Жанр: Триллер
Рассказы
...ных состояниях
психики. Именно в этом случае романтизм действительно становится
"черным", так как дистанция, обычно отделяющая творца от творения,
исчезает. "Я" художника всерьез погружается в оккультный мир
галлюцинативно-реальных сюжетов, и вместе с ломкой конвенциональных
рамок стиля, всегда ясно дающих понять, где действительность, а где
вымысел, происходит замещение "внешнего" мира автономным миром
души, которая поглощает в себе объективную реальность, топит ее в
собственной непознаваемой глубине.
В результате этого стремления к "тотальности" внутреннего опыта
появляется чрезмерность, характерная почти для всех представителей этого
направления. Одних читателей она сразу отпугивает, так как в ней
нарушается основная презумпция искусства - "нереальность",
"сверхэмпиричность", которые (a propos) и позволяют ценителям
обожествлять культуру, а потребителям не замечать ее. Других по этой же
причине привлекает, поскольку истинно духовный опыт может быть
передан только напрямую, в спонтанном столкновении с полнотой
реальности, вне отчужденных стилистических конвенций, вне жанра, вне
литературы. Именно "духовная чрезмерность" определила судьбу "черного
романтизма" в 20-м веке: интерес к нему в европейской культуре вспыхивал
всякий раз, когда остро ощущался кризис традиционных (пусть и
модернизированных!) форм литературной экспрессии (10-е - 20-е годы,
начало - середина 60-х и т. д.) и спадал, когда художественная аллертность
конвенционализировалась. "Черный романтизм" сделал очень многое для
популяризации мистического мировоззрения, которое на сей раз
распространялось не только на изысканно-индивидуалистические
"частные" сферы опыта традиционного одинокого романтика-мизантропа
18 - 19 вв., но на широчайшие пласты "объективной" (в том числе, и
социальной) реальности. Не случайно авторы "Утра магов" Л. Повель и П.
Бержье говорят о "черных романтиках" и о самом Г. Майринке, как о
представителях "магического реализма", особого синтетического и
претендующего на универсальность мировоззрения.
Традиция "магического реализма" в искусстве 20 века представляет собой
одну из самых таинственных сфер современной культуры, так как подчас
существуют неожиданные пересечения этого довольно локального
феномена с политическими и социальными явлениями первостепенной
важности. Одно влияние "черных романтиков" на всю совокупность
современной западной культуры еще далеко не выяснено, и потому, интерес
к их творчеству довольно ограничен, и потому, что исследователи этого
вопроса (Анжебер, Цорнхофф, Аллё и т. д.) как нарочно, стараются ещё
более замутить воду в этом и так довольно темном вопросе.
Густав Майринк, незаконнорожденный сын Марии Вильгельмины
Адельхайд Майер и государственного министра Карла Фрайхерра фон
Фарнвюлера, родился 19 января 1869 года в Вене. Его мать была актрисой и
поэтому много путешествовала с театром. Детство и юность Майринка
прошли в постоянных разъездах. Он учился в гимназиях - поочередно в
Мюнхене, Гамбурге и Праге. Литературоведы и биографы Майринка
считают, что мать писателя относилась к сыну довольно холодно, и мальчик
в детстве был лишен материнского тепла. Некоторые полагают, что именно
поэтому писателю так удавались позднее вампирические и демонические
женские персонажи и довольно плоскими выходили положительные
фигуры. В 1888 году Майринк окончил Торговую академию в Праге. После
этого он основал, с племянником поэта Кристиана Моргенштерна, торговый
банк "Майер и Моргенштерн", который некоторое время функционировал
довольно успешно.
Занимаясь банкирской деятельностью не очень усердно, Майринк вел в
Праге великосветскую жизнь. Однажды он даже дрался на дуэли с каким-то
офицером из-за неуместного и оскорбительного намека на
незаконорожденность.
В 1892 году Майринк женился на Едвиге Марии Цертль - но довольно
быстро разочаровался в этом браке и не разводился до 1905 года лишь из-за
упорства супруги и некоторых юридических деталей. В 90-е годы Майринк
заинтересовался оккультизмом. В посмертно опубликованном
автобиографическом рассказе "Лоцман" он сам так описывает
обстоятельства, при которых впервые столкнулся с таинственными силами
судьбы. В 1892 году, когда ему было 24 года, он переживал глубочайший
духовный кризис, который постепенно привел его к идее самоубийства.
Когда он уже стоял в своей комнате, готовясь навсегда уйти из мира живых,
что-то зашуршало под дверью, и он увидел, как в щель ему просунули
тонкую брошюру под странным названием "Жизнь после смерти". Это
произвело на него такое сильное впечатление, что он резко изменил свое
намерение. Мистическое совпадение во многом повлияло на всю его
дальнейшую судьбу. После этого случая он углубился в изучение оккультных
трактатов, участвовал в учреждении Пражского отделения теософского
общества "У голубой звезды" и вошел в контакт с кружком пражских
мистиков, группировавшихся вокруг некоего Вебера Алоиза Майлендера.
В том же 1892-ом году на Майринка в пражскую полицию поступило
клеветническое обвинение в использовании спиритизма и колдовства в
банкирской деятельности. Он был взят под стражу и находился в тюрьме
два с половиной месяца. Несмотря на конечную доказанность его
невиновности, этот инцидент негативно сказался на всех его делах, и он
вынужден был оставить свое предприятие. В 1900-х годах Майринк
начинает писать сатирические рассказы для журнала "Симплициссимус".
Уже в них виден значительный интерес автора к мистицизму и восточным
религиям. В это время Майринк тесно контактирует с пражской группой
неоромантиков А. Кубиным, Р. Тешнером, Р. Леппином и О. Винером. Из
под его пера выходят гротескные фантастические истории с элементами
социальной сатиры и откровенного макабра. Позднее он объединил их в 3-х
томнике "Волшебный рог немецкого копьеносца".
В 1905 году Майринк женился на Филомене Берндт. С новой женой они
часто путешествуют по Европе. В Вене Майринк издает сатирический
журнал "Der lieber Augustin", продолжая сотрудничать одновременно в
пражском ""Симпилициссимусе". В 1906 году в Швейцарии у Майринка
рождается дочь Фелицитас Сибилла, а в 1908 в Мюнхене сын Харро
Фортунат.
Во время путешествий он встречается с различными представителями
европейских оккультных школ и, в частности, с эзотерической группой
итальянца Джулиано Креммерца, называемой "Цепью Мириам". Общение с
Креммерцем и посвящение в оккультную герметико-тантрическую практику
"Цепи Мириам" было для Майринка чрезвычайно важным событием,
которое отразилось на всех последующих литературных произведениях, так
или иначе связанных с идеями и техникой школы Креммерца, и особенно на
романе "Голем".
В 1915 году этот роман вышел в свет и тут же принес Майринку
невероятный успех. Он выдержал несколько изданий, по нему ставились
спектакли и снимались экспрессионистские фильмы. Сразу же вслед за
"Големом" Майринк публикует второй роман - "Зеленый лик" и сборник
рассказов "Летучие мыши". Хотя эти книги не превышают по популярности
успех "Голема", публика читает их охотно. Кроме того, Майринк занимается
переводами Диккенса и оккультных трактатов. В 1917 году он пишет новый
роман "Вальпургиева ночь", интерес к которому заметно слабее, чем к
предыдущим книгам. Благодаря доходам от своих публикаций, Майринк
получил возможность купить виллу на Штарнбергском озере, которую
назвал "Дом у последнего фонаря". В ней он прожил всю оставшуюся
жизнь. В 1921 году он публикует роман "Белый Доминиканец", а в 1927
последнюю книгу - "Ангел западного окна". Майринк издает также 5 томов
учрежденной им же самим серии "Романы и книги о магии". В 1927 году
Майринк принимает буддизм и полностью посвящает себя медитативной
практике. Говорят, что он настолько владел йогой, что лечил с ее помощью
все заболевания, не прибегая к услугам врачей. Отдельным аспектам
практики "хатха-йога" посвящена его единственная теоретическая брошюра
"На границе с потусторонним".
Летом 1932 года его сын Харро Фортунат, в возрасте 24 лет, поканчивает с
собой, не только повторяя трагическую попытку своего отца в юности, но и
как бы подтверждая все его литературное творчество, в котором подобная
ситуация мистической передачи одних и тех же архетипов по цепи
поколений неоднократно проигрывается. В письме к другу Майринк
говорит о том ужасе, который он пережил, столкнувшись в личной жизни с
таким прямым отражением своих мистических идей о циклическом
круговороте событий.
Через полгода после смерти сына, 4 декабря 1932 года, умер и сам Майринк.
Его жена, которая пережила его на 30 лет, писала, что он чувствовал
приближение конца и просил ее не волноваться и не суетиться. Он встретил
смерть так же, как и герои его романов: с достоинством и твердой
уверенностью, что это лишь переход бессмертного "Я" из одного состояния
в другое. Жизнь и смерть Майринка неотделимы от его творчества. Его
герои для поклонников его искусства существуют почти как реальные лица.
А судьба самого автора не менее загадочна и полна таинственных знаков и
мистических происшествий, чем судьба персонажей его романов. После
"Вальпургиевой ночи" интерес к Майринку в литературных средах сошел на
"нет" и выпуск "Белого доминиканца" и "Ангела западного окна" остался
практически незамеченным. Волна популярности спала так же быстро, как
и поднялась. В 30-40-50-е годы о Майринке практически никто не
вспоминал, пока в начале 60-х годов не начался новый бум "черного
романтизма". В этом буме не последнюю роль сыграло появление книги
"Утро магов", о которой мы упоминали выше. Как бы то ни было, начиная с
60-х, романы и рассказы Майринка переиздаются и переводятся на
иностранные языки, изучаются критиками, подвергаются идейному анализу
и т. д. Сегодня с уверенностью можно сказать, что творчество Густава
Майринка представляет собой уникальное явление и как достойный образец
гротескной, сдвинутой, болезненной и экспрессивной неоромантической
германоязычной литературы начала века, и как ценное свидетельство о
таинственном и труднодоступном для обыденного сознания мире Духа.
Роман "Голем" является парадигматическим произведением Майринка, в
нем сосредоточены все аспекты его развитого таланта, все стороны его
мировоззрения. С литературной точки зрения, это - лучшее произведение
писателя, так как в нем пропорции между таинственным миром
потустороннего, социальным гротеском, детективным сюжетом и образной
насыщенностью языка наиболее совершенны и гармоничны.
В "Големе" Майринк описывает многоплановый ход фантастической
истории, в которой начало совпадает с концом, образуя замкнутый
иероглиф тайны. Вечное отражается, по мысли автора, в ритмическом
возвращении одного и того же, причем всякий раз облекаясь в различные
внешние маски, которые стремятся смутить вечное "Я", увлечь его а
"демонические" гротескные миры поверхностного. Эта логика определяет
весь строй романа, в котором основная линия посвятительных испытаний
главного героя - Атанасиуса Перната - постоянно перемежается с
побочными фрагментами подчеркнуто бытовых ответвлений, уводящих от
духовного центра, и действий, оканчивающихся иронично-демонической
пустотой развязки.OCR: Lomien
Написать нам
Обсуждение
© Russian Gothic Project
Послесловие к книге: Густав Майринк,"Волшебный рог
бюргера","Зеленый лик", перевод с немецкого В.Ю.Крюкова.
М.:Научно- издательский центр"Ладомир",2000
Нестеров А. Густав Майринк: топография Иного
"Зеленый лик" - роман этот подобен карте, или топографическому плану,
умалчивающих о красоте или уродстве открывающегося с того или иного
холма пейзажа, зато позволяющих не сбиться с пути и дойти до нужного
места. Все, что ниже - не более, чем расшифровка картографической
легенды, комментарий к символическим значкам, - а прокладывать путь и
созерцать пейзажи читателю предстоит самому.
"Зеленый лик" - роман о "рождении в духе", о трансмутации тленного
человека в человека духовного, написанный не "учителем пути", но -
идущим. Посвященный в ряд эзотерических практик, всю жизнь искавший
выхода к подлинной Реальности, Майринк все же достаточно сознавал, что,
покуда мы - здесь, мы обречены, по словам апостола видеть как бы сквозь
тусклое стекло, гадательно, и - знать лишь отчасти (1 Кор. 3, 12). Мирча
Элиаде, приводит в своих записках любопытный рассказ, слышанный им от
знатока еврейской мистики Гершома Шолема. Майринк просил того
истолковать некоторые пассажи из романа "Голем", которые он написал
"под впечатлением ряда эзотерических еврейских источников (весьма
поверхностных, заметил Шолем), - однако не совсем понимая, что же те
имеют в виду. Шолем на это ответил, что написанное под влиянием
второсортных авторов, вне связи с аутентичной традицией, вообще лишено
какого-либо смысла!" Тот же Шолем замечал, что так до конца и не понял,
так ли уж Майринк верил "собственным эзотерическим писаниям -
возможно он отчасти и забавлялся, ибо ему было свойственно весьма
странное чувство юмора". Следует помнить и другое - многие авторы,
причастные сокровенному знанию, излагая его в своих сочинениях,
подчеркивают, как сделал то один из алхимиков XIII века, укрывшийся под
псевдонимом Гебер: "Я предпочитаю излагать так, чтобы мудрые поняли,
умы посредственные заблудились, а дураки и безумцы сломали головы...
Каждый раз, когда кажется, будто я излагаю нашу науку ясно и открыто,
именно тогда объект исследования затемняется почти полностью, И, тем не
менее, я не стремлюсь нарочно сокрыть алхимическое действо за
аллегориями и тайнами, но стараюсь отразить четко и разумно открытое по
вдохновению от Бога всемогущего и бесконечно милостивого: Он
благоизволил наделить, в Его святой воле отнять".
Майринк вполне следует этой заповеди. Достаточно сказать, что сама
избранная им форма изложения - художественный текст (и, заметим,
виртуозно сделанный текст) - отвергает всякую дидактику. Перед нами не
наставление в истине, но толчок к ее поиску, толчок бескомпромиссный и
безжалостный, способный у иного читателя выбить всякую почву из-под
ног. Но: "Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу
свою ради Меня, тот сбережет ее". (Лк. 9, 24). Один из главных и
болезненных вопросов, возникающих при чтении "Зеленого лика" - о
взаимоотношениях этого романа с христианской традицией. С точки зрения
ортодоксии этот роман, как и все вещи Майринка, должен быть признан
ересью (недаром он был включен Ватиканом в индекс книг, не
рекомендуемых для чтения католикам). Майринк и не скрывал своих
напряженных отношений с "христианством Петра и Павла". Более того -
достаточно сказать, что нигде в майринковских романах нельзя найти мотив
исповедания Христа как личного Бога, чтобы вопрос этот был полностью
снят. Однако все обстоит значительно сложнее. Мы забываем, что
христианство явилось в уставший, сбившийся с пути и обветшавший мир,
судорожно искавший спасения - и не находивший его во всей мудрости
философов и таинствах язычников. Народы, населявшие тогдашнюю
Ойкумену изверились в своих богах - что не мешало им поклоняться богам
чужим, которых они заимствовали со всех концов земли, учреждая все
новые и новые "синтетические культы" и мистерии, - но и те не могли
удовлетворить духовной жажды. Сын Человеческий явился как молния,
разорвавшая мрак безжалостным светом. При слишком ярком освящении
полутона пропадают. Недаром символом автора самого "мистического" из
четырех Евангелий - Иоанна - является орел - птица, которая может
смотреть на солнце, не отводя взгляда. Апостол Павел, столь много
сделавший для выработки христианской догматики, на три дня ослеп, когда
Христос явился ему на дороге в Дамаск. "Не думайте, что Я пришел
принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч, ибо Я пришел
разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со
свекровью ее" (Мф. 10, 34 - 35). Христианство пришло со страшной и
радостной вестью, которую мир не мог вместить, как ветхие мехи не
способны удержать молодое вино (Мк. 2, 22). И раннехристианский гнозис -
известный по трудам Отцов Церкви, боровшихся с ересью, и только после
находки в 1945 г. библиотеки Наг-Хаммади обретший реальные черты, - был
своего рода реакцией на этот "ожог". Дуализм гностического христианства,
позже объявленный ересью, был просто своеобразной реакцией
"человеческого, слишком человеческого" зрения на яркий свет - долгое
время после вспышки мир виделся лишь черно-белым. В этом смысле
тексты раннехристианских гностиков - подлинное и аутентичное
свидетельство о Богоявлении: о боли и растерянности, которое испытывает
человеческое сознание, сталкиваясь с Абсолютом. Свобода может быть
невыносимее рабства, прощение может внушать ужас, стоит задуматься, Кто
- прощает. Богословие смогло "переварить" и нейтрализовать и Платона, и
Аристотеля, вместив их в себя - но гнозис был отвергнут, изгнан за пределы
церковной ограды, однако не вовсе исчез, а подобно реке, ушел под землю, в
некую память культуры - чтобы вновь и вновь свидетельствовать о себе - то
ересью катаров и песнями трубадуров, то - возрожденческой алхимией.
И если сравнить некоторые идеи "Зеленого лика" (как и других романов
Майринка in masse) с гностическим - но все же - христианством - то мы
увидим, что как раз к этому христианству Майринк весьма близок.
Подобные учения он мог знать по многочисленным работам начала века,
восстанавливающим раннехристианские тексты на основе цитат у Отцов
Церкви - прежде всего Иринея, Оригена и Климента Александрийского.
Следует учитывать и тот факт, что Майринк был посвящен и в ряд
эзотерических обществ, - сколь бы поверхностны не были эти посвящения,
внутри таких кружков могла существовать "цепь преемственности" и устной
передачи некоторой традиции.
То "учение Хадира Грюна", которое постигает герой романа, Фортунат
Хаубериссер, с беспощадной ясностью можно обнаружить в гностическом
Евангелии от Фомы. Недаром в тексте рукописи, попавшей герою в руки,
упомянут этот апостол, не уверовавший в Воскресение Христа доколе "не
вложил руки своей в ребра Его" (Ин. 20, 27). Интересующее нас
гностическое Евангелие, как уже говорилось, было найдено лишь в середине
ХХ века, однако Средневековье знало несколько апокрифических текстов,
авторство которых приписывалось Фоме, и следы их сохранились в виде
многочисленных цитат у Отцов Церкви и средневековых богословов.
Средние века окружили фигуру "недоверчивого ученика" целым сонмом
легенд. Считается, что Фоме выпало быть апостолом Индии - и именно с
его именем связывают так будоражившее средневековые умы царство
Пресвитера Иоанна. Евангелие от Фомы начинается наставлением: "Пусть
тот, кто ищет, не перестает искать до тех пор, пока не найдет, и когда он
найдет, он будет потрясен, и если он потрясен, он будет удивлен, и он будет
царствовать над всем" (схолия 1). Построенный по спирали и втягивающий
в себя, как воронка водоворота, этот текст, варьируя формулы и образы,
вновь и вновь будет возвращаться к нескольким темам: обретение знания,
обретение света, обретение полноты. Три эти понятия внутри текста нельзя
оторвать друг от друга, они дополняют друг друга, раскрываясь одно через
другое.
Знание есть знание начала: "Открыли ли вы начало, чтобы искать конец?
Ибо в месте, где начало, там будет конец. Блажен тот, кто будет стоять в
начале: и он познает конец, и он не вкусит смерти" (схол. 19). И не
перифраз ли этих слов встречаем мы у Майринка, когда неизвестный
предшественник Фортуната Хаубериссера пишет, обращаясь к тому, кто
решится идти "путем метаморфозы": "Начало - вот поистине то, чего
недостает роду человеческому... Изо дня в день довлеет нам вопрос: кто я
есмь?.. Однако ответа мы не ищем, потому то начала и не обретаем". Путь
этот есть путь преодоления иллюзии, "растворения мира", который - не
более, чем морок и видимость.
"Зеленый лик" начинается с описания вывески, случайно привлекшей взгляд
главного героя: "Кунштюк-салон Хадира Грюна... - белые, вычурно
витиеватые буквицы и мрачный, непроницаемо черный фон..."
Kunststuck слово-уродец, слово-нелепица, означающее "трюк, фокус",
открывает горячечно-страстный роман о пути к бессмертию. Лавочка под
странной вывеской и впрямь торгует незамысловатыми иллюзионистскими
реквизитами - да еще книжонками и открытками для любителей
"клубнички". Только - если разложить "kunststuck" на составляющие его
корни, смысл оно приобретет несколько иной: "искусственно сделанная
вещь" - то есть, "нечто сотворенное". А если вспомнить известную
иудейскую формулу, утверждающую, что тварному миру предшествовала
Небесная Тора, "написанная белым огнем по черному огню", то лавочка
окажется символом самого мироздания. Мироздания, где реальность
сокрыта покровом иллюзии-Майи. Однако покров этот можно прорвать.
В тот первый раз, когда Фортунат видит вывеску, на ней стоит имя Хадира
Грюна. На иврите корень HDR означает "проникать, проницать". В суфизме
Хидром или Хызром называют "невидимого наставника", "зеленого
вожатого", ведущего "пробужденного" по дороге знания. В Коране
рассказывается о встрече Мусы (Моисея) с "рабом Аллаха", которому было
даровано знание сокровенного. Муса просит разрешения сопровождать его,
однако тот отвечает: "Ты будешь не в состоянии со мной утерпеть. Как ты
вытерпишь то, о чем не имеешь знания?" "Раб Аллаха" совершает ряд
странных поступков, вызывающих непонимание Мусы - и они расстаются,
однако перед этим вожатый дает толкование "того, что Муса не мог
утерпеть" и объявляет, что все свершенное им творилось не по своеволию,
но было угодно Аллаху. Суфийские притчи особо подчеркивают, что к
встрече с Хидром человек должен быть внутренне готов: иначе приход
"проводника" может оказаться губителен, ибо "приходит он, как огонь
опаляющий, как кислота, что пенит и выедает металл". Последнее
определение напомнит нам о символическом языке алхимии, уделяющей
особое внимание "зеленому, или универсальному растворителю", не зная
секрета которого, невозможно продвинуться по пути Великого Делания. Но
вернувшись на то же место несколько дней спустя, герой обнаруживает над
странной лавочкой совсем другое имя владельца. Хозяин заведения -
"профессор пневматизма из Пресбурга" Циттер Арпад.
Циттер - всего лишь искаженное "Кетер" - венец. До своего падения
Люцифер был "Ангелом Венца" (Хакатриил - так звучало его имя), первым
из сефиротов каббалистического древа. Арпад же на иврите означает
"вампир".
Суетливо-деятельный "ясновельможный граф", приторговывающий
порнографией, шулер и специалист по части "иллюзионистики" - одна из
проекций "князя мира сего". Потому-то он так легко и меняет личины, не
имея при этом собственного лица: зло не обладает онтологической
сущностью. Циттер Арпад готов явиться каждому в том облике, которого
ждет от него собеседник: он легко подстраивается и под Зулуса Узибепю, и
под одержимую идеями благотворительности даму - однако и Фортунат, и
барон Пфайль, утратившие всякий вкус и интерес к миру, легко
выскальзывают из его сетей. "Обезьяна Бога", профессор Арпад может
предложить легковерным лишь свой "хронометр с репетиром", годный
только на то, чтобы отсчитывать мгновения, оставшиеся до Судного дня, да
тешить владельца зрелищем парочки, предающейся любовным утехам.
Искуситель предлагает мгновение, плоть, телесное соитие; вожатый -
вечность, дух, алхимический брак в духе. Но при этом они важным образом
дополняют друг друга.
Хадир Грюн ясно говорит, что он старше рода Адама. И он - податель
знания. Напомним, что от Древа Познания Адам и Ева вкушают по
наущению Змия, который традиционно отождествляется с Люцифером. Но в
гностицизме, настаивающем, что материальный мир есть творение злого
Демиурга, или результат несчастной случайности, подобной
"растрескиванию клиппот" у поздних каббалистов, Люциферу отводилась
положительная роль. Заставляя человека преступить заповедь его Творца,
который не есть истинный Бог, Люцифер открывал духу, заключенному в
человеке, путь к спасению, к выходу из темницы материального мира. Более
того, часто Люцифер напрямую отождествлялся с Христом. Причем порой
это делалось даже не на основе апокрифических текстов, а на
интерпретации параллелизма, встречающегося в самом библейском каноне.
Падение Люцифера описано у пророка Исайи: "Как упал ты с неба,
денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы. А говорил в
сердце своем: `взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой и
сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные,
буду подобен Всевышнему'. Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней"
(Ис. 14, 12 - 15). Падший ангел назван здесь денницей, утренней звездой. А
в Апокалипсисе Христос говорит о Себе: "Я, Иисус... есмь корень и потомок
Давида, звезда светлая и утренняя" [греч.: ...oj ajsthr oj lampro oj prwino" -
букв.: "звезда, сияние утреннее". Подчеркнем, что "ajstor" Апокалипсиса и
"fosforoz" Книги Исайи в переводе 70-ти толковников - разные корни]
(Откр. 22, 16). Гностики, с их ориентацией на любомудрие, делали почти
неизбежный при таком "параллельном чтении" шаг: так, в "Апокрифе
Иоанна" из библиотеки Наг-Хаммади Сам Христос выступает в роли змея.
Он говорит Иоанну: "Но то что они (архонты) называют древом познания
добра и зла... - они стоят перед ним, дабы он (Адам) не мог узреть своей
полноты и узнать наготы своего безобразия. Но это Я, который заставил их
есть"17. В гностических сектах офитов и наасенов, чье название ясно
указывает на особую роль, придаваемую в них Змию, отождествление
Люцифера, Змия и Христа было, судя по всему, еще глубже и радикальнее.
Майринк преднамеренно сохраняет некоторую зыбкость определений в
романе, избегая "последней ясности". И все же - отец фрейлейн ван
Дрюйзен роняет слова, указывающие на гностический характер всей
системы "Зеленого лика": "А вот можно ли считать нашего предтечу Богом,
- этого я тебе не скажу: ты все равно не поймешь". В случае
противопоставления Злого Творца и Истинного Бога фраза эта обретает
смысл. И исходя из мышления гностиков, легко понять, почему Хадир Грюн
- может быть и Илией, и Иоанном
...Закладка в соц.сетях
