Жанр: Триллер
Рассказы
...подле себя оружие, когда я
сплю... И вот почему. Когда я служил в гродненских гусарах, мне как-то
пришлось ночевать в одной комнате с товарищем. Пистолеты лежали на стуле
около меня. Ночью я просыпаюсь от выстрела. В руках у меня пистолет. Я,
оказывается, выстрелил, и пуля пролетела в двух вершках от головы моего
товарища... Я так и не мог вспомнить, что мне пригрезилось.
Рассказ этот меня несколько смутил. То, что я не получу пулю в голову,
в этом я был уверен; но, глядя на высокий рост и геркулесовское сложение
моего спутника, на его мускулистые, поросшие черными волосами руки, я
должен был признать, что ему ничего не стоило бы задушить меня этими
руками, если ему пригрезится что-нибудь дурное. Во всяком случае, я
постарался не выказать никакого беспокойства и ограничился тем, что,
поставив свечку на стул возле моего дивана, стал читать "Катехизис"
Лавицкого, который захватил с собою. Граф пожелал мне спокойной ночи и
улегся на свой диван. Повернувшись раз пять или шесть с одного бока на
другой, он, по-видимому, задремал, хотя и свернулся в такую позу, как
упоминаемый у Горация спрятанный в сундук любовник, у которого голова
касается скрюченных колен.
...Turpi clausus in area,
Contractum genibus tangas caput (*29).
Время от времени он тяжело вздыхал и издавал странный хрип, что я
приписывал неудобному положению, которое он принял, засыпая. Так прошло,
может быть, с час. Я и сам начал дремать. Закрыв книгу, я улегся
поудобнее, как вдруг странный смех моего соседа заставил меня вздрогнуть.
Я взглянул на графа. Глаза его были закрыты, все тело дрожало, а из
полуоткрытых уст вырывались еле внятные слова:
- Свежа!.. Бела!.. Профессор сам не знает, что говорит... Лошадь никуда
не годится... Вот лакомый кусочек!..
Тут он принялся грызть подушку, на которой лежала его голова, и в то же
время так громко зарычал, что сам проснулся.
Я не двигался на своем диване и притворился спящим. Однако я наблюдал
за графом. Он сел, протер глаза, печально вздохнул и почти целый час не
менял позы, погруженный, по-видимому, в раздумье. Мне было очень не по
себе, и я решил, что никогда не буду ночевать в одной комнате с графом. В
конце концов усталость все же превозмогла мое беспокойство, и когда утром
вошли в нашу комнату, мы оба спали крепким сном.
6
После завтрака мы вернулись в Мединтильтас. Оставшись наедине с
доктором Фребером, я сказал ему, что считаю графа больным, что у него
бывают кошмары, что он, быть может, лунатик и в этом состоянии может
оказаться небезопасным.
- Я все это заметил, - отвечал мне доктор. - При своем атлетическом
телосложении он нервен, как хорошенькая женщина. Может статься, это у него
от матери... Она была чертовски зла этим утром... Я не очень-то верю
рассказам об испугах и капризах беременных женщин, но достоверно, что
графиня страдает манией, а маниакальность может передаваться по
наследству...
- Но граф, - возразил я, - в полном рассудке. У него здравые суждения,
он образован, признаюсь, гораздо более, чем я ожидал; он любит читать...
- Согласен, согласен, дорогой профессор, но часто он ведет себя очень
странно. Иногда он целыми днями сидит у себя в комнате; нередко бродит по
ночам; читает какие-то невероятные книги... немецкую метафизику...
физиологию... (*30) бог знает что. Еще вчера ему прислали тюк книг из
Лейпцига. Говоря начистоту, Геркулес нуждается в Гебе (*31). Тут есть
очень хорошенькие крестьянки... В субботу вечером, побывавши в бане, они
сойдут за принцесс... Любая из них не отказалась бы развлечь барина. В его
годы да чтоб я, черт возьми!.. Но у него нет любовницы, и он не женится...
Напрасно! Ему необходима "разрядка".
Грубый материализм доктора оскорблял меня до последней степени, и я
резко оборвал разговор, заявив, что от всей души желаю графу Шемету найти
достойную его супругу. Признаюсь, я был немало удивлен, узнав от доктора о
склонности графа к философским занятиям. Чтобы этот гусарский офицер и
страстный охотник интересовался метафизикой и физиологией - это никак не
укладывалось у меня в голове. А между тем доктор говорил правду, и я в тот
же день имел случай убедиться в этом.
- Как объясняете вы, профессор, - вдруг спросил меня граф к концу
обеда, - да, как объясняете вы _дуализм_, или _двойственность_ нашей
природы?
Видя, что я не совсем понимаю его вопрос, он продолжал:
- Не случалось ли вам, оказавшись на вершине башни или на краю
пропасти, испытывать одновременно искушение броситься вниз и совершенно
противоположное этому чувство страха?..
- Это можно объяснить чисто физическими причинами, - сказал доктор. -
Во-первых, утомление, которое вы испытываете после подъема, вызывает
прилив крови к мозгу, который...
- Оставим кровь в покое, доктор, - нетерпеливо вскричал граф, - и
возьмем другой пример. У вас в руках заряженное ружье. Перед вами стоит
ваш лучший друг. У вас является желание всадить ему пулю в лоб. Мысль об
этом убийстве вселяет в вас величайший ужас, а между тем вас тянет к
этому. Я думаю, господа, что если бы все мысли, которые приходят нам в
голову в продолжение единого часа... я думаю, что если бы записать все
ваши мысли, господин профессор, которого я считаю мудрецом, то они
составили бы целый фолиант, на основании которого, быть может, любой
адвокат добился бы опеки над вами и любой судья вас засадил бы в тюрьму
или же в сумасшедший дом.
- Никакой судья, граф, не осудил бы меня за то, что я сегодня утром
больше часа ломал себе голову над таинственным законом, по которому
приставка сообщает славянским глаголам значение будущего времени. Но если
бы случайно мне в это время пришла в голову другая мысль, в чем
заключалась бы моя вина? Я не более ответствен за свои мысли, чем за те
внешние обстоятельства, которые их вызывают. Из того, что у меня возникает
мысль, нельзя делать вывод, что я уже начал ее осуществлять или хотя бы
принял такое решение. Мне никогда не приходила в голову мысль убить
человека, но если бы она явилась, то ведь у меня есть разум, чтобы
отогнать ее!
- Вы так уверенно говорите о разуме! Но разве он всегда, как вы
утверждаете, на страже, чтобы руководить нашими поступками? Для того чтобы
разум заговорил в нас и заставил себе повиноваться, нужно поразмыслить, -
следовательно, необходимы время и спокойствие духа. А всегда ли вы
располагаете тем и другим? В сражении я вижу, что на меня летит ядро; я
отстраняюсь и этим открываю своего друга, ради которого я охотно отдал бы
свою жизнь, будь у меня время для размышления...
Я пробовал напомнить ему о наших обязанностях человека и христианина, о
долге нашем подражать войну из Священного писания, всегда готовому к бою;
наконец я ему указал, что, непрестанно борясь со своими страстями, мы
приобретаем новые силы, чтобы их ослаблять и над ними господствовать.
Боюсь, что я только заставил его умолкнуть, но вовсе не убедил его.
Я провел в замке еще дней десять. Мы еще раз побывали в Довгеллах, но
без ночевки. Как и в первый раз, панна Ивинская резвилась и вела себя
балованным ребенком. Графа она как-то завораживала, и я не сомневался, что
он влюблен в нее по уши. Вместе с тем он вполне сознавал ее недостатки и
не обманывал себя на ее счет. Он знал, что она кокетка, ветреница,
равнодушная ко всему, что не составляло для нее предмета забавы. Часто я
замечал, что ее легкомыслие причиняет ему душевное страдание; но стоило ей
проявить к нему малейшую ласку, как он все забывал, лицо его озарялось, и
он весь сиял от счастья. Накануне моего отъезда он попросил меня в
последний раз съездить с ним в Довгеллы - может быть, потому, что я
занимал разговором тетку, пока он гулял по саду с племянницей. Но у меня
было еще много работы, и, как он ни настаивал, я должен был, извинившись,
отказаться. Он возвратился к обеду, хотя и просил нас не дожидаться его.
Он сел за стол, но не мог есть. В течение всего обеда он был мрачен и в
дурном настроении. Время от времени брови его сдвигались и глаза
приобретали зловещее выражение. Когда доктор оставил нас, чтобы пройти к
графине, граф последовал за мной в мою комнату и высказал все, что было у
него на душе.
- Я очень жалею, - говорил он, - что покинул вас и поехал к этой
сумасбродке, которая смеется надо мной и интересуется только новыми
лицами. Но, к счастью, теперь между нами все кончено; мне все это глубоко
опротивело, и я больше не буду с ней встречаться.
Он по привычке походил некоторое время взад и вперед по комнате, потом
продолжал:
- Вы, может быть, подумали, что я влюблен в нее? Доктор, дурак, уверен
в этом. Нет, я никогда не любил ее. Меня занимало ее смеющееся личико... Я
любовался ее белой кожей... Вот и все, что есть в ней хорошего... Особенно
кожа... Ума - никакого. Я никогда не видел в ней ничего, кроме красивой
куколки, на которую приятно смотреть, когда скучно и нет под рукой новой
книги... Конечно, ее можно назвать красавицей... Кожа у нее чудесная... А
скажите, профессор, кровь, которая течет под этой кожей, наверно, будет
получше лошадиной крови? Как вы думаете?
И он расхохотался, но от его смеха мне стало как-то не по себе.
На следующий день я распрощался с ним и отправился продолжать свои
изыскания в северной части палатината.
Занятия мои продолжались около двух месяцев, и могу сказать, что нет ни
одной деревушки в Самогитии, где я бы не побывал и не собрал каких-нибудь
материалов. Да будет мне позволено воспользоваться этим случаем и
поблагодарить жителей этой области, в особенности духовных лиц, за то
поистине заботливое содействие, которое они оказали моим исследованиям, и
за те превосходные добавления, которыми они обогатили мой словарь.
После недельного пребывания в Шавлях (*32) я намеревался отправиться в
Клайпеду (порт, который мы называем Мемелем), чтобы оттуда морем вернуться
домой, как вдруг я получил от графа Шемета следующее письмо, доставленное
мне его егерем:
"Господин профессор! Разрешите мне писать по-немецки. Я бы наделал еще
больше ошибок, если бы стал писать вам по-жмудски, и вы потеряли бы ко мне
всякое уважение. Не знаю, впрочем, питаете ли вы его ко мне и теперь, но
только новость, которую я собираюсь вам сообщить, вряд ли его увеличит.
Без дальних слов - я женюсь, и вы догадываетесь, на ком. "Юпитер смеется
над клятвами влюбленных". Так же поступает и Пиркунс, наш самогитский
Юпитер. Итак, я женюсь 8-го числа ближайшего месяца на панне Юлиане
Ивинской. Вы будете любезнейшим из смертных, если посетите нашу свадьбу.
Все крестьяне из Мединтильтаса и окрестностей соберутся на праздник и
будут до отвала наедаться говядиной и свининой, а когда напьются, то будут
танцевать на лужке справа от известной вам аллеи. Вы увидите костюмы и
обычаи, достойные вашего внимания. Своим приездом вы доставите мне
громадное удовольствие, и Юлиане тоже. Добавлю, что отказ ваш поставил бы
нас в самое затруднительное положение. Как вам известно, я и моя невеста
исповедуем евангелическую религию, а пастор наш, живущий в тридцати милях
отсюда, прикован к месту подагрой. Смею надеяться, что вы не откажетесь
приехать и вместо него совершить обряд. Примите уверения, дорогой
профессор, в искренней моей преданности.
Михаил Шемет".
В конце письма в виде постскриптума было прибавлено довольно изящным
женским почерком по-жмудски:
"Я, литовская муза, пишу по-жмудски. Со стороны Михаила было дерзостью
сомневаться в том, что вы одобрите его выбор. И правда, нужно быть такой
безрассудной, как я, чтобы согласиться выйти за него. 8-го числа
ближайшего месяца, господин профессор, вы увидите довольно _шикарную_
новобрачную. Это уже не по-жмудски, а по-французски. Только не будьте
рассеянны во время церемонии".
Ни письмо, ни постскриптум мне не понравились. Я находил, что жених и
невеста выказывают непростительное легкомыслие в такой торжественной
момент их жизни. Однако имел ли я право отказаться? К тому же, признаться,
обещанное зрелище весьма меня соблазняло. Без сомнения, среди большого
количества дворян, которые съедутся в замок Мединтильтас, я встречу людей
образованных, которые снабдят меня полезными сведениями. Мой жмудский
словарь был уже достаточно богат; но значение многих слов, которые я
слышал от простых крестьян, еще оставалось для меня не вполне ясным.
Всех этих соображений, взятых вместе, было достаточно, чтобы заставить
меня принять приглашение графа, и я ответил ему, что утром 8-го числа
прибуду в Мединтильтас. И как же мне пришлось в этом раскаяться!
Подъезжая к замку, я заметил большое число дам и господ в утренних
туалетах, частью расположившихся и террасе около крыльца, частью
разгуливавших по аллеям парка. Двор был полон крестьян в воскресных
нарядах. Вид у замка был праздничный: всюду цветы, гирлянды, флаги, венки.
Управляющий провел меня в одну из комнат нижнего этажа, извинившись, что
не может предложить мне лучшей. Но в замок наехало столько гостей, что не
было возможности сохранить для меня то помещение, которое я занимал в
первый мой приезд. Теперь оно было предоставлено супруге предводителя
дворянства. Впрочем, моя новая комната была вполне удобна: она выходила
окнами в сад и была расположена как раз под апартаментами графа. Я
поспешно переоделся для совершения брачного обряда и облачился в платье
своего сана. Но ни граф, ни невеста не появлялись. Граф уехал за ней в
Довгеллы. Им уже давно пора было приехать, но туалет невесты - дело не
малое, и доктор предупредил гостей, что завтрак будет предложен лишь после
совершения церковного обряда, а те, кто опасается проголодаться, поступят
благоразумно, подкрепившись у специально устроенного буфета, уставленного
всякими пирогами и крепкими напитками. При этом случае я мог заметить, что
люди, долго чего-нибудь ожидая, всегда начинают злословить. Две мамаши
хорошеньких дочек, приглашенные на свадьбу, всячески изощрялись в
насмешках над невестой.
Было уже за полдень, когда приветственный залп холостых ружейных
выстрелов возвестил о ее прибытии, и вслед за тем на дороге показалась
парадная коляска, запряженная четверкой великолепных лошадей. Лошади были
в мыле, и нетрудно догадаться, что опоздание произошло не по их вине. В
коляске находились только невеста, г-жа Довгелло и граф. Он сошел и подал
руку госпоже Довгелло. Панна Ивинская сделала движение, полное грации и
детского кокетства, будто она хочет закрыться шалью от любопытных
взглядов, устремленных на нее со всех сторон. Тем не менее она привстала в
коляске и хотела опереться на руку графа, как вдруг дышловые лошади,
испуганные, быть может, дождем цветов, которым крестьяне осыпали невесту,
или вдруг почувствовав странный ужас, который граф Шемет внушал животным,
заржали и встали на дыбы; колесо задело за камень у крыльца, и было
мгновение, когда несчастье казалось неотвратимым. Панна Ивинская слегка
вскрикнула... Но тотчас же все успокоились. Схватив ее на руки, граф
взбежал с ней на крыльцо так легко, как будто он нес голубку. Мы все
аплодировали его ловкости и рыцарской галантности. Крестьяне бешено
кричали "виват", а невеста, вся зардевшись, смеялась и трепетала
одновременно. Отнюдь не спеша освободиться от своей прелестной ноши, граф
с торжеством показывал ее обступившей его толпе...
Вдруг на площадке крыльца показалась высокая, бледная, исхудавшая
женщина; одежда ее была в беспорядке, волосы растрепаны, черты лица
искажены ужасом. Никто не заметил, откуда она появилась.
- Медведь! - пронзительно закричала она. - Медведь! Хватайте ружья!..
Он тащит женщину! Убейте его! Стреляйте! Стреляйте!
То была графиня. Приезд молодой привлек всех на крыльцо, на двор, к
окнам замка. Даже женщины, присматривавшие за сумасшедшей, забыли о своих
обязанностях; оставшись без присмотра, она ускользнула и явилась никем не
замеченная среди нас. Произошла тяжелая сцена. Пришлось ее унести,
несмотря на ее крики и сопротивление. Многие из гостей не знали об ее
болезни. Пришлось им объяснять. Долго еще продолжали перешептываться. Лица
омрачились. "Дурной знак", - говорили люди суеверные, а таких в Литве
немало.
Между тем панна Ивинская попросила себе пять минут, чтобы приодеться и
надеть подвенечную фату - процедура, длившаяся добрый час. Этого было
более чем достаточно, чтобы лица, не знавшие о болезни графини, были
осведомлены о причине и всех подробностях ее недуга.
Наконец невеста появилась в великолепном уборе, осыпанная бриллиантами.
Тетка представила ее всем присутствующим. Когда же наступило время идти в
церковь, то вдруг, к моему изумлению, г-жа Довгелло в присутствии всего
общества дала такую звонкую пощечину своей племяннице, что даже те,
внимание которых в эту минуту было отвлечено чем-нибудь другим,
обернулись. Пощечина эта была принята с полнейшей покорностью, и никто не
выказал ни малейшего удивления, только какой-то человек, одетый в черное,
записал что-то на принесенном им листе бумаги, и несколько лиц из
присутствующих дали свою подпись с видом полнейшего равнодушия. Лишь по
окончании церемонии мне объяснили, что сие означало. Если бы я знал об
этом заранее, я не преминул бы возвысить свой голос священнослужителя
против этого ужасного обычая, целью которого является создать повод для
развода, на том основании, что будто бы бракосочетание состоялось лишь
вследствие физического принуждения, примененного к одной из сочетающихся
сторон.
Совершив религиозный обряд, я счел своим долгом обратиться с
несколькими словами к юной чете с целью вразумить их относительно всей
важности и святости соединявших их обязательств, и так как я еще не мог
забыть неуместного постскриптума панны Ивинской, я напомнил ей, что она
вступает в новую жизнь, где ее ждут не забавы и радости юношеских лет, но
важные обязанности и серьезные испытания. Мне показалось, что эта часть
моего обращения произвела на молодую и на всех тех, кто понимал
по-немецки, большое впечатление.
Залпы ружейных выстрелов и радостные клики встретили свадебный кортеж
при выходе его из церкви. Затем все двинулись в столовую. Завтрак был
превосходен, гости изрядно проголодались, и сначала не было слышно ничего,
кроме стука ножей и вилок. Но вскоре шампанское и венгерское развязали
языки, раздался смех, даже крики. Тост за здоровье молодой был принят с
шумным восторгом. Только что опять все уселись, как поднялся старый пан с
седыми усами и заговорил громовым голосом:
- С прискорбием вижу я, что начали забывать наши старые обычаи. Никогда
отцы наши не стали бы пить за здоровье новобрачной из стеклянных бокалов.
Мы пивали за здоровье молодой из ее туфельки и даже из ее сапожка, потому
что в мое время дамы носили сапожки из красного сафьяна. Покажем же,
друзья, что мы еще истые литовцы. А ты, сударыня, соблаговоли мне дать
свою туфельку.
Новобрачная покраснела и ответила, сдерживая смех:
- Возьми ее сам, пан... Но в ответ пить из твоего сапога я не согласна.
Пану не нужно было повторять два раза. Он галантно опустился на колени,
снял белую атласную туфельку с красным каблучком, налил в нее шампанского
и так быстро и ловко выпил, что не больше половины пролил себе на платье.
Туфелька пошла по рукам, и все мужчины пили из нее, не без труда, впрочем.
Старый пан потребовал туфельку себе как драгоценную реликвию, а г-жа
Довгелло приказала горничной возместить изъян в туалете ее племянницы.
За этим тостом последовало множество других, и вскоре за столом стало
так шумно, что я счел не совсем приличным оставаться в таком обществе. Я
незаметно встал из-за стола и вышел на воздух освежиться. Но и там мне
представилось зрелище не особенно поучительное. Дворовые люди и крестьяне,
всласть угостившись пивом и водкой, были по большей части пьяны. Не
обошлось дело без драк и разбитых голов. Там и сям на лужайке валялись
пьяные, и общий вид праздника напоминал поле битвы. Мне любопытно было бы
посмотреть вблизи на народные танцы, но плясали почти исключительно
какие-то разнузданные цыганки, и я не счел для себя приличным путаться в
этой свалке. Итак, я вернулся в свою комнату, почитал немного, затем
разделся и вскоре заснул.
Когда я проснулся, замковые часы пробили три. Ночь была светлая, хотя
луна была подернута легкою дымкою. Я попытался опять заснуть, но
безуспешно. Как и всегда в подобных случаях, я хотел взять книгу и
позаняться, но не мог найти поблизости спичек. Я встал и принялся ощупью
шарить по комнате, как вдруг какое-то темное тело больших размеров
пролетело мимо моего окна и с глухим шумом упало в сад. Первое впечатление
было, что это человек, и я подумал, что кто-нибудь из наших пьяниц
вывалился из окна. Я открыл свое окно и посмотрел в сад, но ничего не
увидел. В конце концов я зажег свечку и, улегшись снова в постель, стал
просматривать свой словарь, покуда мне не подали утренний чай.
Около одиннадцати я вышел в гостиную. У многих были подпухшие глаза и
помятые физиономии; я узнал, что из-за стола разошлись действительно
поздно. Ни граф, ни молодая графиня еще не появлялись. К половине
двенадцатого, после разных шуточек, начали перешептываться, сначала тихо,
потом громче. Доктор Фребер решился наконец послать графского камердинера
постучать в дверь его господина. Через четверть часа слуга вернулся и не
без волнения сообщил доктору Фреберу, что он стучал раз десять, но не мог
добиться ответа. Г-жа Довгелло, я и доктор стали совещаться, как
поступить. Беспокойство лакея передалось и мне. Втроем мы направились к
комнате графа. У дверей ее мы застали перепуганную горничную молодой
графини, уверявшую, что случилась какая-нибудь беда, так как окно ее
госпожи отворено настежь. Я с ужасом вспомнил о тяжелом теле, упавшем
перед моим окном. Мы принялись громко стучать. Никакого ответа. Наконец
лакей принес лом, и мы взломали дверь... Нет, не хватит духу описать
зрелище, которое нам предстало! Молодая графиня лежала мертвая на своей
постели; ее лицо было растерзано, а открытая грудь залита кровью. Граф
исчез, и с тех пор никто больше его не видел.
Доктор осмотрел ужасную рану молодой женщины.
- Эта рана нанесена не лезвием! - вскричал он. - Это - укус!
Профессор закрыл тетрадь и задумчиво стал смотреть в огонь.
- И это все? - спросила Аделаида.
- Все! - отвечал мрачно профессор.
- Но, - продолжала она, - почему вы назвали эту повесть "Локис"? Ни
одно из действующих лиц не носит этого имени.
- Это не имя человека, - сказал профессор. - А ну-ка, Теодор, понятно
вам, что значит _локис_?
- Ничуть.
- Если бы вы постигли законы перехода санскрита в литовский язык, вы бы
признали в слове _локис_ санскритское arkcha или rikscha. В Литве
"локисом" называется зверь, которого греки именовали arktos, римляне -
ursus, а немцы - Bar. Теперь вы поймете и мой эпиграф:
Miszka su Lokiu
Abu du tokiu.
Известно, что в "Романе о Лисе" медведь называется Damp Brun. Славяне
зовут его Михаилом, по-литовски Мишка, и это прозвище почти вытеснило
родовое его имя _локис_. Подобным же образом французы забывали свое
неолатинское слово goupil или gorpil, заменив его именем renard. Я мог бы
привести вам много других примеров...
Но тут Аделаида заметила, что уже поздно, и мы разошлись.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Как полагают многие исследователи, под этим именем в новелле выведен
известный немецкий ученый-лингвист Август Шляйхер (1821-1868), автор
грамматики литовского языка (1856) и его словаря (1857); он выпустил также
сборник литовского фольклора (1857) и произведения зачинателя литовской
литературы поэта К.Донелайтиса (1865).
2. Два сапога - пара; дословно: Мишка и Локис - одно и то же,
Michaelium cum Lokide, ambo (duo) ipsissimi. Эпиграф к рукописи -
сконструированная самим Мериме (очевидно, с помощью книг А.Шляйхера)
литовская пословица; первое слово в ней, однако, не литовское, а русское.
3. Такого издания в действительности не существовало.
4. Жмудский (иначе жемаитский, или самогитский) - один из диалектов
литовского языка, имеющий существенные отличия от языка литературного (в
основу которого лег западноаукштайтский диалект).
5. Самогитский палатинат - один из округов старой Литвы, входивший в
бывшую Ковенскую губернию.
6. Мериме вспомнил, очевидно, польского иезуита отца Андрея Лавицкого,
сопровождавшего в Москву Лжедимитрия. Но этот иезуит никогда не был
автором указанной писателем книги, которой, по-видимому, вообще не
существовало,
7. Древнепрусский язык - один из вымерших славянских языков; последние
из тех, что говорили на нем, жители захваченной немецкими рыцарями
территории Восточной Пруссии, исчезли уже в XVII столетии.
8. То есть протестантизм.
9. Дронтхейм - немецкое название норвежского города Тронхейм.
10. Россиены - литовский город Расейняй.
11. Журнала с таким названием не существовало.
12. Кейстут (1297-1382) - великий князь литовский, сын Гедимина; вместе
со своим братом Ольгердом успешно боролся с Тевтонским орденом.
13. Гедимин - один из первых литовских великих князей (1316-1341),
основатель Литовско-белорусского государства; вел упорную борьбу с
Тевтонским и Ливонским рыцарскими орденами. Мериме, по-видимому, не знал о
родстве Гедимина и Кейстута, поэтому он и противопоставил семьи, предками
которых они являлись.
14. Корнийское наречие кельтского языка, распространенное в Корнуэльсе
(юго-запад Англии), стало мертвым в XVIII веке.
15. Гумбольдт Александр-Фридрих-Вильгельм (1769-1859) - немецкий
натуралист и путешественник; в 1799-1804 годах он совершил длительное
путешествие по Южной Америке. В 1829 году путешествовал по России.
16. Ольгерд, Скиргелло, Кейстут - сыновья Гедимина.
17. Газель - персидская поэтическая форма, стихотворения из пяти или
шести двустиший.
18. Эдип - сын фиванского царя, сумевший разгадать загадку Сфинкса.
19. "Плененная Польша" - книга польского эмигранта Коецкого, жившего во
Франции и писавшего под псевдонимом Шарля Эдмона. Полное название его
книги: "Плененная Польша и ее три п
...Закладка в соц.сетях
