы с вами будем друзьями, сэр?
Генерал отнесся к этому вопросу так же серьезно, как он был задан.
- Все может быть, Никко. Давай подождем и посмотрим.
В эту же самую ночь Александра Ивановна, решив наконец, что генерал
Кисикава сделан не из того теста, что
другие мужчины, которых она знала до сих пор, сама пришла в его спальню.
Следующие полтора года они жили одной дружной семьей. Александра
Ивановна как-то смягчилась, подобрела,
стала более покладистой; она, кажется, даже еще немного пополнела. На смену
искристой, кипевшей в ней раньше энергии
и живости пришло очарование тихой приветливости и покоя; впервые за всю свою
жизнь мальчик почувствовал, что мать
начинает ему нравиться. Николай и генерал строили свои взаимоотношения без
излишней поспешности, их чувства были
столь же глубокими и прочными, сколь и сдержанными. Один никогда не имел отца; у
другого никогда не было сына.
Кисикава-сан был мудр и терпелив, и ему нравилось воспитывать и направлять
юного, растущего человека, даже такого, как
Николай, временами слишком уж дерзкого в суждениях, слишком самоуверенного.
Александра Ивановна нашла себе тихую гавань, надежно защищенную от
мирских бурь добротой и могуществом
генерала. Его же забавляли вспышки ее горячего, необузданного темперамента, ее
остроумия; они были для него точно
пряная приправа к спокойной, размеренной жизни. В отношениях генерала и женщины
царили вежливость, великодушие,
благородство, нежность и наслаждение близостью. Генерала и мальчика связывали
взаимное доверие, искренность,
непринужденность и взаимное уважение.
Как-то в один из вечеров, после обеда, Александра Ивановна, пошутив,
как обычно, по поводу своей досадной
слабости - чуть что, сразу падать в обморок, - извинилась и ушла спать
пораньше... Больше она не проснулась.
Небо на востоке уже совсем почернело, а над Китаем оно стало пурпурнофиолетовым.
Там, за окнами, в плавучем
городке, покачивающемся на волнах реки, мерцают желтые и оранжевые огоньки; люди
готовятся ко сну, расстилая
циновки на покатых палубах своих лодок-сампанов, уткнувшихся носами в ил. На
темных равнинах и плоскогорьях в
глубине материка воздух заметно похолодел, и бриз больше не тянет с моря.
Занавеси уже не полощутся на ветру, и их не
заносит в помещение; генерал покачивает камень, удерживая его в равновесии на
ногте своего указательного пальца, но
мысли его далеко отсюда, и он не думает об игре.
Прошло два месяца со дня смерти Александры Ивановны, и генерал получил
новое назначение, ему придется
покинуть Шанхай. Хотя он не может взять с собой Николая, ему не хочется
оставлять мальчика одного в этом городе, где у
него нет друзей и где отсутствие формального гражданства не даст ему права даже
на элементарную дипломатическую
защиту - ни одно посольство или консульство не станет заботиться о его
безопасности. Он хочет послать Николая в
Японию.
Генерал внимательно разглядывает лицо мальчика - точный слепок с
материнского, но с более четкими, острыми
чертами. Где найдет друзей этот юноша? Где найдет он почву для своих корней,
этот мальчик, свободно владеющий шестью
языками и думающий на пяти, но не имеющий и малой толики тех необходимых умений,
которые помогли бы ему понастоящему
встать на ноги? Есть ли для него вообще какое-нибудь место в
подлунном мире?
- Сэр!
- Да? О... х-м... Ты уже сделал ход, Никко?
- И уже довольно давно, сэр.
- Да-да. Извини меня. Тебя не затруднило бы объяснить мне, как ты
ходил?
Николай указал на камень, который он передвинул, и Кисикава-сан
нахмурился; ситуация принимала
неожиданный оборот и предвещала "тенуки". Он весь подобрался, настроив свое
рассеившееся было внимание на игру, и
стал тщательно изучать расположение камней на доске, мысленно проигрывая
возможные выходы из создавшегося
положения. Подняв наконец глаза, он встретился с лукавым взглядом зеленых, цвета
бутылочного стекла, глаз Николая, в
которых сияло неподдельное удовольствие. Игра может продолжаться еще несколько
часов. Однако в любом случае
Николай выйдет из нее победителем. Это его первая победа.
Генерал посмотрел на мальчика долгим оценивающим взглядом, потом
рассмеялся.
- Ты настоящий дьявол, Никко!
- Вы правы, сэр, - согласился Николай, невероятно довольный собою. -
Вы отвлеклись и играли слишком
рассеянно.
- И ты, конечно, воспользовался этим?
- Разумеется.
Генерал начал собирать свои камни, складывая их обратно, в лаковую
шкатулку "ке".
"Ну да, - повторил он про себя. - Разумеется". Затем снова рассмеялся.
- Что бы ты сказал о чашечке чая, а, Никко?
Самой большой слабостью Кисикавы-сан была привычка пить очень крепкий и
горький чай в любое время дня и
ночи. При их с Николаем нежном, но очень сдержанном отношении друг к другу
предложение выпить чашечку чая
служило призывом к беседе. Пока генеральский денщик готовил напиток, оба они,
надев "юката", вышли на террасу, в
прохладный воздух ночи.
Они помолчали. Взгляд генерала блуждал по городу, где в центре, за
древними каменными стенами, еще горели
кое-где огоньки в окнах, за которыми люди любили, праздновали, грызли гранит
науки, прощались с жизнью или торговали
своим телом. Кисикава-сан внезапно спросил Николая, казалось совсем некстати:
- Думал ли ты когда-нибудь о войне?
- Нет, сэр. Она не имеет ко мне никакого отношения.
Эгоизм юности. Самоуверенный эгоизм молодого человека, который
нисколько не сомневается в том, что он -
последний и самый утонченный представитель древнего рода, появившийся на свет в
результате тщательного отбора
многих и многих поколений, чьи истоки уходят в далекое прошлое, когда жестянщики
еще не стали Фордами, менялы -
Ротшильдами, а торговцы - Медичи.
- Боюсь, Никко, что эта никому не нужная война в конце концов коснется
и тебя.
Вслед за этим генерал сообщил мальчику о полученном им приказе
перебазироваться в зону боевых действий и о
том, что он собирается послать Николая в Японию, где тот будет жить в доме
знаменитого учителя, мастера игры в го.
- ...моего старейшего и самого близкого друга, Отакэ-сан, который
должен быть тебе известен как Отакэ седьмого
дана.
Николай вспомнил, что он действительно слышал это имя. Он читал
комментарии Отакэ-сан, его замечания и
пояснения для средних, рядовых игроков в го, изложенные очень простым и понятным
языком.
- Я уже все устроил. Ты будешь жить с Отакэ-сан, в его семье, вместе с
другими учениками его школы. Это
большая честь, Никко.
- Я понимаю, сэр. И я восхищен возможностью учиться у Отакэ-сан. Но не
покажется ли ему ниже своего
достоинства тратить время на обучение любителя? Не будет ли он относиться ко мне
свысока, с пренебрежением?
Генерал хмыкнул.
- Среди тех чувств, какие мой старый друг испытывает к людям, нет места
пренебрежению. А! Вот и наш чай.
Ординарец отодвинул в сторону подставку для игры в го, поставив на ее
место низенький столик, уже накрытый к
чаю. Генерал и Николай снова уселись на подушки. После первой чашки генерал
слегка откинулся назад и заговорил
деловым тоном:
- Как выяснилось, у твоей матери было совсем немного денег. Она вложила
свои капиталы в мелкие местные
компании, большинство из которых лопнуло вскоре после того, как мы заняли город.
Их владельцы просто-напросто
вернулись к себе в Англию, набив карманы деньгами. Похоже на то, что для
европейца великий нравственный кризис
войны затмевает всякие мелкие соображения долга, чести и порядочности, делая их
необязательными. У тебя остался
только этот дом и кое-что еще... Очень мало. Я распорядился продать дом, чтобы у
тебя появились деньги. Они пойдут на
твое содержание и обучение в Японии.
- Благодарю вас, сэр, вы сделали все как нельзя лучше.
- Прекрасно. Скажи мне, Никко, ты будешь скучать по Шанхаю?
Мальчик на мгновение задумался.
- Нет.
- Не почувствуешь ли ты себя одиноким в Японии?
- Да, - ответил Николай, секунду подумав.
- Я буду писать тебе.
- Часто?
- Нет, не очень. Раз в месяц. Но ты можешь писать мне всякий раз, когда
почувствуешь в этом необходимость.
Возможно, тебе будет там не так уж одиноко, как ты полагаешь, У Отакэ-сан учатся
и другие молодые люди. А если у тебя
возникнут сомнения, какие-либо интересные мысли или вопросы, ты найдешь в нем
достойного собеседника и
незаменимого слушателя. Он всегда с интересом выслушает тебя, но не будет
обременять советами.
Генерал улыбнулся.
- Хотя временами манера моего друга выражать свои мысли может вызвать
некоторое недоумение. Дело в том, что
он привык говорить обо всем, употребляя термины го. Вся жизнь для него - не
более чем упрощенный образец партии в го.
- Судя по тому, что вы о нем рассказываете, он должен понравиться мне,
сэр.
- Я уверен, что так оно и будет. Этому человеку я полностью доверяю,
глубоко и искренне уважаю его. Он обладает
таким удивительным качеством... как бы это сказать?.. Шибуми.
- Шибуми, сэр? - Николай знал это слово, но только в применении к
японским паркам или архитектуре, там оно
будило в человеке неясные представления о скрытой, затаенной прелести, о
неизъяснимой красоте. - Как вы употребляете
этот термин, сэр? В каком смысле?
- О, довольно расплывчато. И, думаю, не совсем правильно. Это всего
лишь неловкая попытка дать определение
тому, чему нет названия. Как тебе известно, "шибуми" - это нечто тонкое,
неуловимое, то, что таится под внешней, видимой
сущностью вещей. Это понятие настолько точное, что оно не нуждается в изяществе,
настолько истинное, что ему не нужно
быть реальным. Шибуми - это понимание, более глубокое, чем знание. Красноречивое
молчание. В поведении - это
сдержанность без стыдливости. В искусстве, где дух шибуми принимает форму
"саби", - это утонченная простота,
выразительная краткость. В философии, где шибуми возникает в виде "уаби", это
спокойствие духа, которое далеко от
пассивности; это бытие без жажды становления. А в человеческой личности это...
Как бы это выразиться? Власть без
подавления? Без господства? Нечто в этом роде.
Понятие "шибуми" необыкновенно поразило воображение Николая. Никогда
еще ни один идеал не производил на
него такого сильного впечатления, не затрагивал так глубоко его сознания.
- А как человеку достигнуть шибуми, сэр?
- Человек не достигает шибуми, он его... открывает. Лишь очень немногие
люди, обладающие высшей душевной
утонченностью и изяществом, могут прийти к нему. Такие люди, как мой друг Отакэсан.
- Вы имеете в виду, что человек должен очень много и упорно учиться,
прежде чем он достигнет этого?
- Я имею в виду, скорее, что он должен пройти через знание, чтобы
достигнуть простоты.
С этой минуты главной и наивысшей целью Николая стало стремление прийти
к шибуми, открыть его в себе;
наполнить свою душу безбрежным, безграничным покоем. Это могло стать его
призванием, делом всей его жизни, и этот
путь был открыт для него, в то время как большинство других путей, по причинам
его воспитания, образования и
темперамента, оставались для него закрыты. Взращивая в своей душе ростки шибуми,
он мог действовать незаметно,
невидимо для других; он мог достигнуть высочайших вершин на этом пути, не
привлекая к себе внимания и не вызывая
ненависти и зависти деспотичной посредственности.
Кисикава-сан достал из-под чайного столика небольшой ларец из
сандалового дерева, завернутый в простую
гладкую ткань, и вложил его в руки Николаю.
- Это прощальный подарок, Никко. Так, пустяк. Николай молча наклонил
голову в знак благодарности и бережно, с
нежностью прижал к себе ларчик; он не стал изливать свои чувства в не нужных
сейчас словах. Это был его первый
сознательный поступок на пути к шибуми.
Несмотря на то что в эту последнюю их ночь, проведенную вместе, они
проговорили допоздна, обсуждая смысл и
значение шибуми, все его возможные воплощения и формы, дух этого понятия, его
глубочайшая сущность все же осталась
для них различной, они так до конца и не поняли друг друга. Для генерала шибуми
означало повиновение, покорность; для
Николая - власть.
Оба они были в плену у своих представлений.
Николай отплыл в Японию на корабле, полном раненых солдат,
возвращавшихся назад, к своим семьям, к наградам
и пенсиям, к нелегкой жизни калек. Желтый ил, поднимавшийся со дна Янцзы,
тянулся за кормой корабля целые мили, до
самого устья, и только когда вода начала постепенно менять цвет и в желтоватобурое
месиво влилась свежая сероватоголубая
струя, Николай развернул наконец кусок простой гладкой ткани, в которую
был завернут прощальный подарок
Кисикавы-сан. В хрупком ларце из сандалового дерева, обернутом в тонкую дорогую
бумагу, для того чтобы предохранить
его от возможных повреждений, находились две шкатулки "го ке" из черного лака,
инкрустированные серебром в технике
хейдатсу. На крышках шкатулок видны были изящные чайные домики, притулившиеся к
скалом на берегах озер, едва
вырисовывающихся в тумане, окутанных нежной, чуть клубящейся дымкой. В одной из
шкатулок лежали черные камни
ниджи из кишью. В другой - белые камни, сделанные из раковин моллюсков миядзаки,
блестящие, на удивление
прохладные на ощупь в любую погоду.
Небольшого роста, изящный молодой человек стоял у поручней старого,
покрытого ржавчиной, грузового судна и,
прикрыв глаза рукой, глядел, как внизу, от борта корабля до самого горизонта,
вздымаются и опускаются гребни волн, в то
время как внутренним своим взором он созерцал драгоценный подарок генерала - две
лаковых шкатулки "го ке",
размышляя о них и о цели всей своей жизни - шибуми. Никто, глядя на него в этот
момент, не мог бы подумать, что
судьбою ему предназначено стать самым высокооплачиваемым политическим убийцей в
мире.
ВАШИНГТОН
Помощник, сидевший на своем месте, перед дисплеем, в изнеможении
откинулся на спинку стула и тяжело
вздохнул, с шумом выдыхая воздух; приподняв очки, он легонько потер маленькие
красные пятнышки, оставшиеся на
переносице.
- Что-то мне никак не удается получить от "Толстяка" достоверные
сведения, сэр. При каждом вводе информации
он выдает противоречивые, никак не согласующиеся друг с другом факты. Вы
уверены, что он родился в Шанхае?
- Более или менее.
- Ладно, здесь об этом вообще нет ни слова. Если придерживаться
хронологии, то первое упоминание о нем
касается его жизни в Японии.
- Ну что ж, отлично. Начинайте прямо оттуда!
В голосе мистера Даймонда прозвучало нескрываемое раздражение, и Первый
Помощник решил, что ему надо хоть
как-то оправдаться.
- Это не так просто, как вы думаете, сэр. Тут-то и начинается всякая
чертовщина. Взять хотя бы рубрику "Языки, на
которых субъект говорит". Тут мы имеем: русский, французский, китайский,
немецкий, английский, японский и баскский.
Баскский? Не похоже на правду, вероятно, это ошибка, как вы считаете?
- Здесь нет никакой ошибки.
- Баскский? Зачем он нужен? Какого черта человеку вообще учить
баскский?
- Не знаю. Он выучил его в тюрьме.
- В тюрьме, сэр?
- Вы еще дойдете до этого. Он провел три года в одиночном заключении.
- Вы... вы удивительно хорошо знакомы с информацией о нем, сэр.
- Я следил за ним в течение многих лет.
Помощник хотел было спросить, чем этот Николай Хел заслужил особое
внимание шефа, но передумал.
- Ну хорошо, сэр. Пусть будет баскский. А как вам вот это понравится?
Первые сведения, которым можно верить,
относятся к послевоенным годам; сразу после окончания войны он, как здесь
сказано, работал в Оккупационных силах
дешифровщиком и переводчиком. Если допустить, что он уехал из Шанхая именно в
тот год, который здесь указан,
получится, что шесть лет повисают в воздухе. Единственный лучик света, который
"Толстяк" проливает на этот период,
ничего не проясняет. Если верить ему, получается, что он провел эти шесть лет,
изучая какую-то игру. Игра называется го -
черт его знает, что это значит!
- Мне кажется, здесь все верно.
- Неужели такое может быть? Все эти годы в течение второй мировой войны
он занимался изучением какой-то
настольной игры?
Помощник покачал головой. Ему, как и "Толстяку", становилось не по
себе, когда он сталкивался с чем-то, не
вытекавшим закономерно из цепи четких логических умозаключений. А можно ли
представить себе что-нибудь более
несовместимое с сухими и надежными понятиями логики, чем международный
политический убийца, отмеченный
сиреневой картой, который проводит пять или шесть лет (Боже милостивый! Они даже
точно не знают, сколько!), изучая
правила какой-то дурацкой игры!
ЯПОНИЯ
Почти пять лет Николай провел в доме Отакэ-сан; он был учеником и в то
же время членом семьи. В Отакэ
седьмого дана одновременно уживались два человека, две противоречивые личности;
во время состязания он был хитер,
коварен и чрезвычайно хладнокровен; все знали, что он безжалостно использует
промахи противника, его неповоротливый
ум, неумение действовать быстро и четко. Однако дома, в своем сумбурном,
бестолковом быту, среди безалаберной
обширной семьи, включавшей в себя, помимо его жены, отца и трех детей, обычно не
меньше шести учеников, Отакэ-сан
становился по-отечески заботливым, щедрым на ласку, готовым без конца шутить и
дурачиться, к удовольствию своих
детей и воспитанников. В доме никогда не было лишних денег, но так как жил
Отакэ-сан в маленькой горной деревушке,
где не было дорогостоящих развлечений, то никаких проблем не возникало. Когда
деньги иссякали, семья жила скромно на
оставшуюся небольшую сумму; когда появлялись вновь - тратила их свободно, не
задумываясь.
Все дети Отакэ-сан обладали весьма заурядными способностями к го, и
уровень их игры был довольно средний. А
из учеников только в Николае счастливо соединились те необъяснимые, но
необходимые свойства, которые отличают
игрока высокого класса: дар мыслить отвлеченно, постигая и рассчитывая
абстрактные, потенциальные возможности - свои
и соперника; математическое и в то же время поэтическое восприятие
действительности, логика в соединении с чувством, в
лучах которой безграничный хаос возможных ходов и перемещений как бы
кристаллизуется под влиянием интенсивной
сосредоточенности в четкие геометрические соцветия; умение безжалостно наносить
удары, используя малейшую слабость
противника.
Со временем Отакэ-сан открыл в Николае еще одно качество, делавшее его
игру столь великолепной и
неповторимой. Посреди партии Николай мог вдруг отключиться, погрузившись в
короткое, но глубокое забвение, а затем
вновь возвращался к игре, отдохнувший и освеженный.
Отакэ-сан был первым человеком, который обнаружил, что Николай -
мистик.
Как и большинство мистиков, Николай не подозревал о своем даре и
поначалу просто не мог поверить, что другие
люди не способны испытывать точно такие же ощущения. Он не представлял себе
жизни без этих переключении, но и не
особенно жалел тех, кто жил, не зная таких минут, так как смотрел на них как на
существа совершенно другого порядка.
Эти способности Николая обнаружились неожиданно. Как-то раз после
полудня он играл с Отакэ-сан простую
тренировочную партию; это была строгая классическая игра; лишь некоторые тонкие,
едва заметные оттенки в ее развитии
отличали ее от учебных образцов из книг. На третьем часу игры Николай
почувствовал, что врата для него распахнуты и
путь к уединенному отдохновению открыт; он дал себе волю, расслабился и перешел
в то чистое, удивительное состояние,
которое лежало за порогом. Через некоторое время ощущение исчезло, и он вновь
склонился над доской, спокойный,
отдохнувший, рассеянно размышляя, почему это учитель медлит и не делает вполне
очевидный ход. Подняв глаза, он
удивился, заметив что взгляд Отакэ-сан устремлен не на доску, а на его лицо.
- Что случилось, учитель? Я допустил ошибку?
Отакэ-сан продолжал внимательно изучать лицо юноши.
- Нет, Никко. Два твоих последних хода нельзя назвать особенно
блестящими, но и ошибок в них не было.
Однако... как ты можешь играть, если ты грезишь наяву, спишь с открытыми
глазами?
- Сплю с открытыми глазами? Но я не сплю не грежу, учитель.
- Разве? Твои глаза смотрели куда-то в пространство, а взгляд был
совершенно пуст. Делая ход, ты даже не смотрел
на доску. Ты передвигал камни, глядя куда-то вдаль, в сад за окном.
Николай улыбнулся и кивнул головой. Теперь он понял.
- Ах, ну конечно. Я только что вернулся оттуда, где я обычно отдыхаю.
Поэтому-то мне и не нужно было смотреть
на доску.
- Объясни мне, пожалуйста, почему тебе не нужно было смотреть на доску,
Никко.
- Я... а... ну, понимаете, я отдыхал.
Николай видел, что Отакэ-сан не понимает его, и это смущало мальчика,
так как он полагал, что такой отдых
обычен для всех людей.
Откинувшись на своем сиденье, Отакэ-сан положил под язык еще один
мятный леденец, которые он постоянно
посасывал, чтобы облегчить боли в желудке, возникшие в результате долгих лет
жесткого самоконтроля и напряжения
профессиональной игры.
- А теперь скажи мне, что ты имеешь в виду, когда говоришь, что ты
отдыхаешь.
- Мне кажется, "отдых" - не совсем подходящее слово для этого
состояния, учитель. Но я не знаю понятия,
которым можно было бы определить его. Я никогда не слы
...Поділитися у соцмережах
