Жанр: Триллер
Утеха падали 1_3.
...а эти события. Но здесь, похоже, ничего
такого нет.
- Я должна вызвать полицию, - сказала женщина.
- Обязательно, - согласился Сол. - Внизу телефона я не заметил, но где-то
он должен быть. Давайте позвоним в полицию, шерифу Гентри. Мне будет предъявлено
обвинение в незаконном проникновении в помещение. Вас, я думаю, обвинят в том же
самом, да еще в том, что вы мне угрожали, и в незаконном владении оружием.
Полагаю, оно не зарегистрировано?
Когда он упомянул фамилию шерифа, женщина подняла голову, не обратив
внимания на его вопрос об оружии.
- Что вам известно об убийствах.., в прошлую субботу? - Ее голос едва не
прервался на слове "убийствах" Сол прогнул спину, чтобы хоть как-то облегчить
боль в шее и руках.
- Я знаю только то, о чем прочел в газетах, - ответил он. - Хотя я и был
знаком с одной из женщин, замеченных в этом деле, - с Ниной Дрейтон, я полагаю:
здесь все гораздо сложнее, чем представляют себе полицейские, шериф Гентри и
этот человек из ФБР, Хейнс.
- Что вы хотите сказать?
- Я хочу сказать, что в прошлую субботу в этом городе погибло девять
человек, и никто ничего не может объяснить, - пояснил Сол. - И тем не менее я
полагаю, что здесь есть общий связующий элемент, который власти совершенно
упустили из виду. У меня болят руки, мисс. Я их сейчас опущу, но больше никаких
движений делать не буду. - Он опустил руки, прежде чем она успела что-либо
сказать. Женщина отступила на полшага. Атмосфера старого дома сгустилась вокруг
них. Где-то на улице проревело радио в машине, но его сразу выключили.
- Я думаю, вы лжете, - медленно проговорила незнакомка. - Скорее всего, вы
обычный вор. Или чокнутый охотник за сувенирами. А может, вы сами как-то связаны
с этими убийствами?..
Сол ничего не ответил. Он молча, сосредоточенно смотрел на нее в темноте.
Маленький пистолет в ее руках был уже почти не виден. Он чувствовал, что она
находится в нерешительности. Через несколько мгновений он заговорил:
- Престон, Джозеф Престон, фотограф. Жена? Нет, вы не жена. Шериф Гентри
сказал, что мистер Престон жил здесь в течение.., двадцати шести лет, кажется.
Так что, скорее всего, вы его дочь. Да, дочь.
Негритянка отступила еще на один шаг назад.
- Вашего отца убили на улице, - продолжил Сол. - Убили зверски и
бессмысленно. Власти не могут сказать вам ничего определенного, а то, что они
говорят, совершенно вас не удовлетворяет. И вот вы ждете и наблюдаете. Возможно,
вы наблюдаете за этим домом уже несколько дней. И тут появляется какой-то еврей
из Нью-Йорка в теннисной шапочке и лезет через забор. И тогда вы решаетесь: "А
вдруг я что-нибудь узнаю". Так?
Женщина по-прежнему молчала, но пистолет опустила. Сол увидел, как дрогнули
ее плечи, и подумал - не плачет ли она.
- Ну что ж. - Он слегка коснулся ее руки, - возможно, я и смогу вам помочь.
Может, вдвоем нам удастся как-то разумно истолковать это безумие. Пойдемте
отсюда, из этого дома. В нем пахнет смертью.
Дождь прекратился. В саду пахло мокрыми листьями и землей. Девушка провела
Сола к дальней стене каретного сарая, к дыре, прорезанной между старой чугунной
решеткой и новой стальной сеткой. Он протиснулся в эту дыру вслед за ней. Сол
заметил, что она сунула пистолет в карман своего белого плаща. Они пошли по
переулку; гаревая дорожка тихонько похрустывала у них под ногами. Вечер был
прохладный.
- Откуда вы узнали? - спросила она.
- Догадался.
Они дошли до улицы и некоторое время стояли молча.
- Моя машина там, у парадного входа.
- Да? А как же вы меня увидели?
- Я заметила вас, когда вы проезжали мимо. Вы очень пристально вглядывались
и почти остановились перед домом. Когда вы завернули за угол, я пошла сюда,
чтобы проверить.
- Гмм... Из меня получился бы паршивый шпион.
- Вы действительно психиатр?
- Да.
- Но вы не из здешних мест.
- Нет, из Нью-Йорка. Я иногда работаю в клинике Колумбийского университета.
- Вы - американский гражданин?
- Да.
- А ваш акцент, он что.., немецкий?
- Нет, не немецкий. Я родился в Польше. Как вас зовут?
- Натали. Натали Престон. Мой отец был... Ну, вы все это знаете.
- Нет, я очень мало знаю. Вот в данный момент я знаю только одно с полной
уверенностью.
- Что? - Лицо молодой женщины казалось очень напряженным.
- Что я умираю с голоду. Ничего не ел с самого утра. Только выпил чашку
жуткого кофе в кабинете , шерифа. Если вы согласитесь поужинать со мной гденибудь,
мы могли бы продолжить беседу.
- Да. Но только при двух условиях, - кивнула Натали Престон.
- Каких?
- Во-первых, вы мне расскажете все, что знаете по поводу гибели моего отца.
Все, что может ее как-то объяснить.
- А еще?
- А во-вторых, если вы снимете эту вашу промокшую шапочку, когда мы будем
есть.
- Согласен.
Ресторан назывался "У Генри" и располагался совсем недалеко, возле старого
рынка. Снаружи он выглядел не очень-то респектабельно: побеленные стены без окон
и каких-либо украшений с единственной светящейся вывеской над узкой дверью.
Внутри помещение было старым, темным и напоминало Солу гостиницу около Лодзи,
где его семья иногда обедала, когда он был еще мальчиком. Между столами бесшумно
сновали высокие негры в чистых белых куртках. В воздухе стоял терпкий
возбуждающий запах вина, пива и даров моря.
- Чудно, - обрадовался Сол. - Если тут еда такая же вкусная, как запахи,
это будет что-то незабываемое.
Их надежды вполне оправдались. Натали заказала салат с креветками, а Сол
съел несколько кусков меч-рыбы, поджаренных на вертеле, с овощами и с
картофелем. Оба пили холодное белое вино и разговаривали обо всем на свете,
кроме того, зачем пришли сюда. Натали узнала, что Сол живет один, хотя и
обременен экономкой, оказавшейся наполовину ведьмой, наполовину терапевтом. Он
объяснил Натали, что ему никогда не придется обращаться за профессиональной
помощью к своим коллегам, пока рядом есть Тима: она не переставала
растолковывать ему его же неврозы и искать способы их излечения.
- Значит, у вас нет семьи? - спросила Натали.
- Только племянник - в Штатах. - Сол кивнул официанту, убиравшему тарелки с
их стола. - В Израиле у меня кузина и множество более дальних родственников.
Сол узнал, что мать Натали умерла несколько лет назад и что сама девушка
сейчас учится в аспирантуре.
- Так вы учитесь в университете на севере? - спросил он.
- Ну, не совсем на севере. В Сент-Луисе. Вашингтонский университет.
- А почему так далеко от дома? В Чарлстоне ведь есть колледж. Один мой
приятель некоторое время преподавал в университете Южной Каролины в.., кажется,
в Колумбии?
- Да.
- Потом есть еще Уоффордский колледж. Это в Южной Каролине, так?
- Правильно, - кивнула Натали. - Есть еще и Университет Боба Джонса в
Гринвилле; но отец хотел, чтобы я уехала подальше от Зоны Бедных Белых
Хулиганов, как он ее называл. В Вашингтонском университете в Сент-Луисе
прекрасная аспирантура по педагогике. Пожалуй, это одно из лучших заведений для
человека с дипломом по искусству. Во всяком случае, там мне даже удалось стать
стипендиатом.
- Вы - художница?
- Фотограф. Немного занималась кино. Немного рисовала и писала маслом.
Вторая специальность у меня - английский. Я училась в Оберлине, Огайо.
Приходилось слышать?
- Да.
- В общем, одна моя подруга - она пишет акварелью, и очень хорошо, кстати,
зовут ее Диана Гольд, - в прошлом году убедила меня, что мне понравится
преподавать. А почему я вам все это рассказываю?
Сол улыбнулся. Официант принес счет; Сол настоял на том, что оплатит его
сам, и щедро дал на чай.
- Вы мне так ничего и не скажете? - спросила Натали. В голосе ее прозвучала
боль.
- Напротив, - заверил Сол. - Возможно, расскажу вам больше, чем когда-либо
кому-то рассказывал. Вопрос только - почему?
- Что почему?
- Почему мы доверяем друг другу? Вы видите, как незнакомый человек
вламывается в чужой дом, а два часа спустя мы вот так мило болтаем, славно
поужинав. Я встречаюсь с молодой женщиной, которая первым делом наставляет на
меня пистолет, а через пару часов я готов поделиться с ней чем-то таким, что
оставалось невысказанным много лет. Почему так, мисс Престон?
- Зовите меня Натали. И я могу объяснить только то, что сама чувствую.
- Объясните, пожалуйста.
- У вас честное лицо, доктор Ласки. Возможно, "честное" - это не то слово.
Неравнодушное лицо. В вашей жизни было много печали... - Натали остановилась.
- У всех в жизни много печали, - тихо сказал Сол.
Темнокожая девушка кивнула.
- Но некоторых людей это ничему не учит. Вас, мне кажется, жизнь многому
научила. Это... Это видно по вашим глазам. Я не знаю, как яснее выразиться.
- Значит, на этом мы основываем свои суждения и само наше будущее? -
спросил Сол. - Судим по глазам человека?
Натали взглянула на него.
- А почему нет? У вас есть лучший способ? - Это не был вызов, просто
серьезный вопрос. Ласки медленно покачал головой.
- Нет, Пожалуй, лучшего способа нет. По крайней мере, для начала.
Они поехали из исторической части города на юго-запад; Сол катил в своей
взятой напрокат "Тойоте" за зеленой "Новой" девушки. Они пересекли реку Эшли по
Семнадцатому шоссе и через несколько минут остановились в районе, называющемся
Сент-Эндрюс. Дома здесь были белые, обитые досками, район приличный, но
населенный в основном рабочим классом. Сол остановился на подъезде к дому за
машиной Натали Престон.
Внутри дом был чистый и удобный - настоящий дом. Большую часть места в
небольшой гостиной занимало тяжелое старинное кресло и такая же тяжелая софа. В
камине все было готово, чтобы зажечь огонь; белая каминная доска уставлена
горшками со шведским плющом и многочисленными семейными фотографиями в
металлических рамах. На стенах тоже висели фотографии, но то были скорее
произведения искусства, а не семейные сценки. Сол переходил от фотографии к
фотографии, пока Натали включала везде свет и развешивала свое пальто.
- Ансельм Адаме. - Сол пристально вгляделся в потрясающую черно-белую
фотографию небольшой деревни в пустыне и кладбища, отсвечивающего при свете
бледной луны. - Я про него слышал.
На другой фотографии тяжелые волны тумана накатывали на город на холме.
- Майнор Уайт, - подсказала Натали. - Отец был знаком с ним где-то в начале
пятидесятых.
Тут же висели фотографии Имоджин Каннингам, Себастьяна Милито, Джорджа
Тайса, Андре Кертеша и Роберта Франка. Картина Франка заставила Сола
остановиться. Человек в темном костюме и с тростью стоял на крыльце старинного
дома или отеля. Лестничный пролет, ведущий на второй этаж, скрывал его лицо.
Солу захотелось сделать два шага влево и посмотреть на это лицо.
- Жаль, что я не знаю имен, - сказал он. - Они, наверно, известные
фотографы?
- Некоторые из них - да, - ответила Натали. - Эти литографии теперь,
наверно, стоят в сто раз дороже, чем тогда, когда отец покупал их, но он их ни
за что не продаст. - Она замолкла.
Сол взял в руки снимок - негритянская семья на пикнике. У женщины была
теплая улыбка и короткие черные волосы, завитые в стиле начала шестидесятых.
- Ваша мать?
- Да, - кивнула Натали. - Она погибла в глупой катастрофе в июне шестьдесят
восьмого. Два дня спустя убили Роберта Кеннеди. Мне тогда было девять лет.
На фотографии маленькая девочка стояла на складном столике и улыбалась,
глядя на отца. Рядом Сол заметил портрет отца Натали, когда он был постарше, -
серьезный и довольно красивый мужчина. "Тонкие усики и светящиеся глаза делают
его похожим на Мартина Лютера Кинга, - подумал Сол, - только без этих свисающих
щек".
- Прекрасный портрет, - сказал он.
- Благодарю вас. Я сделала его прошлым летом. Сол оглянулся.
- А нет фотографий, сделанных вашим отцом?
- Это здесь. - Натали провела его в столовую. - Папа не хотел, чтобы они
висели рядом с другими.
На длинной стене над кабинетным пианино, напротив стола, помещались четыре
черно-белые фотографии. Две из них были этюды - игра света и тени на стенах
старых кирпичных домов. Одна - очень широкая перспектива: необычно освещенный
пляж и дальше - море, уходящее в бесконечность. На последней была изображена
дорожка в лесу; все в целом представляло собой решение сложной задачи
соотношения плоскостей, света, тени и композиции.
- Потрясающе! - воскликнул Сол. - Только здесь нет людей.
Натали тихо рассмеялась.
- Верно. Папа делал портреты ради хлеба насущного, поэтому он говорил, что
ни за что не согласится заниматься этим еще и как своим хобби. И потом, он был
очень застенчивым человеком. Он не любил снимать откровенные фотографии, на
которых были люди, и всегда настаивал, чтобы я заручалась письменным
разрешением, когда делала такие снимки. Отец терпеть не мог вторгаться в чью-то
личную жизнь. И вообще папа был.., ну как вам сказать.., слишком стеснительным.
Если надо было заказать пиццу с доставкой, он всегда просил меня, чтобы я
позвонила... - Голос Натали дрогнул, и она на секунду отвернулась. - Хотите
кофе?
- Да. Кофе - это хорошо.
Рядом с кухней находилась фотолаборатория. Первоначально это, вероятно,
была кладовка для провизии либо вторая ванная комната.
- Это здесь вы с отцом проявляли фотографии? - спросил Сол. Натали кивнула
и включила красную лампочку. В маленькой комнате царил образцовый порядок:
увеличитель, склянки с химикалиями - все стояло на своих местах на полках, и на
всем были надписи. Над раковиной на нейлоновой леске висело восемь или десять
фотографий. Сол стал их рассматривать. Это все были фотографии дома Фуллер,
сделанные при разном освещении, в разное время суток и с разных точек.
- Ваши ?
- Да. Я знаю, что это глупо, но все же лучше, чем просто сидеть в машине
целый день и ждать, когда что-нибудь случится. - Она пожала плечами. - Я
наведываюсь в полицию и в контору шерифа каждый день, но от них никакой помощи.
Вам со сливками? С сахаром?
Сол отрицательно покачал головой. Они перешли в гостиную и сели у камина -
Натали в кресло, Сол на софу. Чашки для кофе были из такого тонкого фарфора, что
казались прозрачными. Натали поправила поленья и растопку и зажгла огонь.
Поленья загорелись сразу и горели хорошо и ровно. Некоторое время они сидели
молча, глядя на пламя.
- В прошлую субботу я с друзьями покупала в Клейтоне подарки к Рождеству, -
сказала наконец Натали. - Это пригород Сент-Луиса. Потом мы пошли в кино...
Смотрели "Пучеглазого", с Робином Уильямсом. В тот вечер я вернулась в свою
квартиру в университетском городке около одиннадцати тридцати. Как только
зазвонил телефон, я поняла: что-то случилось. Не знаю, почему. Мне часто звонят
друзья, и довольно поздно. Фредерик, например, обычно освобождается в своем
компьютерном центре после одиннадцати, и ему иногда приходит в голову пойти
куда-нибудь, поесть пиццы или еще что-то. Но на этот раз звонок был
междугородный, и я поняла, что новости дурные. Звонила мисс Калвер, наша
соседка. Они с мамой были хорошими подругами. В общем, она все твердила, что
произошел несчастный случай; все время повторяла это выражение, - "несчастный
случай". Только через минуту-две я поняла, что папа мертв, что его убили. Я
вылетела в воскресенье первым рейсом. Здесь все было закрыто. Я позвонила в морг
еще из Сент. - Луиса, но когда сюда добралась, двери морга оказались заперты, и
мне пришлось бегать вокруг здания и искать кого-нибудь, кто впустил бы меня. Они
не были готовы к моему приходу. Хотя мисс Калвер встретила меня в аэропорту,
она, не переставая, плакала и поэтому осталась в машине. То, что я увидела, не
было похоже на папу. Еще меньше это было похоже на него во вторник, во время
похорон, со всей этой косметикой. У меня в голове все перепуталось. В
воскресенье никто в полиции не знал, что происходит. Они пообещали, что вечером
мне позвонит детектив Холман, но он позвонил только в понедельник после обеда.
Вместо этого шериф графства, мистер Джентри пришел в морг еще в воскресенье.
Потом он подвез меня домой и попытался ответить на некоторые мои вопросы; все
остальные задавали вопросы мне. В общем, в понедельник приехали тетя Лия и мои
кузины, и мне некогда было подумать до самой среды. На похороны пришло множество
народу. Я как-то забыла, что отца в городе очень любили. Собралось множество
коммерсантов и просто людей из Старого Города. Пришел шериф Джентри. Тетя Лия
хотела остаться со мной неделю-другую, но ее сыну, Флойду, нужно было
возвращаться в Монтгомери. Я сказала ей, что со мной все будет в порядке.
Пообещала приехать на Рождество... - Натали замолчала. Сол сидел, наклонившись
вперед, сцепив руки. Девушка глубоко вздохнула и махнула куда-то в сторону окна,
выходящего на улицу. - Мы с отцом всегда наряжали елку в это воскресенье.
Получается довольно поздно, но папа говорил, что это доставляет больше
удовольствия, чем когда елка торчит в комнате неделями. Мы обычно покупаем ее на
улице Саванна. Знаете, в субботу я купила ему рубашку. Красную, в клетку. Не
знаю, почему, но я привезла ее с собой. Просто не знаю, почему я это сделала.
Мне придется отвезти ее назад. - Она замолчала и опустила лицо. - Извините меня,
я сейчас... - Натали быстро встала и вышла на кухню.
Сол посидел несколько минут, глядя на огонь, крепко стиснув руки. Потом
пошел за ней. Натали стояла, прислонившись к кухонному столику; в левой руке у
нее была зажата бумажная салфетка. Сол остановился рядом.
- От всего этого можно сойти с ума. - Она все еще не смотрела на Сола.
- Да.
- Как будто он был ничем. Просто какой-то неважной мелочью. Вы понимаете,
что я хочу сказать?
- Да.
- Когда я была маленькой, я часто смотрела ковбойские фильмы по телевизору,
- продолжала Натали. - И когда там кого-нибудь убивали, даже не героя и не
злодея, а так, просто какого-то постороннего человека, то получалось - вроде его
никогда не было, понимаете? И вот это не давало мне покоя. Мне было всего шесть
или семь, но это очень волновало меня. Я всегда думала об этом человеке, и что у
него, наверно, были родители, и что он столько лет рос, и как он в то утро
одевался, а потом бац! - и его больше нет, просто потому, что автор хотел
показать, как ловко его герой-супермен обращается с оружием или еще что-нибудь.
А-а, ч-черт, я никак не могу выразить, что хочу сказать... - Натали сильно
ударила по столику ладонью.
Сол шагнул вперед и коснулся ее руки.
- Да нет, вы очень хорошо все выразили.
- У меня просто все кипит внутри. - Она всхлипнула. - Мой отец был, он
взаправду существовал. И он никогда никому не причинял боли. Вообще никогда. Он
был самым добрым человеком, которого я когда-либо знала, и вот теперь его убили,
и никто не может сказать, почему. Они просто не знают. О-о, будь все проклято...
Извините меня.
Сол обнял ее и так держал, пока она не успокоилась..
Натали разогрела кофе и теперь сидела а кресле. Сол стоял у камина,
рассеянно проводя рукой по листьям шведского плюща.
- Их было трое, - тихо сказал он. - Мелани Фуллер, Нина Дрейтон и человек
из Калифорнии по фамилии Борден. И все трое были убийцы.
- Убийцы? Но в полиции сказали, что миз Фуллер была довольно старой леди..,
очень старой..., а мисс Дрейтон тоже оказалась жертвой в тот вечер...
- Да, - кивнул Сол, - и все же они трое и есть убийцы.
- При мне никто не упоминал имени Бордена, - заметила Натали.
- Он был там, - пояснил Сол. - И он был на борту самолета, который
взорвался в пятницу ночью, или, точнее, рано утром в субботу. Скажем так:
предполагалось, что он летел тем самолетом.
- Я не понимаю. Все это произошло за несколько часов до того, как убили
отца. Как мог этот Борден.., или хотя бы эти пожилые леди... Как они могли быть
связаны с убийством отца?
- Они использовали людей, - сказал Сол. - Они.., как бы это сказать,
контролировали других людей. У них, у каждого, были свои подручные. Все это
очень трудно объяснить.
- Вы хотите сказать, они были связаны с мафией или что-то в этом роде? Сол
улыбнулся.
- Было бы хорошо, если бы все было так просто. Натали покачала головой. - Я
не понимаю. Сол вздохнул.
- Это очень долгая история.., отчасти она совершенно фантастическая, можно
сказать, невероятная. Лучше бы вам никогда не пришлось ее выслушивать. Вы либо
сочтете меня сумасшедшим, либо окажетесь вовлеченной в нечто такое с ужасными
последствиями.
- Но я уже вовлечена, - твердо заявила Натали.
- Да. - Сол помедлил. - Но нет необходимости впутываться в это еще глубже.
- Нет, я буду впутываться, по крайней мере до тех пор, пока не найдут
убийцу моего отца. Я этого добьюсь с вами и с вашей информацией или же обойдусь
без вас, доктор Ласки. Клянусь вам.
Сол долго смотрел на молодую женщину, потом снова тяжело вздохнул.
- Да, похоже, вы сдержите клятву. Хотя, возможно, вы измените свое
намерение, когда я расскажу вам то, что хочу рассказать. Боюсь, для того чтобы
объяснить что-либо об этих троих пожилых людях, об этих трех убийцах, чьей
жертвой пал ваш отец, мне придется рассказать вам мою собственную историю.
- Рассказывайте. - Натали поглубже устроилась в кресле. - Времени у меня
сколько угодно.
- Я родился в 1925 году в Польше, - начал рассказывать Сол. - В городе
Лодзи. Родители мои были довольно обеспеченные люди. Отец - врач. Семья
еврейская, но не ортодоксально еврейская. В молодости моя мать подумывала о том,
чтобы перейти в католичество. Отец считал себя врачом - во-первых, поляком - вовторых,
гражданином Европы - в-третьих и лишь в-четвертых - евреем. Возможно,
еврейство стояло у него где-нибудь на еще более далеком месте.
Когда я был мальчиком, евреям неплохо жилось в Лодзи, лучше, чем во многих
других местах. Из шестисот тысяч населения примерно треть составляли евреи,
Многие горожане - бизнесмены, ремесленники были евреями. Несколько друзей и
подруг моей матери являлись деятелями искусства. Ее дядя много лет играл в
городском симфоническом оркестре. К тому времени, когда мне минуло десять лет,
многое в этом отношении изменилось. Вновь избранные в местное управление
представители партий обещали убрать евреев из города. Страна, казалось,
заразилась антисемитизмом, бушевавшим в соседней стране, в Германии, и
становилась все более враждебной к нам. Отец говорил, что во всем виноваты
тяжелые времена, через которые мы только что прошли. Он неустанно повторял, что
европейские евреи привыкли к волнам погромов, за которыми следовали поколения
прогресса. "Мы все - человеческие существа, - говорил он, - несмотря на
временные различия, разделяющие нас". Я уверен, что отец встретил смерть, все
еще веря в это.
Сол замолчал, походил по комнате, потом остановился, положив руки на спинку
софы.
- Видите ли, Натали, я не привык рассказывать об этом. Я не знаю, что тут
необходимо для понимания ситуации, а что нет. Возможно, нам следует подождать до
следующего раза.
- Нет, - твердо сказала Натали. - Сейчас. Не торопитесь. Вы сказали, что
это поможет объяснить, почему был убит мой отец.
- Да.
- Тогда продолжайте. Расскажите все. Сол кивнул, обошел софу и сел, положив
руки на колени. Руки у него были большие, и он иногда жестикулировал ими во
время рассказа.
- Когда немцы вошли в наш город, мне исполнилось четырнадцать. Это было в
сентябре тридцать девятого. Поначалу все шло не так уж плохо. Было решено
назначить Еврейский Совет для консультаций по управлению этим новым форпостом
рейха. Отец объяснил мне, что с любыми людьми всегда можно договориться в
цивилизованной форме. Он не верил в дьяволов. Несмотря на возражение матери,
отец предложил свои услуги в качестве члена Совета. Но из этого ничего не вышло.
Уже был назначен тридцать один человек из видных горожан-евреев. Спустя месяц, в
начале ноября, немцы выслали всех членов Совета в концлагерь и сожгли синагогу.
В семье стали поговаривать о том, что надо бы переехать на ферму нашего
дяди Моше около Кракова. В Лодзи в это время уже было очень трудно с продуктами.
Обычно мы проводили на ферме лето и думали, как будет здорово побывать там
вместе со всей семьей. Через дядю Моше мы получили весточку от его дочери
Ребекки, которая вышла замуж за американского еврея и собиралась выехать в
Палестину, заниматься там фермерством. Уже несколько лет она пыталась уговорить
молодежь нашей семьи присоединиться к ней. Сам я с удовольствием отправился бы
на ферму. Вместе с другими евреями меня уже исключили из школы в Лодзи, а дядя
Моше когда-то преподавал в Варшавском университете, и я знал, что он с
удовольствием займется моим воспитанием. По новым законам, отец имел право
лечить теперь только евреев, а большинство их жили в отдаленных и самых бедных
кварталах города. Причин оставаться было не много - гораздо больше причин было
уехать.
Но мы остались. Решили, что поедем к дяде Моше в июне, как всегда, а потом
подумаем, возвращаться в город или нет. Как мы были наивны!
В марте 1940 гестапо выгнало нас из собственных домов и организовало в
городе еврейское гетто. К моему дню рождения, к пятому апреля, гетто было
полностью изолировано. Евреям строго запретили ездить куда бы то ни было.
Немцы снова создали совет - его называли юденрат, и на этот раз отца в него
включили. Один из членов совета, Хаим Румковский, часто приходил в нашу квартиру
- это была одна-единственная комната, в который мы спали ввосьмером, - и они с
отцом сидели всю ночь, обсуждая разные вопросы управления гетто. Это невероятно,
но порядок сохранялся, несмотря на скученность и голод. Я снова ходил в школу.
Когда отец не заседал в Совете, он работал по шестнадцать часов в день в одной
из больниц, которую они с Румковским буквально создали из ничего.
Так мы жили, точнее выживали, целый год. Я был для своего возраста очень
мал ростом, но скоро научился искусству выживания в гетто, хотя для этого
приходилось воровать, прятать продукты в укромные уголки и торговаться с
немецкими солдатами, меняя вещи и сигареты на еду. Осенью сорок первого немцы
стали свозить тысячи западных евреев в наше гетто. Некоторых привозили даже из
Люксембурга. Многие из них были немецкими евреями; они смотрели на нас свысока.
Я помню, как подрался с мальчишкой старше меня, евр
...Закладка в соц.сетях
