Жанр: Триллер
Хроники брата Кадфаэля 04. Ярмарка святого петра
...том.
Филип хмуро таращился на розы, стараясь решить, в какой мере он может
довериться брату Кадфаэлю и о чем лучше умолчать. Но, поймав добродушный взгляд
монаха, юноша собрался с духом и выпалил:
- Я только что был у Эммы. Сейчас ее оберегают и опекают лучше, чем смог бы я,
но я выяснил, что все-таки могу кое-что для нее сделать. Она хочет, чтобы убийца ее
дядюшки был изобличен, и я намерен его найти.
- Этим занимается шериф со своими стражниками, - промолвил Кадфаэль, - но
покуда их поиски ни к чему не привели. - Монах произнес эти слова не в укор и не
затем, чтобы обескуражить юношу, а как бы размышляя вслух. - Кстати, я и сам добился
не большего, чем они. Ну что ж, твоя помощь может оказаться не лишней. Авось свежий
взгляд подскажет верное решение. Но как ты собираешься приняться за это дело?
- Ну, думаю, если я сумею доказать - убедительно доказать, - что я не причастен
к убийству, это вспугнет настоящего убийцу и, возможно, выведет меня на его след. А
начать мне, скорее всего, стоит с попытки выяснить, чем я занимался в тот вечер. Это
важно не только для того, чтобы оправдаться, - заверил монаха Филип. - Сдается мне,
что своим поведением я невольно подыграл убийце. Он следил за мной, зная, что я
поссорился с купцом, и смекнул, поди, что, когда прослышат об убийстве, подозрение в
первую очередь падет на меня. Потому-то злодей наверняка не спускал с меня глаз, ведь
если бы я оставался в компании друзей, он не смог бы свалить вину на меня и шерифу
пришлось бы искать кого-нибудь другого. А я, как нарочно, перепил, и меня занесло к
реке. Сколько я там пробыл - не знаю, но, наверное, долго, а убийце того и надо было.
Любой ведь мог подумать, что в это время я и впрямь напал на мастера Томаса.
- Звучит все это разумно, - с одобрением заметил Кадфаэль, - ну а что ты
собираешься делать дальше?
- Мне нужно восстановить каждый свой шаг, начиная с пристани, с того момента,
как ты передал меня с рук на руки моим приятелям. Все, что было до того, я хорошо
помню, но после того как купец огрел меня дубинкой, у меня ноги подкашивались и
мысли путались, и убей меня Бог, ежели я могу сказать, кто из парней увел меня с берега.
Вот с этого, пожалуй, и следует начать. Ты их знаешь, брат?
- Одного знаю, - сказал Кадфаэль, - это рассыльный Эдрика Флешера. Имя
второго мне не известно, но я его хорошо запомнил. Высокий крепкий парень, вдвое шире
тебя в плечах. Волосы у него словно пакля.
- Это Джон Норрис! - Филип прищелкнул пальцами. - Вроде бы я видел его в
тот вечер. Ну да ладно. Этого пока достаточно. С них я и начну. Попробую узнать, где они
меня оставили или где я от них сам отбился, потому как в таком состоянии вполне был на
это способен. Мне было не место в компании добрых христиан. - Юноша поднялся и
перебросил тунику через плечо. - Ну что ж, сегодняшним вечером я попытаюсь
разобраться в событиях того, злосчастного. Дай Бог, чтобы мне это удалось.
- Ты славный парень! - промолвил Кадфаэль. - От всего сердца желаю тебе
удачи. Но у меня будет к тебе просьба. Как я понимаю, в тот раз ты побывал в нескольких
питейных заведениях и наверняка пройдешься по ним и сегодня. Так вот, будь
повнимательнее. - И монах основательно втолковал юноше, что именно ему надлежит
искать. - У этого человека от обшлага примерно до локтя распорот левый рукав. Туника
красновато-коричневая, а кромка подшита светлой льняной нитью. Поглядывай и на тех,
кто щеголяет в одних рубахах, вдруг да приметишь длинный порез на левой руке -
скорее всего, с внутренней стороны - или свежую повязку. Он мог перевязать руку, если
рана еще кровоточит. Но если ты увидишь его, ради Бога, не пытайся задержать и не
вступай с ним в разговоры. Просто попытайся разузнать, кто он и где его найти, а потом
сообщи мне.
Филип внимательно выслушал монаха, кивая головой при упоминании каждой
детали, которую следовало запомнить, а потом спросил:
- Значит, этот тип с порезанной рукой убил перчаточника? И ты считаешь, что он
же повинен в смерти мастера Томаса?
- Скорее всего. Но даже если это два разных человека, они хорошо знают друг
друга и состоят в заговоре. Ежели найдем одного из них, то и другой от нас не уйдет.
- Я буду все примечать, не сомневайся, - пообещал Филип и зашагал к воротам,
горя желанием поскорее приступить к поискам.
По прошествии времени брат Кадфаэль мысленно часто возвращался к.
последовавшим вскоре событиям и думал о том, может ли молитва оказывать воздействие
на прошлое, так же как и на будущее. Казалось бы, того, что свершилось, уже не
изменить, однако монах сомневался, что все обернулось бы именно таким образом, если
бы, расставшись с Филипом, он не устремился в церковь, страстно желая попросить
Господа помочь ему в поисках, которые до сей поры оставались совершенно
безрезультатными. Впрочем, насколько мог припомнить Кадфаэль, еще ни один богослов
не дерзнул коснуться этой весьма сложной и деликатной проблемы, опасаясь, возможно,
обвинения в ереси.
Так или иначе, пропустив несколько служб и ничего не добившись, Кадфаэль
чувствовал потребность предстать со своими тревогами и сомнениями перед тем, кому все
ведомо и в чьей власти разрешить любые загадки. Монах избрал для молитвы ту самую
часовню в приделе, из которой накануне утром после погребальной мессы вынесли гроб с
телом мастера Томаса. Там Кадфаэль опустился на колени и погрузился в молитву. До сих
пор его усилия были подобны потугам человека, пытающегося сдвинуть гору, теперь
оставалось лишь уповать на Бога, ибо известно: гора сама сдвинется с места, коли будет
на то воля Всевышнего. Монах попросил Господа даровать ему терпение и смирение,
затем вознес молитву за упокой души мастера Томаса, за счастье и благополучие Эммы и
дитяти, которого ждала чета Берингаров, Филипа Корвизера и его натерпевшихся страху
родителей и за всех тех, кто, столкнувшись с обидой и несправедливостью, порой
забывает прибегнуть к помощи власти большей, нежели власть шерифа.
Наконец пришло время подниматься с колен и возвращаться к делам, забросить
которые Кадфаэль не мог, какие бы заботы ни отвлекали его. Уже шестнадцать лет он
выращивал травы в маленьком монастырском садике и готовил из них целебные снадобья,
известные далеко за пределами аббатства. И хотя брат Марк был самым преданным и
бесценным его помощником, Кадфаэль счел, что негоже перекладывать свои обязанности
на плечи молодого монаха и надолго оставлять его наедине с травами и снадобьями.
Облегчив сердце молитвой и как бы переложив часть тяготившего его бремени на
несравненно более могучие плечи, монах поспешил в свой садик, где его радостно
встретил брат Марк, с облегчением вздохнувший при виде своего наставника.
В жаркий солнечный день запах трав был особенно силен, и их пьянящее
благоухание ощущалось далеко за пределами сада. Связки и пучки листьев и трав,
сушившихся под навесом, шуршали в волнах теплого воздуха, хотя в саду почти не
чувствовалось дуновения ветерка. Даже бревна сарайчика, пропитанные предохраняющим
от гнили маслом, казалось, испускали ароматное тепло.
- Я уже закончил готовить бальзам для заживления ран, - сообщил довольный
собой брат Марк. - Я собрал все поспевшие маковые коробочки, но вскрывать их и
высыпать семена пока не стал. Наверное, их лучше будет подсушить на солнышке еще
денек-другой.
Кадфаэль помял пальцами одну коробочку, после чего одобрил решение своего
ученика.
- А как насчет, настойки из дудника для лазарета? - спросил он.
- Брат Эдмунд присылал за ней полчаса назад, и она тогда уже была готова. А
главное, - похвастался Марк, убирая на полку маленькие глиняные мисочки,
предназначавшиеся для сортировки семян, - ко мне обратились за помощью. Сразу после
обеда пришел конюх с порезанной рукой. Сам-то он сказал, что напоролся на гвоздь в
конюшне, когда потянулся за упряжью, но, похоже, на самом деле его полоснули ножом.
Порез был не слишком чистый и мог загноиться. Я промыл рану и смазал твоим
бальзамом из гусиной травки. Мне кажется, вчера вечером эти парни играли в кости гденибудь
на сеновале да и рассорились. Вот кто-то и кинулся на него с ножом. Правда, сам
конюх ни за что не хотел в этом признаваться. - Брат Марк отряхнул руки и с улыбкой
закончил: - Вот и все. Денек выдался не особо хлопотливый, зря ты беспокоился.
Но, взглянув на лицо брата Кадфаэля, молодой монах в изумлении поднял брови.
- Что с тобой? - спросил он. - У тебя глаза на лоб полезли. Вроде бы я ничего
особенного не сказал.
"Я вдобавок еще и рот разинул", - спохватился Кадфаэль, подумав о тщете
человеческих усилий и о том, сколь нежданной и незаслуженной может быть порой
награда. "Впрочем, - поправил себя монах, - эту награду нельзя счесть незаслуженной,
потому как удача улыбнулась брату Марку, вовсе ничего для себя не просившему".
- Какая рука была порезана? - требовательно вопросил Кадфаэль, чем поверг
Марка в еще большее недоумение, ибо юноша решительно не мог взять в толк, какое это
имеет значение.
- Левая. Вот отсюда. Порез шел от наружной стороны запястья по внутренней
стороне предплечья почти до локтя. А в чем дело-то?
- Он был в тунике?
- Нет, - отвечал Марк, растерянно улыбаясь и дивясь нелепости этого расспроса.
- Он ее под мышкой держал. Разве это важно?
- Куда важнее, чем ты думаешь. Ты все узнаешь, но попозже. Какого цвета была
туника? Видел ты ее левый рукав?
- Конечно, видел. Я даже предложил этому малому зашить рукав. Мне тогда все
равно нечего было делать. Но он сказал, что уже сам его зачинил. Зачинить-то зачинил, но
как - вкривь и вкось, да еще и черными нитками. Я бы это сделал гораздо лучше. Какого
цвета туника? Красновато-коричневая, какие обычно носят конюхи да стрелки, но из
добротной материи.
- А ты его знаешь? Это, случаем, не наш монастырский служка?
- Нет, - терпеливо ответил Марк, по-прежнему ничего не понимавший. - Это
слуга одного из наших гостей. Он еще боялся, как бы его лорд не узнал. Это один из
конюхов Иво Корбьера - тот, что постарше. Может, помнишь: угрюмый такой,
бородатый малый.
Жильбер Прескот собственной персоной, пешком и без сопровождения стражников,
совершил дневной обход торговых рядов и, убедившись, что на ярмарке царят мир и
спокойствие, по пути в город завернул в обитель, чтобы поговорить с Хью Берингаром.
Они беседовали на монастырском дворе, когда из-за садовой изгороди появился Кадфаэль.
Подойдя к ним, монах с ходу рассказал все, что ему удалось узнать. Выслушав его,
Прескот и Берингар озадаченно переглянулись.
- Корбьер сейчас у нас, - промолвил Хью, - и, как я знаю от Элин, находится там
уже более часа. Похоже, он очарован Эммой и эти два дня ни о чем, кроме нее, не думает.
А его люди тем временем, оставшись без хозяйского пригляда, могли болтаться, где им
вздумается, и заниматься, чем угодно. Вполне возможно, этот малый и впрямь виновен.
- Его лорд имеет право узнать о нашем подозрении, - заявил Прескот. - Слуги
сейчас распустились, да и чего ждать, когда страну сотрясают раздоры, а их господа сами
насмехаются над законом. Но я надеюсь, он ни о чем не догадывается. Его не вспугнули?
Не хотелось бы поднимать шум раньше времени, ведь парень находится под
покровительством Корбьера, а с таким знатным родом нельзя не считаться.
- Я ни словом никому не обмолвился, кроме вас, - заверил шерифа Кадфаэль. - В
конце концов, нельзя исключить и того, что конюх вправду напоролся на гвоздь.
- Тот лоскуток у меня с собой. Мы можем проверить, подойдет ли он к тунике, -
предложил Хью.
- Надо позвать сюда Корбьера, - сказал шериф.
Хью сам взялся выполнить это поручение, поскольку Иво был гостем в его покоях.
Шериф и монах ожидали его в напряженном молчании. В это время во двор вошли два
аббатских лучника с луками, а между ними Турстан Фаулер со своим арбалетом. Все трое
обменивались шутками, смеялись и, судя по всему, пребывали в прекрасном
расположении духа.
В последний день ярмарки обычно устраивались состязания: силачи боролись, а
стрелки соревновались в меткости на прибрежных лугах. Лучникам и арбалетчикам
частенько случалось потягаться друг с другом, хотя здесь, в порубежных землях, чаще
использовали не английский лук длиной в шесть футов, который натягивают к уху, а
короткий валлийский, натягивавшийся к груди. На вымощенном дворе замка устраивали
конные состязания. Всадники похвалялись умением на полном скаку поразить копьем
укрепленную на шесте мишень. Торговля и развлечения сближают людей, и в последний
день ярмарки особенно высока прибыль в питейных домах и тавернах. Там победители
частенько спускали подчистую весь свой выигрыш, а побежденные заливали досаду
вином и элем.
Три стрелка были заняты дружеским спором. Они беззлобно поддразнивали друг
друга, и каждый при этом нахваливал свое оружие. Они уже дошли до середины двора,
когда из странноприимного дома вышли Хью и Иво. Завидев своего сокольничего,
Корбьер знаком приказал ему остановиться. Если не считать оплошности, допущенной в
первый вечер, Турстан был образцовым слугой. Приказу хозяина он повиновался без
вопросов: остановился в сторонке так, чтобы в случае надобности его можно было
окликнуть, и продолжал перешучиваться со своими спутниками. Должно быть, он показал
себя умелым стрелком, во всяком случае, оба лучника заинтересованно обсуждали его
арбалет. Турстан вставил ногу в стальное стремя и, наклонившись, ловко натянул тетиву,
желая, видимо, показать, что при наличии сноровки его оружие не намного уступит в
скорости луку. Сколько существует лук и арбалет, столько и будет продолжаться спор,
что важнее - дальнобойность или быстрота стрельбы. Кадфаэлю в свое время доводилось
пользоваться и арбалетом, и луком, причем не только валлийским, но и сарацинским, а
также мечом и длинным рыцарским копьем. Даже сейчас, в столь напряженный момент,
он, как знаток оружия, не мог не задержать взгляд на стрелках, беззлобно препиравшихся
всего в дюжине шагов от него.
Но тут подошел Иво, которого так неожиданно оторвали от галантной беседы. На
лице его были написаны недоумение и досада.
- Вы звали меня, милорд? - спросил он Прескота. - Хью не пояснил мне зачем,
но я понял, что дело срочное.
- Оно касается одного из ваших людей.
- Моих людей? - Иво с сомнением покачал головой и закусил губу. - Да вроде
бы за ними не замечалось ничего худого... с тех пор, как Турстан напился до
беспамятства. Но он раскаялся и до сего дня носу не высовывал из аббатства. К тому же,
говоря по совести, этот болван и тогда никому, кроме самого себя, не навредил. Ну а
сегодня я отпустил всех слуг прогуляться. Ярмарка есть ярмарка, каждый имеет право
слегка поразвлечься. Так что же они натворили?
Шериф рассказал Корбьеру, в чем дело. Выслушав его, Иво изменился в лице.
Сквозь его бронзовый загар проступила бледность.
- Боже правый, неужто мой слуга, человек, которого я сам привез на ярмарку,
подозревается в убийстве! Этого малого зовут Эвальд, он родом из моих Чеширских
владений, а все его предки с севера. Должен сказать, что прежде за ним не замечали
ничего дурного, хотя правда и то, что нрав у него угрюмый и друзей у него почти нет. Но
все равно, мне трудно поверить, что он убийца.
- Вы можете помочь нам проверить, так ли это, - сказал Прескот.
- Могу, - живо отозвался Иво, - и, конечно же, так и сделаю! Надо сказать, что
теперь я как раз наметил совершить верховую прогулку. За время ярмарки мой конь
застоялся, а ведь завтра мне ехать на нем домой. Эвальд, должно быть, сейчас в конюшне,
седлает коня и ждет моих распоряжений. Послать за ним? - спросил Иво, но тут же
нахмурился и покачал головой. - Нет, пожалуй, мне лучше сходить за ним самому. Кто
может поручиться, что, если я отправлю Турстана, он не предупредит Эвальда, потому как
один слуга другому под стать. Думаете, он сейчас к нам не присматривается? Да и
немудрено: наш разговор и со стороны-то не больно смахивает на обычную беседу,
всякий смекнет - что-то неладно.
И верно, Турстан напрочь утратил интерес к своим собеседникам, а те, поняв, что у
арбалетчика, видать, появились заботы, которые их не касаются, пошли прочь. Правда,
время от времени они с любопытством оглядывались, пока не скрылись на хозяйственном
дворе.
- Ну, я пошел, - заявил Иво и размашистым шагом направился к конюшням.
Турстан помедлил, поскольку его лорд прошел мимо, не проронив ни слова, а затем
повернулся и поспешил за ним по пятам, о чем-то возбужденно расспрашивая. Однако
Иво торопливо отдал какой-то приказ, и слуга тут же отстал, вернулся к сторожке, где и
остановился, пребывая в явной растерянности.
Через несколько минут со стороны мощеного конюшенного двора послышался
резвый, звонкий цокот копыт. Из ворот вышел Иво Корбьер, а следом за ним, подотстав
примерно на ярд, бородатый коренастый конюх вывел пританцовывавшего от нетерпения,
лоснящегося на солнце рослого темно-гнедого жеребца.
- Это Эвальд, мой слуга, - коротко сказал Корбьер и отступил назад. Кадфаэль
приметил, что он встал так, чтобы находиться между конюхом и открытыми воротами.
Турстан Фаулер осторожно придвинулся на несколько дюймов, его беспокойный взгляд
перебегал с одного лица на другое: видно, сокольничий пытался уразуметь, что
происходит. Эвальд стоял, сжимая в руке поводья и тщетно силясь прочесть что-либо на
непроницаемом лице Прескота. Когда конь встряхнул гривой и замотал головой, конюх,
не задумываясь, отработанным движением перехватил поводья левой рукой, а правой
ласково похлопал жеребца по шее, ни на миг при этом не отводя глаз от Прескота.
- Мой лорд сказал, что ваша милость желает меня о чем-то спросить, - произнес
он низким и грубым голосом.
Когда он поднял левую руку, чтобы взять поводья, все увидели, что рукав его туники
зашит большими неровными стежками. Необрезанный конец нити плясал на ветру.
- Снимай одежду, - приказал шериф. Эвальд вытаращил глаза то ли в искреннем,
то ли в притворном недоумении. - Живее! - повторил Прескот тоном, не допускающим
возражений. - Без разговоров! Снимай!
Медленно, поскольку ему приходилось удерживать повод, конюх стянул тунику.
Конь, нетерпеливо переступавший ногами, порывался к воротам и слегка потеснил всех
стоявших рядом людей, кроме брата Кадфаэля, находившегося в стороне, поближе к
сторожке.
- Закатай рукав. Левый.
Эвальд обвел собравшихся угрюмым взглядом, а затем, набычившись, накинул
поводья на правую руку и сделал, что было велено. И все увидели белоснежную льняную
тряпицу, повязанную братом Марком.
- Ты поранился, Эвальд? - негромко спросил Прескот. Голос его звучал сурово.
"Ежели этот парень быстро соображает, то, пожалуй, может и выпутаться, -
подумал Кадфаэль. - Ему только и надо, что признаться, будто рану он получил в драке,
а историю с гвоздем придумал и рассказал брату Марку, чтобы скрыть свою
провинность". Но, видать, Эвальд был тугодумом и крепко надеялся, что его лжи поверят.
Однако, если, перевязывая рану, брат Марк сумел отличить след ножевого удара от
царапины, нанесенной гвоздем, то Прескот и подавно сделает это с первого взгляда.
- Я оцарапался гвоздем, когда снимал сбрую со стены в конюшне, милорд.
- И тогда же порвал рукав? Видно, здоровенный попался гвоздь, туника-то у тебя
из плотной материи. - Шериф резко обернулся к Хью Берингару и спросил: - Тот
лоскуток здесь?
Хью вытащил из-за пазухи сложенный лист пергамента и развернул его. В пергамент
была завернута узенькая полоска ткани. С виду она больше всего напоминала
побуревшую, жухлую травинку, и лишь тоненькая льняная нить на конце указывала, что
это на самом деле.
Но для Эвальда этого было достаточно. Он отшатнулся - так, что конь от
неожиданности попятился на несколько ярдов. Иво отскочил в сторону, а не то угодил бы
под копыта. Чтобы удержать жеребца, конюху пришлось ухватиться за повод обеими
руками.
Когда Эвальду наконец не без труда удалось успокоить гнедого, шериф приказал
ему:
- Дай сюда тунику.
Конюх перевел взгляд с лоскутка, который сразу же признал, на невозмутимое, но не
сулившее ничего доброго лицо Прескота и выполнил приказ, однако вовсе не так, как от
него ждали. Размахнувшись, он швырнул тунику в лицо шерифу, одним прыжком взлетел
в седло, ударил пятками в лоснящиеся бока и громко вскрикнул. Конь рванулся с места и,
как стрела, помчался к воротам.
На пути у него стоял только Иво, и конюх, не колеблясь, направил коня на своего
лорда. Тот отпрыгнул в сторону, но, когда гнедой проносился мимо, сумел уцепиться за
узду. Конь потащил его за собой, и тогда Эвальд с силой пнул Корбьера ногой. Тот тяжело
упал и покатился под ноги шерифу и Хью, бросившимся было в погоню за беглецом.
Эвальд, вылетев тем временем за ворота, бешеным галопом мчался по предместью, а
на монастырском дворе не было ни одного верхового, чтобы пуститься вдогонку. Как
назло, именно сегодня шериф явился в обитель, не взяв с собой ни стражников, ни
стрелков.
Зато у Корбьера стрелок был. Турстан Фаулер бросился к своему господину, чтобы
помочь ему подняться. У Иво падение сбило дыхание, он не мог вымолвить ни слова и
лишь указал рукой в направлении ворот и предместья. Фаулер побежал туда, а Корбьер, с
трудом встав на ноги, заковылял следом. Его ободранное лицо было искажено от ярости.
Преследователи выбежали на дорогу и остановились, беспомощно глядя вслед
стремительно удалявшемуся всаднику. Все понимали, что, стоит Эвальду отъехать на
несколько миль от Шрусбери, он укроется в лесах, словно лис в норе, и тогда ищи его
свищи.
- Останови его! - вскричал Иво, задыхаясь от гнева.
Арбалет Турстана был уже натянут, и сокольничий без промедления поспешил
выполнить приказ. Ему потребовалось всего лишь мгновение, чтобы вытащить стрелу,
наложить ее и с громким щелчком спустить тетиву. Послышались испуганные женские
крики. Многие прохожие обернулись на выстрел и тут же пригнули головы.
Эвальд, припавший к шее коня, неожиданно дернулся и, выпустив поводья,
откинулся назад. Некоторое время он каким-то чудом удерживался в седле, а затем
качнулся и рухнул на дорогу. Перепуганный гнедой, лишившийся своей ноши, во весь
опор скакал по предместью, распугивая прохожих, но это уже не имело значения. Рано
или поздно кто-нибудь поймает его и вернет хозяину.
Что же до конюха Эвальда, то, когда к нему подбежали испуганные торговцы, он
был уже мертв и, скорее всего, испустил дух еще до того, как упал на землю.
- Он был моим вилланом, - заявил Иво в сторожке, куда принесли тело Эвальда.
- Я имел право судить его и покарать смертью за преступление. Мне нет нужды ни
оправдываться самому, ни оправдывать своего стрелка, который всего лишь выполнил
мой приказ. А сейчас все мы видим, что на руке у него след не от гвоздя, а от кинжала, да
и лоскуток этот, безусловно, вырван из его рукава. Разве хоть у кого-нибудь осталось
сомнение в том, что именно он убил перчаточника?
Сомневаться в этом и впрямь не приходилось. Кадфаэль по просьбе Хью осмотрел
тело Эвальда и окончательно удостоверился в том, что рука конюха помечена кинжалом
Эана из Шотвика. Мало того, в седельной суме Эвальда нашлось кое-что явно
позаимствованное в палатке перчаточника: набитый монетами кошель из тонкой кожи и
две пары женских перчаток, которые конюх наверняка прихватил в подарок жене или
сестрице. Конечно же, он был убийцей.
Турстан Фаулер, застреливший своего товарища, убийцей себя вовсе не считал. Он
сделал то же, что сделал бы любой из лучников Прескота, получив от шерифа подобный
приказ. Случившееся ничуть не помешало ему с аппетитом поужинать. По-видимому,
сокольничий считал, что он обязан выполнять волю своего лорда, а остальное его не
касается.
- Это я привез Эвальда сюда, - с горечью продолжал Иво, вытирая кровь с
ободранного лица, - а он не только преступил закон, но и покрыл позором мое имя. Я
имел право и должен был покарать его сам.
- Не стоит переживать, - лаконично заметил Прескот. - Графство избавлено от
необходимости судить и вешать негодяя, что к лучшему. По-моему, преступник и сам
предпочел бы такой конец. А вот выстрел, скажу я вам, был превосходный. Вашему
сокольничему цены нет. Я и не думал, что можно попасть в скачущего всадника с такого
расстояния.
Иво пожал плечами.
- Я знаю цену Турстану, иначе никогда бы не решился отдать подобный приказ.
Стрелок поплоше мог бы, упаси Господи, задеть кого-нибудь из прохожих или поранить
моего коня. Правда, я не рассчитывал на то, что Турстан сразит Эвальда наповал...
- Жаль только, - вздохнул шериф, - что теперь он не назовет имена своих
сообщников. А ведь преступников вроде было двое, верно, Берингар?
- Я надеюсь, - промолвил Иво, - вы убедились в том, что ни Турстан, ни Аральд,
мой младший конюх, никак не причастны к этим злодеяниям.
Обоих слуг допросили по настоянию самого Корбьера. Турстан после своей
единственной промашки вел себя наилучшим образом, а Аральд был добродушным
деревенским парнишкой. За время ярмарки оба завели немало приятелей среди других
слуг, и все отзывались о них с одобрением. Зато Эвальд отличался угрюмым нравом и
всегда держался особняком, а потому, узнав о его злодеянии, никто особо не удивился.
- С убийством перчаточника все ясно, - промолвил шериф, - но на ярмарке были
совершены и другие преступления. Как ты думаешь, Хью, они тоже дело рук этого
негодяя?
- Я не могу отделаться от мысли, - медленно проговорил Берингар, - что
убийство мастера Томаса было совершено одним человеком. И что-то мне подсказывает
- сам не знаю что, ибо доказательств у меня нет, - что купца из Бристоля убил не этот
малый. В остальном же - трудно сказать. Сторож мастера Томаса уверяет, будто
нападавших было двое, но он мог и приврать, чтобы оправдать свое бездействие,
вызванное либо недостатком храбрости, либо, напротив, наличием здравого смысла, -
это уж как посмотреть. Ну а на баржу среди бела дня, надо полагать, поднимался только
один человек: зашел себе спокойно, будто по делу - что-то взять или положить. Короче
говоря, если на ярмарке действовало двое преступников, один из них, несомненно,
Эвальд. А вот кто дру
...Поділитися у соцмережах
