Жанр: Триллер
Демон
...родителей располагалась слева по коридору. У двери он остановился и услышал, как
похрапывает отец, а дождь усилился. Не выключая фонарик, он опустил его в карман
плаща. Еще один глубокий вдох. Выдохнуть. Потом Уоррен открыл дверь и вошел в
спальню.
Двигался он в ту сторону, откуда доносился храп отца - к левой стороне кровати,
которая охлаждалась маленьким электрическим вентилятором на ночном столике.
Окно было затянуто тонкой проволочной сеткой от комаров, и Уоррен заколебался на
мгновение - не видно ли его снаружи? Решил, что нет, что слишком темно и он
достаточно замаскирован, да и слишком далеко стоит ближайший дом, оттуда и при
свете ничего не увидишь.
Он подошел ближе к отцу, достал фонарик и направил его на кровать. Оба
родителя спали на левом боку, спиной к нему, укрытые розовыми простынями.
Несколько мгновений он освещал их плечи и затылки. Никто не пошевелился. Уоррен
мысленно заметил их позы, потом положил фонарь на столик, лучом в сторону
кровати.
Сначала убей отца, сказал ему Ясуда Гэннаи. Он сильнее и опаснее, чем мать. Если
увидит, что ты напал на нее, обезумеет и будет драться, как десять дьяволов. Но если
она увидит, что ее защитник мертв, то потеряет волю к сопротивлению и с ней будет
легче справиться.
Кин-боси.
Уоррен схватил отца за седеющие волосы, рывком поднял голову от подушки и
перерезал горло хлебным ножом, помня, как учил его комендант лагеря и дергая за
волосы сильнее: рана расширилась и кровь потекла сильнее. Послышалось долгое
громкое хрипение, это воздух вырывался из горла отца через рану, и Уоррен чуть не
выпрыгнул из своей кожи.
Зашевелилась мать, потревоженная звуками смерти. Когда она перевернулась на
спину, лицом к нему, Уоррен быстро переполз через окровавленное тело отца, оседлал
мать, приставил кончик ножа к ее горлу и обеими руками надавил на рукоятку. Кровь
хлынула с ужасающей силой, забрызгала ему руки и грудь, попала даже под платок,
вымочив подбородок и шею. Мать резко дернула обеими ногами, и у нее внезапно
опорожнился кишечник. Столь же быстро она расслабилась и умерла.
Уоррен слез с нее, пятясь отошел от кровати, крови, вони, сел на пол, стал смеяться
и плакать одновременно, сам не зная почему. Он чувствовал себя измотанным, очень,
ужасно усталым, хотелось спать. Но он еще не закончил.
Поднявшись с пола, он, выполняя приказ Ясуды Гэннаи, прошелся по всей спальне,
разрезая подушки хлебным ножом, вытаскивая ящики бюро и оставляя их на полу,
затем раскидал одежду из шкафов и книги. Все найденные деньги и драгоценности
побросал в карман плаща. Пусть думают, что мотивом было ограбление, сказал ему
Ясуда Гэннаи.
Уоррен разгромил каждую комнату на втором этаже, включая и ту, которая когдато
была его. Комнату оставили в точности такой же, ничего не изменилось - нечто
вроде святыни, бейсбольная бита с перчаткой на прежнем месте, электрические поезда,
хими-ческий набор и фотографии Уоррена в летнем лагере, на сцене в школьной пьесе
с матерью у памятника Линкольну в Вашингтоне. При виде этой сентиментальной
картины он на мгновение почувствовал себя виноватым и ужасно одиноким. Но все в
этой комнате, этом доме принадлежало другому миру, другому времени. Даже Бог не
может переделать прошлое. Вернуться назад нельзя.
Закончив в доме, Уоррен вышел через кухонную дверь и остановился во дворе,
лицо он подставил теплому дождю. Он смотрел на беззвездное небо и думал - это то
же небо, что и над Японией, хорошо бы я был там, с Ясуда-сан, мог прямо сейчас
рассказать ему о том, что я сделал, а он сказал бы, что гордится мной... Уоррен
чувствовал себя прекрасно, живым, энергичным. Давно он себя так не чувствовал.
Он пошел через двор, глубоко проваливаясь в грязь, а когда оказался на дороге,
побежал - как бежал четыре года назад - к машине, стоявшей в липовой рощице, эта
машина была для него первым этапом обратного пути в Японию.
Токио
30 августа 1945
Напряженный и сильно потеющий под полуденным солнцем, Уоррен Ганис
последовал за Ясудой Гэннаи, его женой Рэйко и синтоистским священником в
сарайчик коменданта лагеря. Маленькое помещение было набито лагерным
персоналом, членами семьи Гэннаи, там пахло сигаретным дымом, пoтом,
маринованным рисом и страхом. Когда Ясуда Гэннаи и Рэйко сели на два пустых
стула, стоявшие в центре, Ясуда щелкнул пальцами и приказал офицеру уступить свой
стул Уоррену. Когда стул поставили слева от Ясуды, Уоррен благодарно склонил
голову, понимая, что это не только любезность, но и выражение презрения к военным,
по вине которых Япония потерпела такое ужасное поражение.
Две недели назад страна сдалась американцам. Официальное подписание
капитуляции, однако же, было назначено на восемь утра 2 сентября, на борту
американского линкора "Миссури" в Токийском заливе. Сегодня 11-я военновоздушная
дивизия американской армии должна была высадиться на аэродроме Ацуги.
Сегодня же 4-й полк морской пехоты высадится в морской базе в Йокосуке. До
американской оккупации оставались какие-то часы.
Уоррен второй раз появился в тюремном лагере после возвращения из Америки, и
семья Гэннаи опять встретила его как героя. Он видел вырезки из американских газет,
где, как и предсказывал Ясуда, убийство м-ра и миссис Ганис приписывалось
неизвестному лицу или лицам. Мотивом, судя по всему, было ограбление. Этот
кровавый эпизод, говорилось в прессе, явился последней главой трагедии, которая
началась четыре года назад с исчезновения Уоррена Ганиса, единственного ребенка
Стивена и Люсиллы. До сих пор не известно, сбежал мальчик или его похитили.
Ясуда Гэннаи сказал, что теперь путь чист, Уоррен может спокойно вернуться в
Америку, принять контроль над газетами отца и выполнять свою роль боевого
авангарда "Мудзин" в грядущей войне с Америкой. Кин-боси. На этот раз, заверил его
Ясуда, Япония будет воевать мудрее.
Уоррен слушал, как он рассказывает семье о последней встрече с императором
несколько дней назад, на встрече присутствовали и гражданские, и военные лидеры.
Гражданские хотели мира, а военные, чему никто не удивился, настаивали на
продолжении войны. Сдаваться они не желали, сказал Ясуда, несмотря на постоянные
поражения, несмотря на то, что русские перебили в Манчжурии семьсот тысяч солдат,
даже несмотря на ужасное новое оружие американцев, атомную бомбу, уничтожившую
Хиросиму и Нагасаки. Даже непробиваемого Ясуду Гэннаи потрясла атомная бомба.
Уоррен считал ее невероятно страшной. Его ум отказывался принять такую
информацию.
В конце, продолжал Ясуда, императору, небритому, исхудавшему, с сединой в
волосах, сказали, что теперь лишь он один может решить, продолжать ли бои или
сдаться. Ни генералам, ни политическим экстремистам не будет позволено оказывать
на него давление.
"Невыносимое придется вынести, - сказал император. - Война должна
прекратиться".
В конторе коменданта лагеря Ясуда Гэннаи сообщил, что Уоррен скоро вернется в
Америку и будет работать там в пользу "Мудзин" и всей Японии. Однако остается еще
одна необрезанная нить. Военнопленные. Они должны умереть, ибо каждый из них
может опознать Уоррена как предателя, сотрудничавшего с врагом.
Наступило долгое молчание.
- Со всем уважением, Гэннаи-сан, - нарушил его комендант, - но я должен
усомниться в таком приказе. Наш император сказал, что война кончена. Убить
заключенных означает ослушаться его, а это серьезное дело для меня и остальных в
этой комнате. Как мы можем пойти против того, кто представляет Бога на земле?
Ясуда Гэннаи задумался на несколько мгновений, приглаживая складку на правой
штанине, затягивая молчание.
- Этот лагерь не мог бы возникнуть без поддержки императора. Он знает, как
важна наша работа для выживания Японии. Знает, что если нет будущего у "Мудзин",
то и у Японии тоже нет. Сила нашей священной нации - это сила дзайбацу. Только
они могут обеспечить богатство, принести которое не смогли японские армии. Японии
сейчас противостоят объединенные враждебные силы Америки, России, Китая и
Великобритании. Давайте спросим себя - будут ли они милостивы в победе?
Он поднялся со стула, голос его стал громче.
- Будут ли они милостивы в победе? Думаю, нет. Это ведь те же самые люди, чья
военная пропаганда объявила нас извращенной карликовой нацией, нацией полулюдей,
погрязших в кровопролитии и пытках. Так не лучше ли нам рассчитывать только на
себя, а не на тех, кто нас презирает? Вспомним нашу цель, ради которой был создан
этот лагерь - стать такими же промышленно продуктивными, как наш американский
враг. Но это не будет достигнуто, если Уоррен-сан не сможет вернуться в Соединенные
Штаты и жить там спокойно, не боясь возмездия со стороны своих соотечественников.
Согласимся мы в этом, тогда согласимся и в том, что пленных следует ликвидировать.
Ибо: их жизни против жизней Уоррена и всей нашей нации.
Комендант опустил глаза в пол.
- Я в вашем распоряжении, Гэннаи-сан.
Ясуда Гэннаи положил руку коменданту на плечо, затем сделал знак
синтоистскому священнику, беловолосому беззубому старику в заношенном
шафранного цвета халате. Священник шаркающей походкой приблизился к Гэннаи и
начал помахивать своим гохэй, священным жезлом с полосками белой бумаги, направо
и налево, освобождая комнату от грехов и всего нечистого. Уоррен, склонив голову,
закрыв глаза, держал руку под пиджаком на 8-миллиметровом пистолете "намбу",
который подарил ему Ясуда Гэннаи на день рождения. Большим пальцем он
поглаживал свои инициалы, выгравированные золотом на ореховой рукоятке,
чувствовал он себя взвинченным, его мучил страх перед будущим, а больше всего он
злился на так называемых Союзников, за то что они погубили Японию и его жизнь
здесь.
Когда священник закончил и отошел в сторону, Ясуда Гэннаи отдал свои
приказания. Члены его семьи примут участие в уничтожении пленных, по
справедливости бремя убийства должны разделить все. Пулеметы уже были
установлены в южном конце лагеря. Уоррен, Рэйко и несколько стражников должны
немедленно отправиться в женский барак и отвести заключенных к месту казни.
В женском бараке Уоррен остановился у нижних нар, где лежала исхудавшая Касс
Ковидак, она смотрела на него лихорадочным от болезни взглядом. Кожа у нее была в
пятнах и нарывах, она уже ходить не могла, но ей доставало сил проявлять
пренебрежение к нему. Солнечный свет, проникавший в окно позади Уоррена,
отбрасывал его тень на тело женщины, скрывая ее лицо - но не голос. Голос звучал из
темноты, колол его будто игла, и он знал, что не обретет покоя, если она останется
жива.
- Мы победили, а вы проиграли, - хрипло проговорила она. - Ты проиграл,
испуганный маленький человечек. Пришел наконец день расплаты, и я очень хочу
увидеть, как тебя повесят. - Она закашлялась, отхаркивая кровь.
Уоррен подумал - она знает мой секрет. Знает, что я боюсь и всю жизнь пытаюсь
доказать, что это не так. Она сильнее него, на ее месте он бы давно сломался. Он
чувствовал, каким отвратительным должен ей казаться - и все из-за страха.
Он выстрелил ей в голову три раза. И, он сам не знал почему, убив ее, Уоррен
опечалился больше, чем когда убил своих родителей. Стоял к смотрел на труп, не
замечая, как Рэйко Гэннаи и стражники выгоняют из барака плачущих, кричащих
женщин, угрожая им стволами.
Через два дня американские войска нашли тайный тюремный лагерь и Уоррена
Ганиса, единственного выжившего среди восьмидесяти восьми мужчин и женщин, все
западного происхождения и преимущественно американцы. Больше в лагере никого не
было, допросить некого: персонал и стража разбежались, утащив документы - а часть
документов они сожгли на месте.
Уоррен сказал, что ему удалось спастись, так как он притворился, будто в него
попала пуля, и он упал в неглубокую могилу вместе с другими пленными, которым не
так повезло. Все это время он провел в ужасе и сам не понимает, как сумел остаться
живым. Насколько ему известно, заключенных убили для того, чтобы они не смогли
выступить на возможных процессах над военными преступниками. А только белые
содержались здесь потому, сказал Уоррен, что лагерь был задуман как обменный
материал: важные люди с Запада на высокопоставленных японских военнопленных.
Почему-то из этой идеи ничего не получилось, и заключенные оказались ненужными.
Сам Уоррен уцелел только благодаря удаче.
Он признался, что года четыре назад убежал из дома. Спрятавшись на борту
японского грузовика, отходившего из Нью-Йорка, он попал таким образом в Японию,
где и провел всю войну как пленный. Детская выходка, разумеется, но он за нее
заплатил уже много раз. Больше ему сказать нечего.
Глава 6
Англия
Август 1985
Лорд Оливер Ковидак стоял рядом со своим котом в кухне - жил он в
переделанной конюшне пятнадцатого века, и кухня была не очень большая. Кот и он
подходили друг другу: оба круглолицые и седые, с коротким плотным телом, из ушей
волосы торчат. В свои шестьдесят восемь лет, все еще неугомонный, Ковидак, на лице
которого выделялись большой нос и мешки под глазами, был младшим из них двоих.
Коту, звавшемуся Эдвин Друд, было двенадцать, для кошек это преклонный возраст.
Старость нисколько не смягчила вредный характер м-ра Друда. В начале их
совместной жизни Ковидак пытался научить кота послушанию. Да и хорошо бы и
подлизывался немного. Какое там... Зря время потратил. Кошки, будь они прокляты,
существа независимые и неблагодарные. Ковидак не смог подчинить зверушку, не смог
потому, что они с м-ром Друдом были слишком похожи. Оба с сильным духом,
непокорным. Оба по натуре одиночки. Оба охотники, из той породы, что подбирается
к жертве украдкой.
Сегодня Ковидак готовил м-ру Э. Друду особый обед по случаю пятницы:
полусваренная куриная печень, нарезанная на мелкие кусочки, затем смешанная с
сырыми яичными желтками, столовая ложка пива и немного ячменя. Отвратительно,
если не сказать больше. А м-ру Друду этот ужас нравился больше мышей.
Приготовляя по пятницам жуткую смесь, Ковидак всегда надевал резиновые
перчатки и жалел лишь о том, что противогаза у него нет. Запах, возносившийся над
обедом кота, придавал новое значение слову "зловонный". Но, в конце концов, почему
бы не побаловать зверюгу, у которой давно наступила зима жизни.
Ковидак соскреб обед Эдвина Друда из деревянной чаши на старинную,
девятнадцатого века посудинку для масла с широкими плоскими ручками, потом снял
перчатки и поставил блюдо на поднос. Затем помыл руки и приготовил обед себе:
нарезанные персики, норвежский хлеб, мармелад, сыр чеддар и маленький чайничек
"Эрл Грей". Свою пищу поместил на тот же поднос и направился в южный конец
конюшни, где на возвышенной платформе находилась его библиотека и где он писал
книгу. М-р Друд шел впереди.
На платформе стоял большой стол красного дерева, туда Ковидак и поместил
поднос. Блюдо Эдвина Друда поставил на толстый словарь. Сунул себе в рот кусочек
сыра, поднял кота с пола и устроил перед отвратительным месивом на блюде.
Приятного аппетита, любезный Друди.
Ковидак сел в тронное кресло периода Ренессанса, ножки у него были в виде лап с
когтями, и потянулся к большому линованному блокноту, записи в котором прервал
двадцать минут назад. Перестав жевать, прочитал последние строчки, чувствуя то же
холодное удовлетворение, что и всегда, когда работал над книгой, которая разоблачит
Уоррена Ганиса как убийцу жены Ковидака сорок лет назад. Книгу, называться она
будет "Великая победа", он почти закончил. К осени, возможно, отдаст издателю, и
тогда его бедная Касс спокойнее сможет лежать в могиле.
Она была похоронена в семидесяти пяти ярдах от окна его спальни, у ствола
большого бука, на могиле росли болотные ноготки. Похоронили в подвенечном платье,
с молитвенником, который она прижимала к груди в тот день, когда они поженились.
И с томиком стихотворений Браунинга, она их очень любила.
Дом Ковидака стоял одинокий у основания холма, покрытого буками, среди
которых было множество тропинок - ему никогда не надоедало их исследовать.
Отсюда было с полмили до Амершэма, старого городка деревянных гостиниц с
коньками на крышах, георгианских домов, коттеджей с соломенными крышами и
двориками, мощенными булыжником. Жил он один, если не считать Эдвина Друда, а
конюшню декорировал в соответствии со своими эклектическими вкусами, смешав
несколько несовместимых стилей. Внешняя оболочка осталась такой же, какой она
была несколько столетий: ржавого цвета черепичная крыша, стены из необработанного
камня, покрытые вьющимися растениями.
Ковидак за столом откусил кусок хлеба с мармеладом, взял камковую салфетку.
Эдвин Друд перестал есть, уставился в открытое окно. Ухнула сова. На кипарисе
неподалеку пел соловей. Ковидак смахнул салфеткой крошки печени с усов Друда.
- Доедай скорее, любезный Друди, а то у меня навсегда испортится обоняние.
Кот опустил голову к посудинке для масла, которая обошлась Ковидаку в семьсот
фунтов, он купил ее в лондонской антикварной лавке на Портобелло-роуд. Вероятно,
репутация эксцентрика предшествовала Ковидаку, ибо когда он упомянул, что из этой
штуки будет есть кот, продавец сказал лишь: "Как мило, ваша светлость", - и завернул
блюдо без дальнейших слов. Что еще можно сказать человеку, который однажды купил
частную коллекцию вещей, принадлежавших Гитлеру, за сто тысяч фунтов, и публично
все сжег, которого арестовали однажды за нападение на исследовательский центр с
луком и стрелами - он был яростным антививисекционистом, а исследования
проводились на животных - который ездил на старом бельгийском мотоцикле, весь
растрепанный, и которого боялись в парламенте из-за его резкого языка и
пронзительного смеха.
Оливер Рональд Ковидак был энергичный интеллектуал, судьбою отнюдь не
обделенный. Сын миллионера, он учился в Харроу, был президентом Оксфордского
союза, окончил с отличием - философия и история Азии - затем прекрасно сдал
экзамены на службу в аппарате правительства. Но даже работа в Уайтхолле нисколько
его не изменила, он так и остался чудаком и оригиналом с непробиваемой кожей
носорога. На приемах он прыгал в пруд полностью одетый, в свой офис мог явиться в
ярко-желтой двубортной жилетке, однажды взял отпуск и нанялся рабочим на ферму
- просто ради впечатлений.
При всем при том он был специалистом по Дальнему Востоку, говорил на
японском, написал серию прекрасных статей, в которых анализировалось, как Япония
строила свою империю в тридцатые годы. Он откровенно описывал ее
территориальные притязания в Тихом океане - эту правду кое-кто в Уайтхолле
слышать не желал, ибо Англия уже вступила в союз с Японией, чтобы уберечь свои
азиатские колонии от русских. Ковидак во весь голос заявлял, что это близоруко и
глупо, что японский дракон не менее жаден, чем русский медведь. Сожрав соседние
земли, Япония и зубы не остановится почистить, прежде чем сожрет и английские
колонии.
В 1941 году Ковидаку предложили работу в токийском посольстве, то есть
возможность вникнуть в территориальные планы Японии на месте. Но он был влюблен
и не хотел покидать Англию. Звали ее Кассандра Сара Лоэлия Битти. Красивая. Умная.
Влекло его к ней неудержимо. А какое чувство юмора было у этой Касс... Она любила
кошек, ей нравился фильм "Унесенные ветром", нравилось, когда Ковидак читает ей из
Роберта Браунинга - за Ковидака она вышла, разорвав помолвку с сыном герцога.
Интересно, что Касс вовсе не видела в Ковидаке эксцентрика, она видела в нем просто
человека с вольной душой. "Поэтому я тебя и люблю", - сказала она однажды.
А поскольку он любил ее безумно, то так к не простил себя за то, что не вытащил
Касс из Японии. Если бы только они были осторожнее и она не забеременела и не
было выкидыша, из-за которого пришлось оставить ее в больнице. Если бы только...
Чувство вины мучило его постоянно, и он не оборвал свою жизнь, вероятно, лишь
потому, что весь ушел в работу в Военном министерстве. Когда Япония сдалась, он
воспользовался связями, чтобы его назначили следователем в Трибунал по военным
преступлениям в Токио. Процессы шли на Борнео, Филиппинах, в Сингапуре,
Гонконге, но именно токийский суд интересовал Ковидака и его нового друга Алена
Кутэна, французского следователя по военным преступлениям. Бывший японский
военнопленный в Индокитае, Кутэн потерял кисть руки - его пытала военная полиция
- и заразился гепатитом, от которого впоследствии и умер.
Работая вместе, они повсюду искали свидетелей и ключевые документы. Собирали
показания, выслеживали подозреваемых. Им даже удалось получить компромат на
конгломераты вроде группы "Мудзин". Имелись доказательства, что "Мудзин" и
другие поддерживали военное правительство и обогащались на этом, умащивали себе
гнезда от оборонной промышленности и новых колоний. Любой школьник мог видеть,
что без этих конгломератов военная машина очень быстро остановилась бы.
Поэтому, когда Союзники приказали расчленить конгломераты и продать их
акции, Ковидак и Ален Кутэн пришли в восторг, уверенные, что это означает конец
"Мудзин" и других дзайбацу. О, нет. "Мудзин" и бумажной скрепки не потерял, и
благодарить за это можно было американцев.
К 1946 году Америка и Россия уже стали врагами. А в Азии коммунисты пытались
захватить контроль над Китаем, Филиппинами и Малайей. В Америке разросся страх
перед Красной Угрозой, и ей был нужен сильный тихоокеанский союзник в священной
войне против безбожного марксизма. Так что дзайбацу нельзя трогать, сказали
Соединенные Штаты. И репарации они платить не должны. Все прощено. Почему?
Потому что дзайбацу необходимы в "холодной войне". Теперь Япония будет получать
торговые кредиты и всю помощь, нужную для того, чтобы найти рынки сбыта взамен
утерянных в Азии и на Тихом океане. Ковидака столь резкая перемена политики
возмутила. Он ничего не мог понять.
Результаты токийских процессов взбесили его еще больше. Суды получились
преступно мягкими: после трех лет заседаний лишь семеро обвиняемых были
приговорены к смертной казни через повешение. Семеро. И догадайтесь, кто решил
сохранить жизнь императору Хирохито - решение настолько идиотское, что Ковидак
чуть не плакал, узнав о нем, и вслух извинился перед своей мертвой женой. Генерал
Дуглас Макартур. Он настоял, чтобы императора даже не судили.
Почему? Потому что уничтожить Хирохито, заявил Макартур, означает
уничтожить японскую нацию. Ковидак сказал Кутэну: "Глупый я. Все это время мне
казалось, что суть как раз в том, чтобы уничтожить японскую нацию. И я говорю -
повесим этого проклятого императора, уж он-то знал, что где происходит и участие
принимал. Поверь мне, девственниц в публичном доме не бывает."
Как бы то ни было, именно император косвенным образом указал на убийцу Касс
Ковидак.
Однажды зимой, серый день уже клонился к вечеру, в токийском офисе Ковидака и
Кутэна появился худой нервный японец в потрепанном темном костюме, он сказал, что
совесть не дает ему покоя, он должен очистить свою душу. Он нарушил приказ
императора сложить оружие - значит, совершил преступление. Солдат убивает на
войне, продолжал этот человек, но уничтожать беспомощных пленных уже после того,
как император приказал всем солдатам прекратить боевые действия, означает
нарушить божественный закон, ибо император является наместником Бога на земле.
Японец хотел стереть это пятно со своей чести, потом вместе с женой и двумя
детьми покинуть Японию, начать новую жизнь в другой стране. Его зовут, сказал он,
капитан Осима, он был комендантом тюремного лагеря, в котором убили миссис
Ковидак и других. Сейчас он расскажет правду о том, как "чудом уцелел" Уоррен
Ганис.
Но прежде Осима рассказал Ковидаку вещи, которые мог знать лишь человек,
видевший Касс в тюремном лагере. А именно - что Уоррен Ганис сжег письма
Ковидака жене, но сперва перевел их для семьи Гэннаи, которая управляла лагерем, и
всего персонала. В одном письме Ковидак упоминал чудесный вечер, который они
провели во французском посольстве, где среди гостей был Уинстон Черчилль. Писал
он и о смотренной вместе пьесе "Как важно быть серьезным" в театре "Глоуб".
Потрясенный Ковидак несколько минут не мог прийти в себя. Он плакал, а Осима
тем временем продолжал рассказывать, назвал в числе убийц людей из "Мудзин",
Ясуду и Рэйко Гэннаи. Затем Осима обрисовал заговор, целью которого было
обогатить "Мудзин" в будущем, и предупредил, что свои обвинения в открытом суде не
повторит, так как боится за свою жизнь. Ему нужны деньги и помощь союзников,
чтобы эмигрировать в другую азиатскую страну, где он изменит имя и станет молиться,
чтобы семья Гэннаи никогда его не нашла.
Ковидак умолял Исполнительный комитет Союзных войск разрешить слушание
капитана Осимы на закрытом заседании, дать ему статус охраняемого свидетеля.
Комитет не смог прийти к единому мнению. Некоторые члены отнеслись к просьбе
Ковидака положительно, другие считали, что Осима должен открыто выступить на
суде, это позволит связать "Мудзин" с массовым побоищем. Что же до Уоррена Ганиса,
то комитет отказывался верить, что он участвовал в убийствах. Нелепая идея, сказали
они. Американские парни таких чудовищных преступлений не совершают. Это
противоречит законам Божьим и человеческим.
Ковидак эти ослиные рассуждения проигнорировал и принял версию Осимы об
Уоррене Ганисе. Американскому парню как будто само небо помогло остаться живым.
Мало кому во время войны так везло. Судьба сдала ему лучшие карты, а Касс
проиграла. Нет, Ковидак был уверен, что Уоррен Ганис уцелел не по воле случая,
сыграл роль другой фактор.
Комитет, однако же, его подозрений не разделял. Он объявил дело закрытым:
Уоррен Ганис сейчас в Америке, он стал известен и все ему сочувствуют - ничего
странного, если учесть, сколько пришлось пережить молодому человеку. И ничем
нельзя подтвердить дикую версию Осимы о том, что Ганис покинул Японию, убил
своих родителей в Америке, затем вернулся в Японию и ждал, когда его обнаружат
союзники. Все это как часть плана обогащения "Мудзин" в будущем? Чепуха.
Обвинить американского юношу в вое
...Закладка в соц.сетях
