Жанр: Триллер
Гайджин
...сад пошептаться, но иногда они говорили громкими голосами и смеялись; это бывало
тогда, когда они вспоминали старые добрые времена.
Несмотря на свои довольно регулярные отъезды, Алекс всегда была рядом, когда
Саймон нуждался в ней, как это было тогда, когда двое подростков чикано хорошо
разукрасили его, потому что он поймал их на краже шести пакетов Херши Кисес из
супермаркета, в котором он работал после школы. Эти говнодавы хорошо уделали его:
сломали нос и подбили глаз. Саймон воспринял все это с холодным спокойствием и
улыбкой, как будто это было не более чем урок, который он выучит лучше в другой
раз. Алекс была уверена, что именно так и будет. Неделю спустя он был в
гимнастическом зале в центре Лос-Анджелеса, и ему зашнуровывал боксерские
печатки Лоуренс ван Гант, коренастый, черный, с таким широким носом, какого
Саймон раньше ни у кого не видел. Ван Гант сейчас был тренером, а до этого
боксировал с Грациано, Бобо Олсоном и Кидом Гавиланом.
Саймон оказался одаренным учеником и осваивал бокс очень быстро,
демонстрируя исключительную скорость, прекрасное чувство равновесия и настоящий
талант к составлению серий ударов.
- Сайми - молодец, - сказал ван Гант Алекс, когда четырнадцатилетний
Саймон с менее чем двухгодичным опытом боев провел три раунда с
семнадцатилетним мексиканцем в легком весе на Панамериканских играх и уделал
этого мексиканца. Тренер дал Саймону технику и кое-что еще: а именно философию.
Если хочешь выиграть, разозлись. В этом Саймон вскоре и сам убедился, когда на него
пошел с угрозами массивный и явно под наркотой хиппи, которого Саймон застал за
тем, что он мочился в ящик с молочными продуктами в супермаркете. Саймон
отступил, сложил три батарейки размером с куриное яйцо в чулок и, подкравшись
сзади, оглушил ублюдка.
Пусть Саймон будет "семью несчастьями" их семьи, тем, кто всегда кладет свою
голову в пасть льву. Алекс изумляло то, что он мог одновременно совершать какие-то
невероятные поступки и оставаться невозмутимым и безмятежным. Он был неплохим
мальчиком, если не считать его школьных выходок, его клоунаду перед девочками да
побеги с уроков, чтобы пойти покататься на волнах на серфинге. Убрать из его
характера эти безрассудства - и перед вами предстанет тихий молодой человек с
хорошими манерами. Но тогда это не будет Саймон, да и сама Алекс находила
забавным жить в атмосфере постоянно меняющихся выходок сына. Хотя иногда она
задавалась вопросом, действительно ли она его знает, особенно когда он вдруг
становился совершенно непроницаемым.
Интересно, о чем думал Саймон, когда начинал заниматься гимнастикой. Это был
спорт, требующий силы, чувства равновесия, гибкости. И выдержки - прежде всего.
Саймон всем этим обладал, особенно выдержкой. Так же, как и в боксе, он занимался
гимнастикой с полной отдачей. Черных учеников в особенности восхищало его
хладнокровие, они прозвали его "ястребом", потому что он высоко летал и "жаждал
крови". На одном из выступлений в школе черные начали скандировать "ястреб,
ястреб, ястреб", остальные школьники подхватили, в это, время Саймон вращался
вокруг верхней перекладины брусьев, он выпустил ее, завис в воздухе вверх ногами,
казалось, он должен рухнуть на пол, но он сделал два обратных сальто и приземлился
на ноги под восторженные крики, визги и топанье болельщиков. Алекс, которая вместе
со зрителями была в зале, чуть не грохнулась в обморок. Это был вечер, который она
никогда не забывала, потому что на следующий день он подарил ей свою медаль за
первое место. Ее имя было выгравировано на обратной стороне.
Саймону было шестнадцать лет, когда его мечта сбылась. Его семья переехала на
Гавайи, где отец устроился на работу на маленькую аэролинию, обслуживающую
полеты в Манилу, Сингапур и Гонконг. Шиа Бендор исчерпал свои возможности на
материке. Слишком много полетов было пропущено из-за игр в покер, и слишком
много остановок и задержек в пути было сделано в иностранных казино. К тому же,
был скандал. Его имя прозвучало в деле по освоению земель в Аризоне, стоивших
инвесторам миллионы долларов.
Началось расследование. Гонолулу становился его последним шансом. Он скатился
до полетов на изношенных самолетах на захолустных авиалиниях с травой и дикими
кабанчиками на взлетно-посадочных полосах.
Саймон отказывался это понять. Отец давал его матери гораздо меньше, чем брал,
но она, однако, оставалась с ним. Был ли предел бесконечному прощению, особенно
начиная с того момента, когда всем стало уже ясно, что его отец никогда не изменится.
Думала ли Алекс, что Гавайи смогут что-либо изменить?
- Когда любишь, - говорила она Саймону, - трудно порвать. Кроме того, я
всегда довожу до конца то, что начала. Бросить что-то не в моем характере, ты ведь
знаешь. Он может измениться. Так давай дадим ему шанс.
Гавайи. Нравится ли ему это место, думал Саймон. Какого черта еще нужно в
жизни, если живешь здесь? Прекрасная погода, цветущие деревья, горы
вулканического происхождения, заросли сахарного тростника и коралловые рифы,
служащие пристанищем миллионам птиц. А пляжи! Фантастика! Черные пляжи из
перетертого до песка вулканического камня. Пляжи из розового кораллового песка.
Пляжи из снежно-белого песка. А девочки, от одного взгляда на которых твоя тыква
идет кругом! Китаянки, японки, полинезийки и хаол, белые. Бездна
соблазнительнейших красоток в вызывающих бикини, платьях с длинными, до бедра,
разрезами и подрезанные, с бахромой джинсовые шорты выставляли напоказ гораздо
больше попочек, чем он видел когда-либо во всей Калифорнии. Рай, без всяческого
сомнения.
И кое-что еще нужно добавить к портрету Гавайев. Благодаря своему положению в
середине Тихого океана, в точке соприкосновения Востока и Запада, острова являлись
плацдармом шпионских операций и секретных военных дел. Глаза и уши были везде:
подслушивание, прослушивание телефонов, слежка, подглядывание. Алекс была
просто влюблена во все это. Гуляя с Саймоном, она доходила до порта Гонолулу,
показывала ему русские траулеры, стоящие в порту или на рейде. Она говорила ему,
что любое правительственное здание, консульство, торговое представительство
оснащено "жучками" или прослушивается еще каким-то способом. Гавайи были
Берлином с пальмами, здесь оперативники, агенты, информаторы всех мастей играли в
свои игры. Что еще поддерживало эти игры на плаву, так это то, что Гавайи были
популярны у работников ЦРУ, военных офицеров, многие из которых, подобно
родителям Саймона, время от времени выполняли правительственные задания. Игроки,
пытавшиеся удержаться на этом маленьком островке привилегий.
Саймон впервые подумал об этом, когда обнаружил большой коричневый конверт
у себя в комнате. Он нашел его в тот день, когда они только что переехали в скромный
двухэтажный оштукатуренный домик на Мерчент-стрит, гонолулскую Уолл-стрит.
Китайский грузчик вывалил ящик с книгами Алекс на кровать Саймона, тогда и
появился этот предмет, явно к его вещам не имеющий отношения. Конверт выпал из
коробки, Саймон поднял его и автоматически, не думая, заглянул внутрь.
Пожелтевшие вырезки из газет, квитанции на авиабилеты из Гонолулу в ЛосАнджелес.
И несколько писем, адресованных его матери. Письма были отправлены с
Гавайев, обратного адреса не было. Он развернул одну газетную вырезку. Она была из
сан-франциской газеты, датированной 15 декабря 1943 года, и говорила об убийстве
Уильяма Линдера, местного адвоката и члена городского совета. Окровавленное тело
Линдера было найдено со сломанной шеей, сломанной ключицей и поломанными
ребрами. Полиция была уверена, что это "гнусное убийство" было делом рук "Джона
Канна, японца, американоненавистника, которому удалось сбежать из лагеря для
интернированных японцев в Тул-Лейке, штат Калифорния". Канна оставался все еще
на свободе, но полиция и ФБР надеялись схватить "этого садиста, который так
злодейски разделался с благопристойным белым гражданином, многие годы
считавшим его своим другом".
Что это такое?
Алекс рассказывала ему об отношениях Америки к американским японцам во
время войны. Она рассказывала, еле сдерживая слезы. Это был один из тех немногих
случаев, когда она допускала, что Америка могла совершить что-то дерьмовое. Она
выросла с японцами в Сан-Франциско; и сама идея, что они могут оказаться
саботажниками и иностранными агентами, была для нее свидетельством тупоумия. Тем
не менее, 120000 японцев американского происхождения было вывезено с западного
побережья материка и Гавайев и брошено в концентрационные лагеря в Калифорнии,
Техасе, Висконсине и полудюжине других штатов. Почему?
- Расовые предрассудки и военная истерия, - сказала Алекс. - После ПерлХарбор
страна ударилась в панику. Она хотела отомстить Японии и не очень-то
раздумывала, как это сделать.
Саймон читал вырезку дальше. Джон Канна, по утверждению капитана полиции
Свэнсона Баптиста, был лидером ноябрьских беспорядков японцев в Тул-Лейке. В
лагере Канна прятал коротковолновую рацию, помогавшую ему осуществлять связь с
Токио. Канна был безжалостный кровожадный недочеловек, который при побеге убил
двух охранников голыми руками. Капитан Баптист расценивал этот случай как
открытый вызов и оскорбление, брошенное доблестным белым христианам. Капитан
Баптист самолично вызвался привязать Канна к креслу в газовой камере и нажать на
кнопку, которая пошлет этого япошку к его праотцам.
Саймон вложил вырезку в конверт. Если даже Канна и убил трех человек, то все
равно ему трудно было не симпатизировать. Если бы его не бросили в
концентрационный лагерь, ничего бы этого не случилось. Саймона заинтересовало,
почему его матери был интересен этот парень. Он решил, что это как-то связано с ее
бывшей работой в ОСС.
Саймон вытащил из конверта черно-белую фотографию размером с открытку. На
ней, пожелтевшей от времени, была изображена его мать, стоящая с каким-то японцем
на фоне центральной лестницы, ведущей во что-то типа библиотеки колледжа.
Фотография относилась к тридцатым годам, когда его мать училась в университете в
Сан-Франциско. Она была похожа на тощую Джун Аллисон, в туфлях с цветными
союзками, носочках по щиколотку и свитере, рукава которого поддернуты по локоть.
Она щурилась на солнце. Фотограф запечатлел ее с охапкой книг в одной руке, другую
же руку она положила на плечо японского парня.
Японский парень примерно одних лет с его матерью на фотографии выглядел
более официально: в пиджаке и галстуке. Он держался за кепку обеими руками и
смотрел прямо перед собой, не улыбаясь и не хмурясь. Ровно ничего не отражалось на
его лице. На нем каждый мог прочитать только то, что ему хотелось. Этот парень был
подобен морю. Его можно было сколько угодно зондировать и промерять лотом, но
никогда по-настоящему не узнать его глубины. Он стоял рядом с матерью Саймона, но
на самом деле он был не здесь, а где-то... Смешно, но оказалось, что Алекс понимала
это и относилась к этому без малейшего беспокойства. У парня был неплохой размах
плеч, и он крепко стоял на земле, широко расставив ноги, как человек, владеющий
ситуацией. Что-то было между ним и матерью Саймона.
- Саймон!
Черт! Алекс. Она стояла в дверях в комнату Саймона и сердито на него смотрела.
Взбешенная до белого каления. Ворвавшись в комнату, она вырвала фотографию из его
рук.
- Никогда, никогда так больше не делай. Не дай Бог, я тебя снова застану
ковыряющимся в моих вещах!
Козыряющимся в ее вещах! Господи! Он не стал бы ковыряться в них, если бы ему
даже платили за каждый час, и она прекрасно об этом знала. Если бы этот болван не
ошибся комнатой и не вывалил вещи, где не надо, Саймон никогда бы не увидел этого
конверта. Может быть, жара и нервозность, связанная с переездом, так довели его
мать. Психовать из-за ничего не было в характере Саймона. Он предпочитал владеть
собой, потому что это единственный путь - владеть ситуацией. Самообладание давало
ему возможность вытворять сумасшедшие вещи абсолютно безболезненно.
Самообладание - вот благодаря чему он стал чертовски хорошим атлетом.
Он оперся на локоть и стал наблюдать, с каким выражением лица смотрит на него
мать, готовая в тот момент его разорвать. Она злилась на него так, будто он прибил
ржавыми гвоздями невинного младенца к дереву. Дать ей успокоиться. Только и всего,
дать ей успокоиться.
Наконец она попыталась совладать с собой. Она подняла плечи, резко опустила их
и долго выдыхала. Она отвернулась от него к окну и уставилась на китайских
грузчиков, возившихся на лужайке у центрального входа.
- Если эти китаезы уронят еще одну лампу, то я спущусь вниз и вытащу у когонибудь
из них сердце через задницу.
Она пошла к дверям, волоча ноги, теперь уже подавленная и вполне овладевшая
собой. Она остановилась в дверном проеме и обернулась к Саймону.
- У твоей матери приступ никотинового голодания, который с ней иногда
случается, когда она не покурит дня два. Пытаюсь бросить уже в который раз. Извини
меня за то, что я не сдержалась.
- Ничего страшного. Ты хочешь поговорить - мы поговорим. Не хочешь - не
будем. Только один вопрос: они поймали этого парня, Канна?
Он увидел, как у нее перехватило горло и она сжала косяк двери так, что побелели
костяшки пальцев. Саймону не было необходимости смотреть ей в лицо: он и так знал,
что она снова нервничает. Каждый ее жест кричал о том, что любое упоминание о
Джоне Канна заставляет ее страдать. Очень.
- Нет, - сказала она. - Они не поймали его.
Потом она ушла. Без всяких дальнейших объяснений, ничего о том, что случилось
с Канна. Только:
- Они не поймали его.
И все. До свидания.
Саймон сел на кровать. Что все это могло бы значить? Стоило задать вопрос - и
его мать расстроилась и начала плакать. Именно это произошло, когда она вышла из
его комнаты. Не стоит ли ей надевать шляпу, когда она находится столько времени на
солнце, подумал он.
Ко времени, когда Саймон должен был кончать высшую ступень средней школы,
он уже стал гавайским "золотым школьником", известным школьным атлетом,
которому поступили предложения гимнастических и легкоатлетических стипендий от
местных и материковых колледжей. Все, что ему надо было сделать - это выбрать
один из них, потом бы его ожидали еще четыре счастливых и беззаботных года
спортсмена колледжа, выступающего за их команды. Была ли это легкая атлетика или
бокс, но спорт был для него незаменим. Так или иначе, спорт позволил Саймону узнать
себя, понять, чего он достиг. Кроме того, в спорте была своя красота. Красота, с
помощью которой его тело и разум достигли совершенства.
Его мать понимала это лучше, чем отец. Лучше, чем его друзья и некоторые из его
тренеров. Годы, которые, он занимался боксом и легкой атлетикой, позволили ей
понять, что чувствуют атлеты, когда занимаются спортом. Но хотя она и была горда
достижениями Саймона в спорте, ничто не могло ее убедить позволить ему
попробовать Банзай Трубу. Труба убивала и калечила серферов. Ну что из того, что
некоторые прошли через нее и потом рассказывали сказки? Алекс запретила Саймону
даже и думать о ней. Она вынудила его дать ей слово, что он никогда не будет кататься
в этой трубе. Он дал ей слово, сделав так, как она хотела.
Но он обретал свободу, подвергая себя риску. Риск для него был наркотиком.
Однажды испробовав, он уже не мог от него отказаться.
Саймону было восемнадцать, когда он попробовал Банзай Трубу. На рассвете
одного декабрьского дня он уложил свою самую тяжелую доску в джип и отправился
на Сансет-Бич, к местообитанию страшнейших волн на свете. В серфинге он мог за
пояс заткнуть многих парней на Вайкики, он обладал холодной дерзостью - так зачем
откладывать? Его отец улетел с буровым оборудованием для голландских нефтяников
в Джакарту; мать преподавала в гавайском университете и в ближайшие пять дней
принимала выпускные экзамены. Это означало, что она будет работать по
восемнадцать часов в день без перерыва, поэтому можно было рассчитывать на то, что
она будет спать в кампусе три ночи в неделю, нежели ездить домой вся измотанная.
Саймон был зачислен в университет на двойную стипендию по гимнастике и легкой
атлетике и уже предвкушал студенческую жизнь в кампусе, где ты можешь щеголять в
шортах, футболке и босиком. И чувствовать себя спокойно.
Но сначала нужно было пройти через трубу.
Это было жутко.
Со скалы, выходящей на Сансет-Бич, Саймон и десятки других людей наблюдали
за зимними волнами, молотящими океанский берег. Труба была мощной и дикой. Она
с ревом обрушивалась на берег, сила этого удара была такова, что земля под ногами
слегка колыхалась. Никто из наблюдавших не разговаривал. Все в молчании смотрели
на гигантские волны, которые жутко закручивались перед тем, как удариться о риф.
Людей на пляже не было. Никаких влюбленных, за руку прогуливающихся по
усыпанному ракушками белому песку пляжа. Городские и окружные пожарные
машины припаркованы в бурой грязи позади скал, желтые и красные проблесковые
огни включены, экипажи всматриваются в бурлящее море, не нужна ли кому-нибудь
помощь. Как всегда, штормовые предупреждения были расклеены, но они были
бессмысленны. Ничто не могло остановить того, кто решился попробовать. А на это
никто, кроме серферов, решиться не мог.
В прошлом Саймон приезжал на север во время зимнего серфинга понаблюдать за
работой профессионалов во время Гавайского кубка мира или Дюк Каханомоку
Классик. Каждый раз труба тянула его, как магнитом, но всегда он был всего лишь
зрителем. Однажды он видел, как попробовала девушка и была буквально сметена.
Пожарный вытащил ее из воды окровавленную и без сознания. Что больше всего
поразило воображение Саймона - это ее доска для серфинга, которую выбросило на
берег с глубокими уродливыми царапинами, оставленными острыми, как бритва,
кораллами, скрывающимися под водой.
И сегодня труба выглядела ничуть не менее зловещей, чем в тот день, когда
произошел несчастный случай с девушкой.
Наплевать и забыть. Сосредоточиться. Не психовать. Просто сосредоточиться на
предстоящем деле. Саймон, у которого сосало под ложечкой, прошел сквозь толпу и
вернулся к джипу. Он достал с заднего сиденья "хобот слона". Эта доска была около
десяти футов длиной, сделана из пластика, покрытого бальзой, нос ее был загнут вверх,
чтобы легче скользить по водной поверхности, а сзади находилось "оперение", которое
работало как вертикальный стабилизатор. Вес тридцать пять фунтов. Никакого труда
нести ее под мышкой не составляло, и он спокойно пошел по грязной колее вниз слева
от скалы.
У подножия скалы он спустился на уклон, служащий как бы скатом, ведущим на
пляж. Пять или шесть человек стояли на уклоне, жертвуя своей одеждой ради того,
чтобы поближе увидеть трубу. У двоих были доски, но Саймон, взглянув на них, мог
точно сказать, что никто в воду не собирался. Может быть, даже вчера эти ребята были
ого-го какими серферами. Но сегодня им пришлось столкнуться с чем-то таким, что
смутило их души.
На несколько секунд Саймона охватила тревога. Ближе к своему концу труба
выглядела подавляюще. Непреодолимо. И оглушающе. Некоторые на уклоне зажали
уши обеими руками. Они стояли там с облепленными мокрыми волосами головами,
лицами, блестящими от соленой морской воды, и руками, зажимающими уши, похожие
на тех обезьянок, которые ничего не хотели слышать.
Он вошел в поток. Прошел вброд как можно дальше в море, потом лег животом
вниз на доску и, гребя руками, направил свою доску к "линии", месту на воде, откуда
можно было войти в трубу. Ярость океана поразила его. Он начал сражаться с ней с
самого начала, сражаться, чтобы его не утянуло в море. Он справился с этим, не дал
утянуть свою доску в ложном направлении. Теперь он владел ситуацией. Он был готов.
Он стоял на доске, достигнув идеального равновесия, управляя ею своими ногами,
как он это делал уже тысячу раз, и вот, наконец, "линия", он плавно втекает в трубу -
восторг не передать словами - ощущение скорости, которое он раньше никогда не
испытывал. Быстрый взгляд налево. Труба вздымалась, уходя из поля зрения,
пугающая стена воды, тонны ее уже над его головой, они уже сходятся над ним -
жуткое зрелище. Теперь уже слишком поздно что-либо предпринимать - только
вперед, вперед навстречу опасности.
Солнечный свет становился все менее ярким, угасал - и вдруг Саймон оказался в
темноте; он был в трубе из воды, полностью ею окружен, стремительно летя по
проходу, который через секунду сожмет его в своих объятиях. Зажат со всех сторон
водой, и только несколько секунд, чтобы выбраться через сужающееся пространство.
Саймон визжал от охватившего его восторга. Он был внутри трубы и еще никогда в
своей жизни не испытывал такого полного счастья.
Он согнул колени и вытянул руки в стороны. Для того, чтобы держать равновесие.
Дневного света не было. Он сосредоточился на солнечном пятне где-то впереди и
выше над ним. Невероятно, как быстро сужалась труба. Стало еще темнее. Паника.
Волна захлестнула его с ужасающей быстротой, сбила с доски и с силой втолкнула
его в удушающую, колющую тысячей песчинок стихию подводной песчаной бури. Он
перевернулся и попытался протереть глаза. Перед ним была только кромешная тьма.
Он испытал приступ ужаса - и бросился выбираться из этой ревущей воды и
смертоносного песка; в рывке, в который он вложил всю свою силу, он попытался
достигнуть поверхности воды, того, что, он надеялся, просил и умолял Бога, должно
было быть поверхностью воды. Но труба была неумолима, неутомима и безжалостна;
она скорее распнет его, нежели выпустит из своих объятий. Она тянула, толкала и
крутила его во всех направлениях, не давая ни глотка воздуха. Он наглотался морской
воды и песка и понял, что погибает, идет в это вечное и ужасное неизвестное. Надо
было послушать мать и держаться отсюда подальше. Дерьмо тупое. Вот что он такое, и
вот почему он погибает.
Потом он почувствовал, как его потянуло под водой куда-то со скоростью пули, он
не смог удержаться от крика, когда острые, как бритва, кораллы рванули его тело и
сломали обе ноги. В последние секунды своего сознания он вдруг понял пугающую
правду: его жизнь больше ему не принадлежит. Он проиграл в первый раз в жизни и,
осознав это, Саймон вверил себя бурлящему морю и буйному ужасу морской воды,
называвшейся Банзай Трубой.
В июле следующего года Саймон сидел на деревянном стуле на аэрарии дома,
расположенного на вершине горы Маунт-Танталус. Пара металлических костылей
покоилась на столе рядом с ним. Второй день он уже в этом доме, а все еще не
встретился с человеком, которому он принадлежал. Друг его матери, единственное, что
он о нем знал, и, судя по всему, у друга было не так уж много "капусты". Дом был в
стиле ранчо, одноэтажным, построенным из кирпича, красного дерева и стекла.
Комнаты в японском и западном стилях: с резьбой по тику, лакированными столиками,
шелковыми свитками, рисунками в стиле Пикассо и клавесином. Циновки на полу и
раздвижные двери из рисовой бумаги.
Ни одной фотографии или портрета владельца. Абсолютно ничего, что могло бы
дать представление, как он выглядит. Ни жены, ни детей, ни родственников. Только
один-единственный слуга-японец, который приходил и уходил по своему усмотрению.
В конце концов Алекс сказала Саймону, что хозяин - японец, но это было все, что она
сказала. Саймон скоро с ним встретится, и тогда все прояснится.
Маунт-Танталус был самым высоким местом в Гонолулу и одним из самых
привилегированных его районов. Район людей при деньгах, как сказала Алекс.
Прибежище тех, кто владел Гавайями. Того типа людей, которые сидят, развалившись,
и шепчут, потому что, как она говорила, они уверены в том, что ты подашься вперед и
будешь ловить каждое их слово. Танталус находился всего в часе езды от центра
Гонолулу, но до вчерашнего дня Саймон никогда не бывал здесь. Веселенькое
местечко, особенно если ты ищешь, где бы поскучать.
Старый добрый Танталус! Гаражи на четыре машины, ухоженные лужайки,
таблички "нет прохода" - и все прячется в тропической зелени гигантских
филодендронов и папоротников. Зато нет магазинов, кинотеатров, химчисток и
газетных киосков. Тоска. Но не надо столько критики, как говорила Алекс, Танталус
был достаточно прохладным и влажным местом, чтобы здесь можно было выращивать
розы, единственное место на Оаху, где можно было заниматься этим. К тому же здесь
можно было походить по лесным тропинкам и пособирать плоды гуава и пассифрута.
Саймон сказал, что это действительно классно, если можешь ходить, а так как он не
может, то ничего в этом классного и нет. Теперь он нуждался в костылях, инвалидном
кресле и скрепах для ног. По утверждению докторов, его ноги могли стать немножко
посильнее, но немножко. Ему придется носить эти скрепы до конца жизни.
Труба не убила его. Хотя можно сказать, что убила. Она лишила его ног, его
быстрых колес, навсегда покончив с ним как со спортсменом. Были и другие раны:
сломанная рука, сломанные ребра, страшные порезы о коралл, инфекция от ядовитых
морских ежей. Но ничто не могло сравниться с тем, что произошло с ногами. Обе были
переломаны и буквально искромсаны. Несколько месяцев Саймону пришлось провести
в гипсе, а когда его сняли, он взглянул на свои ноги и заплакал. Они ссохлись до
костей, ноги, которые когда-то были, как крылья орла, которые когда-то носили его,
как по воздуху, и слушались его во всем. От одних только шрамов на них его мутило.
Все зажило на нем, кроме ног, и доктора утверждали, что надеяться на что-либо
бесполезно.
Суки эти доктора. Они гнали обычную туфту:
- Ты должен быть благодарен, сынок, за то, что ты хотя бы остался жив.
Постарайся принять случившееся как данность и подумай о будущем. Ведь могло быть
и хуже, ты же знаешь.
Хуже быть не может, доктор, и единственная причина, почему вы так думаете -
это то, что у вас дерьмо вместо мозгов. Когда его привезли в госпиталь, доктора хотели
отрезать ему ноги.
- Единственное, что остается, чтобы сп
...Закладка в соц.сетях
