Жанр: Триллер
Рассказы
...(30) наперевес,
загораживая улицу, так что мои товарищи, едва собравшись в
погоню, оказались задержаны. Затем я сам побежал, и они за
мной; но догнать ее! Нечего было и думать, с нашими
шпорами, саблями и пиками! Скорее, чем я вам рассказываю,
арестантка скрылась. Вдобавок все местные кумушки облегчали
ей бегство, и потешались над нами, и указывали неверную
дорогу. После нескольких маршей и контрмаршей нам пришлось
воротиться в кордегардию без расписки от начальника тюрьмы.
Мои люди, чтобы избежать наказания, заявили, что Кармен
говорила со мной по- баскски; да и казалось довольно
неестественным, по правде говоря, чтобы такая девочка могла
так легко свалить кулаком молодца моих сил. Все это
казалось подозрительным, или, вернее, слишком ясным. Когда
пришла смена караула, меня разжаловали и посадили на месяц в
тюрьму. Это было мое первое взыскание по службе. Прощайте,
вахмистрские галуны, которые я уже считал своими!
Мои первые тюремные дни прошли очень невесело. Делаясь
военным, я воображал, что стану по меньшей мере офицером.
Лонга, Мина, мои соотечественники, дослужились же до
генерал-капитанов; Чапалангарра, "черный" (31), как и Мина,
и нашедший, как и он, убежище в вашей стране, Чапалангарра
был полковником, а я сколько раз играл в мяч с его братом,
бедным малым, как и я. И вот я себе говорил: "Все то
время, что ты служил безупречно, пропало даром. Теперь ты
на дурном счету; чтобы снова добиться доверия начальства,
тебе придется работать в десять раз больше, чем когда ты
поступил новобранцем! И ради чего я навлек на себя
наказание? Ради какой-то мошенницы-цыганки, которая
насмеялась надо мной и сейчас ворует где- нибудь в городе".
И все же я невольно думал о ней. Поверите ли, сеньор, ее
дырявые чулки, которые она показывала снизу доверху, так и
стояли у меня перед глазами. Я смотре на улицу сквозь
тюремную решетку, и среди всех проходящих мимо женщин я не
видел ни одной, которая бы стоила этой чортовой девки. И
потом, против воли, нюхал цветок акации, которым она в меня
бросила и который, даже и сухой, все так же благоухал...
Если бывают колдуньи, то эта женщина ею была!
Однажды входит тюремщик и подает мне алькалинский хлебец
(32). Нате - сказал он, - это вам от вашей кузины. Я взял
хлебец, но очень удивился, потому что никакой кузины у меня
в Севилье не было "Может быть это ошибка", - думал я,
рассматривая хлебец, но он был такой аппетитный от него шел
такой вкусный запах, что не задумываясь над тем, откуда он и
кому назначается, я решил его съесть. Когда я стал его
резать, мой нож натолкнулся на что-то твердое. Я смотрю и
вижу маленький английский напильник, запеченный в тесто.
Там оказался еще и золотой в два пиастра. Сомнений не могло
быть, то был подарок от Кармен. Для людей ее племени
свобода - все, и они готовы город спалить, лишь бы дня не
просидеть в тюрьме. К тому же бабенка была хитра и с этим
хлебцом тюремщики оставались в дураках. В час времени этим
маленьким напильником можно было перепилить самый толстый
прут; с двумя пиастрами я у первого старьевщика мог обменять
свою форменную шинель на вольное платье. Вы сами понимаете,
что человек, которому не раз случалось выкрадывать орлят из
гнезд в наших скачах, не затруднился бы спуститься на улицу
из окна, с высоты неполных тридцати футов; но я не хотел
бежать. Во мне еще была воинская честь, и дезертировать
казалось мне тяжким преступлением. Но все-таки я был тронут
этим знаком памяти. Когда сидишь в тюрьме, приятно думать,
что где-то есть друг, которому ты не безразличен. Золотой
меня немного стеснял, я был бы рад его вернуть; но где найти
моего заимодавца? Это казалось мне нелегким делом.
После церемонии разжалования я считал, что все уже
выстрадал; но мне предстояло проглотить еще одно унижение:
это было по выходе моем из тюрьмы, когда меня назначили на
дежурство и поставили на часы, как простого солдата. Вы не
можете себе представить, что в подобном случае испытывает
человек с самолюбием. Мне кажется, я предпочел бы расстрел.
По крайней мере, шагаешь один, впереди взвода; сознаешь, что
ты что-то значишь; люди на тебя смотрят.
Я стоял на часах у дверей полковника. Это был богатый
молодой человек, славный малый, любитель повеселиться. У
него собрались все молодые офицеры и много штатских, были и
женщины, говорили - актрисы. Мне же казалось, словно весь
город съезжается к его дверям, чтобы на меня посмотреть.
Вот подкатывает коляска полковника, с его камердинером на
козлах. И что же я вижу, кто оттуда сходит?.. Моя
цыганочка. На этот раз она была разукрашена, как икона,
разряжена в пух и прах, вся в золоте и лентах. Платье с
блестками, голубые туфельки тоже с блестками, всюду цветы и
шитье. В рука она держала бубен. С нею были еще две
цыганки, молодая и старая. Их всегда сопровождает
какая-нибудь старуха; а также старик с гитарой, тоже цыган,
чтобы играть им для танцев. Вам известно, что цыганок часто
приглашают в дома, и они там пляшут "ромалис" - это их танец
- и нередко многое другое.
Кармен меня узнала, и мы обменялись взглядами. Не знаю,
но в эту минуту я предпочел бы быть в ста футах под землей.
- Agur laguna! (33) - сказала она. - Господин офицер,
ты караулишь, как новобранец!
И не успел я найтись, что ответить, как она уже вошла в
дом.
Все общество было в патио (34), и, несмотря на толпу, я
мог через калитку видеть (35) более или менее все, что там
происходило. Я слышал кастаньеты, бубен, смех и крики
"браво"; иногда мне видна была ее голова, когда она
подпрыгивала со своим бубном. Слышал я также голоса
офицеров, говоривших ей всякие глупости, от которых у меня
кровь кидалась в лицо. Мне кажется, что именно с этого дня
я полюбил ее по-настоящему; потому что три или четыре раза я
готов был войти в патио и всадить саблю в живот всем этим
ветрогонам, которые с ней любезничали. Моя пытка
продолжалась добрый час; потом цыганки вышли, и коляска их
увезла. Кармен на ходу еще раз взглянула на меня этими
своими глазами и сказала мне совсем тихо:
- Земляк, кто любит хорошо поджаренную рыбу, тот идет в
Триану, к Лильяс Пастиа.
Легкая, как козочка, она вскочила в коляску, кучер
стегнул своих мулов, и веселая компания покатила куда-то.
Вы сами догадываетесь, что, сменившись с караула, я
отправился в Триану; но прежде побрился и причесался, как на
парад. Кармен оказалась в съестной лавочке у Лильяс Пастиа,
старого цыгана, черного, как мавр, к которому многие
горожане заходили поесть жареной рыбы, в особенности как
будто с тех пор, как там обосновалась Кармен.
- Лильяс, - сказала она, как только меня увидела, -
сегодня я больше ничего не делаю. Успеется завтра! (36)
Идем, земляк, идем гулять.
Под носом у него она накинула мантилью, и мы очутились на
улице, причем куда я иду - я не знал.
- Сеньорита, - сказал я ей, - мне кажется, я должен вас
поблагодарить за подарок, который вы мне прислали, когда я
был в тюрьме. Хлебец я съел; напильник мне пригодится,
чтобы точить пику, и я его сохраню на память о вас; но
деньги - вот.
- Скажите! Он сберег деньги! - воскликнула она, хохоча.
- Впрочем, тем лучше, потому что я сейчас не при капиталах;
да что! Собака на ходу всегда найдет еду (37). Давай
проедим все. Ты меня угощаешь.
Мы вернулись в Севилью. В начале Змеиной улицы она
купила дюжину апельсинов и велела мне их завернуть в платок.
Немного дальше она купила хлеб, колбасы, бутылку мансанильи;
наконец зашла в кондитерскую. Тут она швырнула на прилавок
золотой, который я ей вернул, еще золотой, который у нее был
в кармане, и немного серебра; потом потребовала у меня всю
мою наличность. У меня оказались всего-навсего песета и
несколько куарто, которое я ей дал, стыдясь, что больше у
меня ничего нет. Я думал, она скупит всю лавку. Она
выбрала все, что было самого лучшего и дорогого, "йемас"
(38), "туррон" (39), засахаренные фрукты, на сколько хватило
денег. Все это я опять должен был нести в бумажных
мешочках. Вы, может быть, знаете улицу Кандилехо, с головой
короля дона Педро Справедливого (40). Она должна была бы
навести меня на размышления. На этой улице мы остановились
у какого-то старого дома. Кармен вошла в узкий проход и
постучала в дверь. Нам отворила цыганка, истинная
прислужница сатаны. Кармен сказала ей что-то на роммани.
Старуха было заворчала. Чтобы ее утихомирить, Кармен дала
ей два апельсина и пригоршню конфет и позволила отведать
вина. Потом она набросила ей на плечи плащ и вывела за
дверь, которую и заперла деревянным засовом. Как только мы
остались одни, она принялась танцевать и хохотать, как
сумасшедшая, напевая: "Ты мой ром, я твоя роми" (41). А я
стоял посреди комнаты, нагруженный покупками и не зная, куда
их девать. Она бросила все на пол и кинулась мне на шею,
говоря: "Я плачу свои долги, я плачу свои долги! Таков
закон у калес" (42). Ах, сеньор, этот день, этот день!..
Когда я его вспоминаю, я забываю про завтрашний.
Бандит умолк; потом, раскурив потухшую сигару, продолжал:
- Мы провели вместе целый день, ели, пили и все
остальное. Наевшись конфет, как шестилетний ребенок, она
стала пихать их пригоршнями в старухин кувшин с водой. "Это
ей будет шербет", - говорила она. Она давила "йемас", кидая
их об стены. "Это чтобы нам не надоедали мухи", - говорила
она... Каких только шалостей и глупостей она не
придумывала! Я сказал ей, что мне хотелось посмотреть, как
она танцует; но где взять кастаньеты? Она тут же берет
единственную старухину тарелку, ломает ее на куски и
отплясывает ромалис, щелкая фаянсовыми осколками не хуже,
чем если бы это были кастаньеты из черного дерева или
слоновой кости. С этой женщиной нельзя было соскучиться,
ручаюсь вам. Наступил вечер, и я услышал, как барабаны бьют
зорю.
- Мне пора в казарму на перекличку, - сказал я ей.
- В казарму? - промолвила она презрительно. - Или ты
негр, чтобы тебя водили на веревочке? Ты настоящая
канарейка одеждой и нравом (43). И сердце у тебя цыплячье.
Я остался, заранее мирясь с арестантской. Наутро она
первая заговорила о том, чтобы нам расстаться.
- Послушай, Хосеито, - сказала она. - Ведь я с тобой
расплатилась? По нашему закону, я тебе ничего не была
должна, потому что ты паильо; но ты красивый малый, и ты мне
понравился. Мы квиты. Будь здоров.
Я спросил ее, когда мы с ней увидимся.
- Когда ты чуточку поумнеешь, - отвечала она, смеясь.
Потом, уже более серьезным тоном: - Знаешь, сынок, мне
кажется, что я тебя немножко люблю. Но только это не
надолго. Собаке с волком не ужиться. Быть может, если бы
ты принял цыганский закон, я бы согласилась стать твоей
роми. Но это глупости; этого не может быть. Нет, мой
мальчик, поверь мне, ты дешево отделался. Ты повстречался с
чортом, да, с чортом; не всегда он черен, и шею он тебе не
сломал. Я ношу шерсть, но я не овечка (44). Поставь свечу
своей махари (45), она это заслужила. Ну, прощай еще раз.
Не думай больше о Карменсите, не то она женит тебя на вдове
с деревянными ногами (46).
С этими словами она отодвинула засов, запиравший дверь,
и, выйдя на улицу, закуталась в мантилью и повернула мне
спину.
Она была права. Лучше мне было не думать о ней больше;
но после этого дня на улице Кандилехо я ни о чем другом
думать не мог. Я целыми днями бродил, надеясь ее встретить.
Я справлялся о ней у старухи и у хозяина съестной лавочки.
Оба они отвечали, что она уехала в Лалоро (47) - так они
называют Португалию. Это, должно быть, Кармен велела им так
говорить, но я вскоре же убедился, что они лгут. Несколько
недель спустя после моей побывки на улице Кандилехо я стоял
на часах у городских ворот. Неподалеку от этих ворот в
крепостной стене образовался пролом; днем его чинили, а на
ночь к нему ставили часового, чтобы помешать
контрабандистам. Днем я видел, как около кордегардии сновал
Лильяс Пастиа и заговаривал с некоторыми из моих товарищей;
все были с ним знакомы, а с его рыбой и оладьями и подавно.
Он подошел ко мне и спросил, не знаю ли я чего о Кармен.
- Нет, - отвечал я ему.
- Ну так узнаете, куманек.
Он не ошибся. На ночь я был наряжен стеречь пролом. Как
только ефрейтор ушел, я увидел, что ко мне подходит какая-то
женщина. Сердце мне подсказывало, что это Кармен. Однако я
крикнул:
- Ступай прочь! Проходу нет!
- Ну, не будьте злым, - сказала она, давая себя узнать.
- Как! Это вы, Кармен?
- Да, земляк. И вот в чем дело. Хочешь заработать дуро?
Тут пойдут люди с тюками; не мешай им.
- Нет, - отвечал я. - Я не могу их пропустить, таков
приказ.
- Приказ! Приказ! На улице Кандилехо ты не думал о
приказах.
- Ax, - отвечал я, сам не свой от одного этого
воспоминания, - тогда нетрудно было забыть всякие приказы;
но я не желаю денег от контрабандистов.
- Ну хорошо, если ты не желаешь денег, хочешь, мы еще раз
пообедаем у старой Доротеи?
- Нет, - сказал я, чуть не задыхаясь от усилия. - Я не
могу.
- Отлично. Раз ты такой несговорчивый, я знаю, к кому
мне обратиться. Я предложу твоему ефрейтору сходить к
Доротее. Он, кажется, славный малый и поставит часовым
молодчика, который будет видеть только то, что полагается.
Прощай, канарейка. Я уж посмеюсь, когда выйдет приказ тебя
повесить.
Я имел малодушие ее окликнуть и обещал пропустить хотя бы
всех цыган на свете, лишь бы мне досталась та единственная
награда, о которой я мечтал. Она тут же поклялась, что
завтра же исполнит обещанное, и побежала звать своих
приятелей, которые оказались в двух шагах. Их было пятеро,
в том числе и Пастиа, все основательно нагруженные
английскими товарами. Кармен караулила. Она должна была
щелкнуть кастаньетами, как только заметит дозор, но этого не
потребовалось. Контрабандисты управились мигом.
На следующий день я пошел на улицу Кандилехо. Кармен
заставила себя ждать и пришла не в духе.
- Я не люблю людей, которых надо упрашивать, - сказала
она. - Первый раз ты мне оказал услугу поважнее, хотя и не
знал, выгадаешь ли что-нибудь на этом. А вчера ты со мной
торговался. Я сама не знаю, зачем я пришла, потому что не
люблю тебя больше. Знаешь, уходи, вот тебе дуро за труды.
Я чуть не бросил ей монету в лицо, и мне пришлось сделать
над собой огромное усилие, чтобы не поколотить ее. Мы
препирались целый час, и я ушел в бешенстве. Некоторое
время я бродил по улицам, шагая, - куда глаза глядят, как
сумасшедший; наконец я зашел в церковь и, забившись в самый
темный угол, заплакал горькими слезами. Вдруг я слышу
голос:
- Драконьи слезы! (48) Я сделаю из них приворотное
зелье.
Я поднимаю глаза; передо мной стояла Кармен.
- Ну что, земляк, вы еще все на меня сердитесь? -
сказала она. - Видно, я вас все-таки люблю, несмотря ни на
что, потому что с тех пор, как вы меня покинули, я сама не
знаю, что со мной. Ну вот, теперь я сама тебя спрашиваю:
хочешь, пойдем на улицу Кандилехо?
Итак, мы помирились; но нрав у Кармен был вроде как
погода в наших краях. У нас в горах гроза тем ближе, чем
солнце ярче. Она мне обещала еще раз встретиться со мной у
Доротеи и не пришла. И Доротея сказала мне опять, что она
уехала в Лалоро по цыганским делам.
Зная уже по опыту, как к этому относиться, я искал Кармен
повсюду, где мог рассчитывать ее встретить, и раз двадцать в
день проходил по улице Кандилехо. Как-то вечером я сидел у.
Доротеи, которую почти приручил, угощая ее время от времени
рюмкой анисовки, как вдруг входит Кармен в сопровождении
молодого человека, поручика нашего полка.
- Уходи, - быстро проговорила она мне по-баскски.
Я стоял ошеломленный, с яростью в сердце.
- Ты здесь что делаешь? - обратился ко мне поручик. -
Проваливай вон отсюда!
Я не мог ступить шагу; у меня словно ноги отнялись.
Офицер, в гневе, видя, что я не ухожу и даже не снимаю
бескозырки, взял меня за шиворот и грубо тряхнул. Я не
помню, что я ему сказал. Он обнажил саблю, я вынул свою.
Старуха схватила меня за руку, и поручик нанес мне в лоб
удар, след от которого у меня и до сих пор остался. Я
подался назад и, двинув локтем, повалил Доротею; потом,
видя, что поручик на меня наступает, я ткнул его саблей и
пронзил. Тогда Кармен погасила лампу и на своем языке
велела Доротее удирать. Сам я выскочил на улицу и побежал
наугад. Мне казалось, что за мной гонятся. Когда я пришел
в себя, я увидел, что Кармен со мной.
- Глупая канарейка! - сказала она мне. - Ты умеешь
делать только глупости. Я же говорила, что принесу тебе
несчастье. Ничего, все можно исправить, когда дружишь с
романской фламандкой (49). Прежде всего повяжи голову этим
платком и брось портупею. Подожди меня в этом проходе. Я
через две минуты вернусь.
Она исчезла и скоро явилась с полосатым плащом, который
где-то раздобыла. Она велела мне снять мундир и накинуть
плащ поверх рубашки. В таком одеянии, с платком на голове,
которым она повязала мою рану, я был похож на валенсианского
крестьянина, из тех, что можно встретить в Севилье, где они
торгуют чуфовым оршадом (50). Потом она отвела меня в
какой-то дом, вроде Доротеина, в глубине переулочка. Она и
еще какая-то цыганка омыли и перевязали мне рану лучше
любого полкового хирурга, напоили меня чем-то; наконец меня
уложили на тюфяк, и я уснул.
Вероятно, эти женщины примешали мне в питье какое-то
снотворное снадобье, как они умеют готовить, потому что на
следующий день я проснулся очень поздно. У меня сильно
болела голова и был небольшой жар. Я не сразу мог вспомнить
ужасную сцену, в которой участвовал накануне. Перевязав мне
рану, Кармен и ее приятельница, сидя на корточках возле
моего тюфяка, о чем-то посовещались на "чипе кальи", что
было, невидимому, врачебной консультацией. Затем они мне
заявили, что я скоро поправлюсь, но что мне необходимо как
можно скорее уехать из Севильи; потому что, если меня здесь
поймают, я буду наверняка расстрелян.
- Мой мальчик, - сказала мне Кармен, - тебе надо
чем-нибудь заняться: раз король тебя уже не кормит больше
ни рисом, ни треской (51), тебе следует подумать о
заработке. Ты слишком глуп, чтобы воровать a pastesas (52),
но ты ловок и силен; если ты человек смелый, поезжай к морю
и становись контрабандистом. Разве я не обещала, что
приведу тебя на виселицу? Это лучше, чем расстрел.
Впрочем, если ты возьмешься за дело с толком, ты будешь жить
по-царски, пока миньоны (53) и береговая стража тебя не
сцапают.
Вот в каких заманчивых выражениях эта чортова девка
описала мне новое поприще, которое она мне предназначала,
единственное, по правде говоря, которое для меня еще
оставалось, раз мне грозила смертная казнь. Сознаться вам,
сеньор? Она меня уговорила без особого труда. Мне
казалось, что эта беспокойная и мятежная жизнь теснее нас
свяжет. Я думал, что отныне обеспечиваю себе ее любовь.
Мне часто приходилось слышать о контрабандистах, которые
путешествуют по Андалузии на добром коне, с мушкетоном в
руке, посадив на круп свою возлюбленную. Я уже видел себя
разъезжающим по горам и долам с моей хорошенькой цыганочкой
у меня за спиной. Когда я ей говорил об этом, она от хохота
хваталась за бока и отвечала, что ничего не может быть лучше
ночи, проведенной на биваке, когда каждый ром уходит со
своей роми в маленькую палатку, устроенную из трех обручей,
покрытых одеялом.
- Если мы уйдем с тобою в горы, - говорил я ей, - я буду
за тебя спокоен! Там мне уже не придется делиться с
поручиком.
- А, ты ревнуешь! - отвечала она. - Тем хуже для тебя.
Неужели же ты настолько глуп? Разве ты не видишь, что я
тебя люблю, если я ни разу не просила у тебя денег?
Когда она так говорила, мне хотелось ее задушить.
Словом, сеньор, Кармен достала мне вольное платье, в котором
я и выбрался из Севильи, никем не узнанный. Я прибыл в
Херес, получив от Пастиа письмо к одному торговцу анисовой,
у которого собирались контрабандисты. Меня познакомили с
этими людьми, и их начальник, по прозвищу Данкайре (54),
принял меня в свою шайку. Мы отправились в Гаусин, где я
встретился с Кармен, назначившей мне там свиданье. Во время
экспедиций она служила нашим людям лазутчиком, и лучшего
лазутчика не могло быть. Она приехала из Гибралтара, где
успела условиться с одним судохозяином относительно погрузки
английских товаров, которые мы должны были принять на
берегу. Мы отправились поджидать их поблизости от Эстепоны,
потом часть их спрятали в горах; нагрузившись остальным, мы
двинулись в Ронду. Кармен поехала вперед. Опять-таки она
дала нам знать, когда можно вступить в город. Это первое
путешествие, а за ним и несколько других были удачны. Жизнь
контрабандиста нравилась мне больше, чем солдатская жизнь; я
делал Кармен подарки. У меня были деньги и возлюбленная.
Раскаяние меня не мучило, потому что, как говорят цыгане,
того, кто наслаждается, чесотка не грызет (55). Всюду нас
встречали радушно; товарищи относились ко мне хорошо и даже
выказывали уважение. Это потому, что я убил человека, а
среди них не у всякого был на совести такой подвиг. Но что
мне особенно нравилось в моей новой жизни, так это то, что я
часто видел Кармен. Она была со мною ласковее, чем когда бы
то ни было; однако перед товарищами она не сознавалась, что
она моя любовница, и даже велела мне поклясться всякими
клятвами, что я им ничего про нее не скажу. Я был так
малодушен перед этим созданием, что исполнял все ее прихоти.
К тому же я впервые видел, что она держит себя, как
порядочная женщина, и в простоте своей думал, что она и в
самом деле бросила прежние свои повадки.
Шайка наша, состоявшая из восьми или десяти человек,
соединялась только в решительные минуты, обыкновенно же мы
разбредались по двое, по трое по городам и селам. Каждый из
нас для виду промышлял каким-нибудь ремеслом: один был
медником, другой барышником; я же торговал мелким товаром,
но в людных местах я избегал показываться из-за своей
скверной севильской истории. В один прекрасный день или,
вернее, ночь все мы должны были сойтись под Вехером. Мы с
Данкайре прибыли раньше других. Данкайре казался очень
весел.
- У нас будет одним товарищем больше, - сказал он мне. -
Кармен только что выкинула одну из своих лучших штук. Она
высвободила своего рома из Тарифской тюрьмы.
Я уже начинал осваиваться с цыганским языком, на котором
говорили почти все мои товарищи, и при слове "ром" меня
передернуло.
- Как? Своего мужа? Так, значит, она замужем? -
спросил я главаря.
- Да, - отвечал тот, - за Гарсией Кривым, таким же хитрым
цыганом, как она сама. Бедняга был на каторге. Кармен так
опутала тюремного врача, что добилась освобождения для
своего рома. Да, это золото, а не женщина! Целых два года
она старалась его выручить. Ничто не помогало, пока не
сменили врача. С этим она, по-видимому, быстро сумела
договориться.
Судите сами, как приятно мне было узнать эту новость.
Вскоре явился и Гарсия Кривой; противнее чудовище едва ли
бывало среди цыган: черный кожей и еще чернее душой, это
был худший из негодяев, которых я когда-либо в жизни
встречал. Кармен пришла вместе с ним; и когда при мне она
называла его своим ромом, надо было видеть, какие она мне
строила глаза и какие выделывала гримасы, чуть только Гарсия
отворачивался.
Я был возмущен и во всю ночь не сказал ей ни слова.
Поутру мы уложились и двинулись в путь, как вдруг заметили,
что за нами гонится дюжина конных. Андалузские хвастуны, на
словах готовые все разнести, тотчас же струхнули. Все
пустились наутек. Данкайре, Гарсия, красивый мальчик из
Эсихи, по прозвищу Ремендадо (56), и Кармен не растерялись.
Остальные побросали мулов и разбежались по оврагам, где
всадники не могли их настигнуть. Нам пришлось пожертвовать
караваном; мы поспешили снять наиболее ценный груз и,
взвалив его себе на плечи, стали спускаться с утесов, по
самым крутым обрывам. Тюки мы кидали вниз, а сами пускались
следом, скользя на корточках. Тем временем неприятель нас
обстреливал; я в первый раз слышал, как свищут пули, и
отнесся к этому спокойно. На глазах у женщины нет особой
чести шутить со смертью. Мы остались невредимы, кроме
бедного Ремендадо, раненного в спину. Я хотел нести его
дальше и бросил свой тюк.
- Дурак! - крикнул мне Гарсия. - На что нам падаль?
Прикончи его и не растеряй чулки.
- Брось его, брось его! - кричала мне Кармен.
От усталости мне пришлось положить его на минутку под
скалой. Гарсия подошел и выпалил ему в голову из мушкетона.
- Пусть теперь попробуют его узнать, - сказал он, глядя
на его лицо, искромсанное двенадцатью пулями.
Вот, сеньор, какую милую жизнь я вел. К вечеру мы
очутились в чаще, изнемогая от усталости, без еды и
разоренные утратой мулов. Что же сделал этот адов Гарсия?
Он достал из кармана колоду карт и начал играть с Данкайре
при свете костра, который они развели. Я в это время лежал,
глядя на звезды, думая о Ремендадо и говоря себе, что охотно
был бы теперь на его месте. Кармен сидела рядом со мной и
по временам пощелкивала кастаньетами, напевая. Потом,
наклонясь, словно чтобы сказать мне что-то на ухо, целовала
меня, почти насильно, и так два или три раза.
- Ты дьявол, - говорил я ей.
- Да, - отвечала она.
Передохнув несколько часов, она отправилась в Гаусин, а
наутро маленький козопас принес нам хлеба. Мы провели на
месте целый день, а ночью подошли к Гаусину. Мы ждали
вестей от Кармен. Ничего не было. Утром мы видим, идет
погонщик, сопровождая хорошо одетую женщину с зонтиком и
девочку, по-видимому ее служанку. Гарсия сказал:
- Вот два мула и две женщины, которых нам посылает
Николай-угодник; я предпочел бы четырех мулов; да ничего, я
устроюсь!
Он взял мушкетон и начал спускаться к дороге, прячась в
кустах. Мы с Данкайре шли за ним на некотором расстоянии.
Подойдя на выстрел, мы выскочили и закричали погонщику
остановиться. Женщина, завидя нас, вместо того чтобы
испугаться, - один наш костюм того стоил, - разражается
хохотом.
- Ах, эти лильипенди приняли меня за эраньи (57).
Это была Кармен, но так искусно переряженная, что я бы ее
не узнал, говори она на другом языке. Она спрыгнула с мула
и стала о чем-то тихо беседовать с Данкайре и Гарсией, потом
сказала мне:
- Канарейка, мы еще увидимся до того, как тебя повесят.
Я еду в Гибралтар по цыганским делам. Вы
...Закладка в соц.сетях
