Жанр: Триллер
Правила охоты
...льше похожий на звериный, чем на человеческий, и выбежал из раздевалки в
зал.
Но спасения не обрел. Оба телохранителя - Пьер и Винсент, исполосованные и
изорванные в клочья автоматными очередями, валялись на полу.
Перед ним стояли полукругом пять человек. У четверых из них в руках были
автоматы с глушителями. Пятой была женщина, очень красивая японская женщина.
В руке она держала меч.
Ирландия, остров Фицдуэйн, 29 мая
Кэтлин была в Башне, в комнате Бутса, когда до слуха ее донесся негромкий
горестный крик, однако она не поняла, что это такое, и не обратила на него
внимания.
Крик не повторился, а Кэтлин знала, что когда живешь в старом замке, то
усталый
мозг иногда выкидывает подобные номера, тем более что снаружи продолжал
бушевать шторм. Она ясно слышала свист ветра в щербинах древней каменной кладки
и легкий треск старых стропил, и на фоне этих сверхъестественных звуков даже
крик
совы или другой ночной птицы звучал по-человечески обыденно.
Время было далеко за полночь. Все гости давно отправились отдыхать, и Кэтлин
тоже выполняла свою последнюю обязанность - навещала Бутса. Мальчуган ей очень
нравился, и они очень подружились. Во сне он выглядел особенно милым. Постель
Бутса была сухой, укрыт он тоже был как надо. Все оказалось на редкость в
порядке.
На лестнице, однако, дул необыкновенно сильный сквозняк, и занавески на
застекленных бойницах колыхались под ветром. Воздух был сырым и холодным.
Кэтлин тщательно проверила все окна, но они оказались запертыми. Входные двери
она заперла раньше, и теперь лишний раз удостоверилась в этом, взглянув на
репетир
охранного устройства.
Оставалась только дверь, ведущая на крышу Башни, на дозорную площадку.
Проходя мимо комнаты Фицдуэйна, Кэтлин заметила, что дверь ее приоткрыта, и
что внутри никого нет. На полу возле двери валялся ворох скрученных факсов.
Кэтлин
механически подобрала их, оглядываясь по сторонам в поисках места, куда их можно
было бы убрать. Взгляд ее упал на один из документов, и... кровь застыла в жилах
Кэтлин.
Она стала читать дальше. Это была записка, сделанная от руки почерком
Килмары,
перевод заключения парижской полиции. Очевидно, Килмара прислал этот документ
вместе с фотографиями сразу после телефонного разговора с Фицдуэйном.
Полицейские снимки были переданы с высокой четкостью, и хотя они попали к
Фицдуэйну в черно-белом исполнении, основные и самые важные детали
запечатлелись на них совершенно ясно. Кэтлин почувствовала подступившую к горлу
тошноту. Бумаги вывалились у нее из рук, Кэтлин зашаталась, привалилась к
дубовому косяку двери, и ее вывернуло наизнанку.
Немного придя в себя, она наконец поняла, что значил этот крик горя, который
послышался ей некоторое время назад. Чувствуя нечто вроде паники, Кэтлин
повернулась и побежала вверх по стертым каменным ступеням.
Стоило только ей показаться на дозорной площадке, как по лицу ее хлестнули
холодные капли дождя, подхваченные пронизывающим ветром, который дул со
скоростью шестидесяти миль в час. Кэтлин мгновенно промокла и замерзла, к тому
же
мокрые волосы залепили ей глаза, и она почти ничего не видела. Усталость, ужас
от
прочитанного и неистовая ярость бури заставили молодую женщину растеряться.
Ничего не соображая, она попятилась назад и сильно ударилась спиной о зубец
стены. Порыв сильного ветра, смешанного с дождем, снова толкнул ее, и Кэтлин
взмахнула руками в поисках чего-нибудь подходящего, за что она могла бы
схватиться. Только сейчас она осознала, где находится, и что этому бешеному
ветру
вполне по силам столкнуть ее в промежуток между зубцами стены вниз, в темноту,
на
острые скалы или в бушующий прибой.
Гранитные зубцы, огораживающие дозорную площадку, были пронизывающе
холодными и скользкими на ощупь, однако только опираясь на них Кэтлин сумела
выпрямиться и обрести равновесие.
Потом Кэтлин отвела с глаз волосы. Она попыталась позвать Фицдуэйна, но ее
слабый крик утонул в безумной ярости бури. Шум ветра и моря, гром и шелест дождя
сливались в невообразимой какофонии звуков, способной заглушить и
артиллерийскую пальбу.
Темнота на площадке была почти полной. Кэтлин удалось разглядеть только
тусклое пятно света, который вырывался из двери на лестницу, но все остальное
было
скрыто непроницаемо-плотной пеленой дождя и ночной темнотой.
Фицдуэйн был где-то здесь. Больше ему некуда деться. Именно сюда он любил
подниматься, чтобы подумать о чем-то, причем на погоду он никогда не обращал
внимания. Сюда он приходил любоваться восходами и закатами, и здесь наслаждался
неукротимой мощью стихий. Кэтлин чувствовала, что Данклив и эта дикая земля
вокруг него въелись в плоть и кровь не одного поколения Фицдуэйнов.
Как-то раз она даже спросила его об этом, и Фицдуэйн честно попытался ей
объяснить, однако обоим было понятно, что слова могут лишь примерно отобразить
то, что он чувствовал.
- Эта невозможно описать, - сказал он ей тогда с легкой улыбкой. - Мне
нравится дерзкая агрессия ветра, одновременно жестокая и восхитительная,
нравятся
удары мельчайших брызг и йодистый запах моря, мне нравится ощущать свое
единение с этой неприрученной и прекрасной сизой. Это - часть моего детства и
часть меня самого. Больше я, пожалуй, ничего сказать не смогу.
Он был совершенно удивительным человеком, обладающим душой поэта и
снедаемым неутоленной жаждой приключений, но Кэтлин понимала, насколько
опасным может быть подобное сочетание в мире, который относится к живому с
пренебрежением и без жалости.
И все же она любила его, каким бы глупым и невозможным это ни было с ее
стороны. Кэтлин любила его, но любовь была для нее бременем. Она была почти
уверена в том, что ее чувство ни к чему не приведет, но продолжала чувствовать
свою
ответственность за него. Пока у нее остается хоть немного времени, она будет
делать
для него что сможет. Все, что сможет.
Именно сюда Фицдуэйн пришел бы, если бы чувствовал печаль, горе, отчаяние,
обиду... все это вместе, потому что его друг - Кристиан де Гювэн - был мертв, и
смерть его была ужасной. По-настоящему ужасной и страшной.
Но на площадке никого не было.
Никого.
Снова налетел ветер, налетел с другой стороны, и дверь на лестницу с треском
захлопнулась.
Ночная темнота стала кромешной.
Кэтлин опустилась на одно колено, наклонила голову и сжала маленькие
кулачки,
стараясь побороть панику и трезво разобраться в ситуации.
Она твердила себе, что это смешно, что у нее нет никаких причин для страха.
Темнота сама по себе никому не могла причинить вреда, а на дозорной площадке
Кэтлин побывала уже несколько десятков раз. Это место нисколько не напоминала
угрюмый подвал, где по углам шарахаются грозные тени - это была просто плоская
крыша, дозорная площадка Фицдуэйновского замка, где все безопасно и хорошо
знакомо.
Но Кэтлин словно ослепла и ничего не видела вокруг. Шторм достиг такой силы,
что мог запросто сдунуть ее с площадки, если она не примет мер предосторожности.
Какое-то твердое, мокрое, похожее на змею тело метнулось из темноты и
обернулось вокруг шеи Кэтлин. Молодая женщина вскочила на ноги и подняла руки к
горлу, стараясь освободиться, но новый шквал толкнул ее назад, петля на шее
затянулась туже, и Кэтлин поняла, что задыхается.
Но тут кончики ее пальцев нащупали "змею", и Кэтлин с облегчением поняла, в
чем дело. Это был линь флагштока, который отвязался и свободно полоскался на
ветру. Каждое утро на флагштоке поднимался, а вечером опускался штандарт
Фицдуэйна. Как правило, этим занимался Бутс, но Кэтлин часто помогала ему
справиться с веревкой. Теперь веревка чуть не справилась с ней.
Тем не менее, даже в темноте, на ощупь, веревка была знакомой, и Кэтлин
почувствовала себя увереннее.
Она ничего не видела, но могла думать и осязать.
Кэтлин размотала мокрую веревку и добралась по ней до флагштока, который был
укреплен в углу четырехугольной площадки. Нащупав крашеное дерево мачты и
металлическую шину громоотвода, которая была укреплена с одной ее стороны,
Кэтлин смогла сориентироваться. Вскоре она нащупала рукой кожух рубильника
внешнего освещения.
Она опустила вниз одну за другой все четыре рукоятки, не пытаясь даже
вспомнить, какой именно переключатель включает фонари на крыше. Тут же весь
замок осветился, и у нее словно пелена с глаз спала, а отупляющая мозг темнота
съежилась и отступила куда-то далеко-далеко. Зубцы стены стали видны отчетливо и
ясно, а внутренний двор замка превратился в настоящее озеро света и огней.
Это захватывающее зрелище было достойно древних ирландских саг.
Бесчисленные капли дождя засверкали, словно драгоценные камни, и казалось, что
огромная мерцающая громада замка плывет в небе среди звезд, плывет бесшумно и
быстро. Это волшебство, способное явиться только во сне, никак не могло быть
настоящим.
Фицдуэйн стоял на противоположном краю площадки и моргал от яркого света с
таким видом, словно только что проснулся. Он был одет в домашнюю одежду и вымок
до нитки.
Кэтлин бросилась к нему и обхватила Фицдуэйна руками. Он весь дрожал, а тело
его было холодным как лед. Лицо Фицдуэйна, по которому потоками стекала вода,
было искажено гримасой отчаяния.
Кэтлин вдруг почувствовала себя сильной и уверенной. Она своими глазами
видела, как день за днем, мужественно преодолевая боль и страдания, этот человек
возвращался к жизни. За это время Кэтлин ни разу не уловила ни малейшего
признака
отчаяния и растерянности, однако полученные им известия, по-видимому, оказались
сильнее его собственной боли, и Фицдуэйн оказался не в состоянии справиться со
свалившимся на него несчастьем. Он нуждался в помощи больше чем когда-либо.
И Кэтлин была рядом с ним.
Она увела его с дозорной площадки, закрыла за ними тяжелую дверь, и яростные
раскаты грома звучали теперь приглушенно, едва слышно.
Потом она отвела Фицдуэйна в его спальню, раздела его и разделась сама и
долго
стояла рядом с ним под горячим душем, прижимаясь к нему в ожидании, пока тепло
возвратится в их тела. Потом она уложила его в кровать и разожгла в старом очаге
огонь, так что очень скоро в комнате стало тепло. Но Фицдуэйн продолжал дрожать,
несмотря на жару и уютную тяжесть шерстяных одеял. Тогда Кэтлин, все еще
обнаженная, обняла его снова и прижала его лицо к своей груди, словно ребенка.
Фицдуэйн заплакал, и Кэтлин плакала вместе с ним до тех пор, пока оба не
заснули.
Кэтлин проснулась перед рассветом. Огонь в камине погас, но самое толстое
полено еще тлело красными угольями. Фицдуэйн все еще спал, однако сон его стал
беспокойным и неглубоким.
Кэтлин погладила его по спине, потом ее рука опустилась ниже, к бедрам.
Почувствовав возбуждение Фицдуэйна, она взяла в ладонь скипетр наслаждения и
несколько раз провела вдоль него пальцами, до тех пор пока он не напрягся и на
ее
ладонь не упала первая горячая капля.
Тогда Кэтлин согнула колени и, раздвинув ноги, приняла его в себя. Ее лоно
показалось Фицдуэйну жарким и влажным, а желание обожгло почти физически.
Фицдуэйн проснулся окончательно, проснулся с ощущением необычайно сильного
приступа страсти, которая захватила его целиком. Длинные стройные ноги обхватили
его, полные груди прижались к его коже и мягко ласкали ее, теплые ладони
трепетно
касались самых чувствительных мест его тела. На лице своем Фицдуэйн почувствовал
ее дыхание, и запах его был сладким и свежим.
Его губы нашли губы Кэтлин, их языки соприкоснулись в глубоком лобзанье, и
Фицдуэйн почувствовал на коже ее твердые и острые соски. Он сделал первые
выпады,
сначала медленно и равномерно, потом, по мере того как страсть Кэтлин
разгоралась,
все быстрее и быстрее. Ее язык змеей скользнул в ухо Фицдуэйна, а дыхание стало
частым и шумным.
Он не думал ни о чем постороннем и не владел собой. Во всем мире для него
перестало существовать что бы то ни было, кроме всезатопляющей нежности и любви,
обладающих целебной силой для тела и утоляющих боль его исстрадавшейся души.
Кэтлин первой подошла к вершине наслаждения: и ее тело сотрясла судорога
страсти, а из горла вырвался хриплый стон. Она крепко стиснула Фицдуэйна в своих
объятиях, и он атаковал ее мощно, во всю силу, вкладывая в движения все то, что
не
хотел и не мог сказать словами. Кэтлин казалось, что его оргазм никогда не
кончится.
Но и его извержение страсти подошло к концу.
Потом они снова уснули. На этот раз первым проснулся Фицдуэйн. Он разжег в
камине огонь, потом спустился на кухню и приготовил чай со свежим апельсиновым
соком. Попивая чай, они долго лежали в постели и разговаривали.
Ни один из них не заговорил о том, что случилось между ними - они нарушили
негласную договоренность, совершив то, чего делать ни в коем случае не
намеревались. Никто из них не говорил о том, что они были не любовниками, а
друзьями, и что теперь все запуталось еще сильнее, чего, пожалуй, нельзя было
допускать. Несмотря на то, что все это было верно, оба были уверены, что
происшедшее между ними было только к добру.
В конце концов, очень неохотно, они заговорили о де Гювэне. Фицдуэйн сел на
постели прямо и рассказывал, глядя в огонь, а Кэтлин лежала рядом, обняв его за
бедра
и поглаживая его рукой. Он рассказал о том, как они с де Гювэном встретились и
познакомились, как вместе упражнялись в фехтовании, рассказал о семье своего
друга
и о том, как славно они проводили время. В конце концов, он рассказал о том,
какой
страшной смертью погиб Кристиан де Гювэн. Это было настолько жуткое
повествование, что Кэтлин хотела остановить его, но потом ей показалось, что
Фицдуэйну необходимо выговориться, услышать страшное известие облеченным в
слова, чтобы потом легче было принять страшную правду.
- В общем-то, в протоколе французской полиции и в их снимках отражены все
важные моменты, - мрачно закончил Фицдуэйн. - Единственное, что они
пропустили, это способ, которым он был убит. По иронии судьбы Кристиан мог бы
это
объяснить. Мы оба изучали рубящее оружие и связанные с ним традиции и часто
спорили, сравнивая эффективность западного оружия и японских мечей. Японские
катана многими считаются высшим достижением искусства оружейников. Чтобы
достичь этого, пришлось существенно увеличить их длину.
В средние века в Японии меч должен был с одного удара рассекать самые
толстые
металлические и кожаные доспехи, которые надевали на себя воины, и наносить
смертельную рану. Для этого, конечно, требовался клинок, обладающий
выдающимися качествами. Именно поэтому самурайские мечи были штучным
товаром, которые отдельные умельцы подолгу ковали вручную. Испытание готового
клинка тоже было немаловажным делом. Меч, который успешно проходил испытания,
надписывался именем того, кто его испытывал, золотом на деревянной накаго -
рукоятке. Мечи, которые не выдерживали испытания, пускали в переплавку, на
наконечники для копий, которые были оружием низшего сословия.
Иногда для испытаний использовали свернутые рулоном толстые соломенные
маты, однако человеческое тело было гораздо предпочтительнее, и одно время это
была обычная практика. Часто самураи, которые испытывали мечи, получали
разрешение Сегуна, чтобы казнить приговоренных преступников. Таким образом,
испытание на живых людях превратилось в официальную церемонию. Приглашались
свидетели, заказывалась специальная одежда, использовались разные удары, и даже
выписывалось специальное свидетельство. Клинок, который испытывался во время
таких "показательных выступлений", снабжался специальной рукояткой, сделанной из
двух кусков твердого дерева, стянутых металлическими кольцами. Подобная
конструкция рукоятки позволяла нанести испытательный удар с максимальной силой.
Довольно часты были случаи, когда после нескольких первых ударов тело
разваливалось на куски, которые приходилось складывать вместе снова и снова, до
тех
пор пока от тела не оставались просто куски мяса величиной с ладонь.
Именно в таком виде и нашли Кристиана. Мерзавцы, должно быть, хотели
запугать меня, так как не постеснялись оставить на месте преступления свою
визитную карточку:
"Яибо" - "Лезвие меча"...
Фицдуэйн опустил голову. Ярость, отвращение, тошнота и печаль одолевали его.
Действие и ответное действие - этот проклятый мир, имя которому было терроризм,
не имел конца.
Но сдерживать его было можно и должно. Отдельную группу экстремистов
нетрудно было выследить и уничтожить. Правда, на ее месте неизбежно возникала
другая, но это была бы уже битва завтрашнего дня.
Фицдуэйн сосредоточился на том, что ему необходимо было сделать в ближайшее
время. Потом посмотрел на Кэтлин.
- Что касается нас...
Кэтлин ответила ему твердым и прямым взглядом. Лицо ее раскраснелось, а
глаза
сияли.
- Не надо о будущем, Хьюго, - сказала она со спокойной настойчивостью.
Потом она улыбнулась, и Фицдуэйн почувствовал у себя на пояснице ее горячие и
сухие губы.
- Это касается нас... сейчас. Люби меня, Хьюго.
От ее прикосновения Фицдуэйн снова почувствовал в паху растущее напряжение.
Кэтлин посмотрела на него снизу вверх.
- Нет, пожалуй, теперь моя очередь любить тебя...
И она приникла к нему.
Глава 14
Ирландия, остров Фицдуэйн, 5 июня
Йошокава и Паук уехали на следующее утро, расстроенные известиями о смерти
де Гювэна. Чифуни задержалась еще на неделю, чтобы познакомить Фицдуэйна с
делами, которые она привезла с собой, и подготовить его к тому, что касалось
подробностей.
В первые два дня Фицдуэйн был напряжен и с трудом мог сосредоточиться,
однако
сумел переломить свое настроение и взять себя в руки.
Разумеется, он не забыл о смерти своего друга, однако на людях предпочитал
не
говорить об этом, отдавая предпочтение воспоминаниям о днях и часах, проведенных
вместе с де Гювэном.
Ему казалось, что Кристиану это было бы больше по душе.
Печаль, разумеется, время от времени накатывала на него вопреки всем его
усилиям, однако Фицдуэйну большей частью удавалось скрыть это. Одновременно он
продолжал планировать предстоящее возмездие.
Закончив подготовительную работу, Фицдуэйн и Чифуни вылетели в Дублин на
"Айлендере", а затем перебрались в Лондон на самолете компании "Эйр Лингус". В
лондонском аэропорту "Хитроу" они пересели на самолет до Токио. Полет через
Хельсинки и Санкт-Петербург должен был занять больше двадцати часов.
Фицдуэйн обычно летал вторым классом, однако на этот раз он решил, что ему
понадобится немного больший простор, чтобы можно было хотя бы вытянуть ноги, и
заказал первый класс. Теперь в их с Чифуни распоряжении было не-большое
уединенное купе. Обслуживание было неназойливым и приятным: принесли
шампанское и оставили их в покое.
Летать Фицдуэйн не любил - слишком часто он оказывался в различных
самолетах, которые шли на вынужденную посадку, - однако если уж ему
приходилось летать, то он предпочитал делать это наиболее цивилизованным
образом.
- Чифуни, - сказал Фицдуэйн, но японка подняла палец и остановила его.
- Должно быть, Ирландия, даже в большей степени, чем Америка, является
страной, где даже в формальном общении с легкостью употребляются имена, -
сказала она. - Япония - совсем другое дело. Соблюдение всех формальностей имеет
гораздо большее значение. Я бы сказала, что они совершенно необходимы.
- И вы согласны с этой традицией, Танабу-сан? - с улыбкой спросил Фицдуэйн.
Вопрос был, вне всякого сомнения, провокационным, но его одолевало любопытство.
Чифуни неизменно уступала остальным японским гостям, всякий раз соглашаясь с их
мнением, и они воспринимали такое поведение как нормальное, продолжая тем не
менее, относиться к молодой женщине с должным уважением.
Чифуни ответила ему улыбкой. Она была миниатюрной, хрупкой, элегантной и
очень красивой, однако ее красота имела мало общего со стандартами, принятыми в
западном мире. По сравнению с Итен, которая была длинноногой блондинкой, и даже
по сравнению с темноволосой чувственной Кэтлин Чифуни выглядела созданием
почти эфирным. И все же, если посмотреть на нее без предубеждения, нельзя было
не
заметить ее тонкого очарования, каковое казалось почти совершенным. В Чифуни
чувствовалась внутренняя сила, которая лишь выгодно оттеняла ее внешние данные.
Между тем, несмотря на то, что со дня их первой встречи прошла целая неделя,
Фицдуэйн почти ничего о ней не знал.
- На территории, величиной примерно со штат Монтана, живет сто девяносто
миллионов японцев, - сказала Чифуни. - Некоторые формальности и соблюдение
традиций, таким образом, необходимы, чтобы все эти люди смогли выжить в такой
тесноте. Этому же служат татемаи и хонни.
- Татемаи? - повторил Фицдуэйн. - Я не совсем понимаю.
- Ну, если говорить в общем, - пояснила Чифуни, - то татемаи - это
общественный фасад, официальная позиция общества. Хонни, что в дословном
переводе означает "честный голос", - это реальность, которую каждый отдельный
японец предпочитает держать в секрете. Татемаи и хонни не существуют одно без
другого и действуют только вместе. Слишком много хонни могло бы породить обман
и нарушить гармонию сообщества людей. Татемаи, таким образом, - это вежливая
ложь, которая помогает сглаживать неприятности.
В Японии, если правда неприятна или может повлечь разрушительные
последствия, вы непременно столкнетесь с татемаи. На Западе многие считают это
проявлением коварства и двуличия, но на самом деле все гораздо сложнее. Tare-май
-
общественный договор, важность которого сознают все японцы. Только гайдзины
испытывают с этим определенные трудности.
Произнеся последнюю фразу, Чифуни озорно улыбнулась. У нее были
безупречные белые зубы, а в глазах плясали золотые искры.
- Гайдзин? - переспросил Фицдуэйн. - Иностранец?
- Это может быть одним из значений, однако подлинный смысл этого слова
гораздо сильнее и шире. Важно, в каком контексте оно употребляется. Гайдзин
может
означать "чужой", "посторонний", "варвар", "инородец".
- То есть если ты гайдзин, то дальше порога тебя не пустят? - уточнил
Фицдуэйн.
Чифуни кивнула и отпила немного шампанского.
- Но вы можете оказаться и весьма желанным гостем, - негромко сказала она.
Фицдуэйн удивленно поднял брови.
- Мы, японцы, считаем себя особенными людьми, - сказала молодая женщина.
- Не обязательно высшими, просто другими, более одинаковыми, с более высокими
жизненными ценностями и более совершенным общественным устройством.
Некоторые японцы - впрочем, их довольно много - считают, что одни лишь японцы
человечны и разумны на самом деле. О гайдзине они могут думать с добротой, даже
с
любовью, однако всего лишь как о невиданной диковине или о домашнем зверьке,
вроде комнатной собачки.
Фицдуэйн чуть не подавился шампанским.
- В моей части света за такое сравнение можно получить по морде, - сказал он
грубовато. - В Техасе вас могли бы пристрелить, причем я не сомневаюсь, что,
знай
судья подробности, это сошло бы убийцам с рук.
Чифуни рассмеялась.
- Я вовсе не хотела вас оскорбить. Просто я пыталась объяснить: восприятие
иностранцев большинством японцев объясняется тем, что они... мы совсем другие и
непохожи на вас. Вы не являетесь настоящими людьми в том смысле, в каком
являются, например, соседи по дому. Другая внешность, другой язык, другие
обычаи,
разное поведение, отличные мотивы и побуждения. Все это вместе взятое создает
барьер, преодолеть который очень трудно. Почти невозможно в абсолютном смысле.
Гайдзин может жить в Японии, может даже жениться на японке, но все равно
остаться
гайдзином.
Фицдуэйн улыбнулся.
- Мой род существует в Ирландии вот уже семьсот лет, но нас не считают
коренными ирландцами. Мы - англо-ирландцы, совсем другой, пришлый народ.
Чифуни понимающе кивнула.
- В нашем случае может быть полезен взгляд на историю. Японский народ живет
на тысяче островов, отделенных от материка и от всего остального мира. Конечно,
мы
не были полностью закрыты от внешнего влияния, в частности от китайского, однако
с
начала семнадцатого столетия и до конца девятнадцатого наши правители
придерживались политики изоляции. В то время как Запад обращался вовне, открывал
Америку и основывал новые колонии по всему земному шару, Япония обращалась
вовнутрь, сосредоточившись исключительно на собственном внутреннем развитии. За
исключением нескольких случаев, которые легко пересчитать по пальцам, контакты с
иноземцами были запрещены и карались смертью. - Чифуни снова улыбнулась. - И
воспоминание о тех временах до сих пор сохраняется в памяти народа.
- Но ведь везде полным-полно японских товаров, - возразил Фицдуэйн. - Уж
сейчас-то, наверное, многое изменилось.
- Многое изменилось, - согласилась Чифуни. - И многое, к сожалению,
изменилось слишком быстро, однако впереди лежит еще долгий путь, который нам
предстоит пройти, особенно в области сознания. Об интернационализации сейчас
много говорят, но истинное понимание необходимости этого еще не наступило. И в
этом нет ничего удивительного. Всего лишь сто двадцать лет назад моя страна была
закрытым средневековым государством. Меньше пятидесяти лет назад Япония лежала
в руинах и страдала от голода. Все внимание было сосредоточено на одном -
восстановлении. США направляли нашу внешнюю политику. Только в последние
десять с небольшим лет мы начали самостоятельно оглядываться по сторонам,
держась по-прежнему особняком от всего мира из-за своего, географического
положения, из-за языковых и культурных различий. Особенно сложен языковой
барьер, так как для владения японским языком необходимы глубокие знания традиций
и обычаев.
- Насколько мне известно, во всех японских школах изучают английский, -
заметил Фицдуэйн. Чифуни деликатно засмеялась.
- Мы очень гордимся своей образовательной системой, - сказала она. - И
похоже, что она действительно неплоха, когда речь заходит о квалифицированных
рабочих для нашей промышленности. Однако на деле наше преподавание английского
- это не больше чем фикция. Проблема заключается в том, что большинства наших
учителей не умеет говорить на нем правильно, так что в данном случае ситуация
напоминает ту, когда слепой вызвался быть поводырем слепых. Гайдзины называют
нашу версию английского "джаплиш".
...Закладка в соц.сетях
