Жанр: Триллер
Обреченные
...? Настоящий техасский говор! Позвольте представиться. Фил Деккер.
А это мои партнеры, Рики и Ники. Мы - "Трио Деккер". Выступали в "Клубе де
Медианоче". Спорим, вы о нас слышали. Хвалебные рецензии были во всех
столичных газетах.
- Мы живем далеко, в захолустье, - как бы извиняясь, пояснил Билл.
- Из-за чего поднялась стрельба? От стрельбы я нервничаю.
- Просто небольшое недоразумение, мистер Деккер. Моя фамилия Дэнтон.
Билл Дэнтон. - Он повернулся, чтобы представить Пепе, но тот тактично
удалился и теперь стоял у грузовика, одобрительно озирая две пары длинных
стройных ножек, выглядывавших из-под синих сценических костюмов.
- Билл, перед нами в очереди двадцать две или двадцать три машины, -
сказал Деккер. - Сколько вы уже тут торчите?
- Сдается мне, уровень воды прекращает понижаться. Если течением не смоет
те ямы, которые они вырыли, они скоро войдут в обычный режим. Примерно
десять минут на каждый рейс.
- То есть стоять нам тут часа четыре? Значит, все в порядке. Слушайте,
девочки. Сейчас начало пятого. Мы переправимся на ту сторону около восьми и
будем в Харлингене где-то ближе к полуночи.
Одна из блондинок уставилась на противоположный берег. Оттуда доносились
слабые крики: "Поберегись!"
- Что там такое? - спросила девушка.
Все посмотрели на тот берег. По доскам неуклюже полз серый грузовик. Потом
замер. Мотор взревел, но машина не тронулась с места. На расстоянии грузовик
казался детской игрушкой... Вдруг он немного накренился на один борт. Одна
доска под ним подломилась. Они услышали треск дерева, плеск воды. Нос
грузовика чуть приподнялся - колеса медленно крутились, - а потом вся махина
опрокинулась на бок в воду. Вверх взметнулся фонтан грязной, мутной воды.
Наступило молчание, а затем все закричали еще громче.
- Вот так так, - негромко произнес Билл. - Застряли как следует. Чертов
дурень жал на газ, колеса давили на доски - и вот вам пожалуйста. Двухтонный
грузовик свалился на бок и перегородил парому путь. Мистер Деккер, сколько вы
насчитали? Советую прибавить к вашим подсчетам четыре-пять часов.
Почти все люди, ждущие переправы, сбежали вниз и столпились на берегу, в
ужасе взирая на новую катастрофу. Билл слышал, что Бенсон тихо и яростно
ругается. На лицах остальных застыли апатия и покорность. Но еще большие
апатия и покорность царили на дальнем берегу, где усталые рабочие стояли и тупо
смотрели на лежащую в воде махину.
Глава 7
Линда увидела, как ее мужа ударили пистолетом по голове. Она услышала
ужасный хруст. Джон обернулся - в глазах его застыло изумление, - а потом
тяжело рухнул на дорогу; в этот миг она забыла, как он сам незадолго перед тем
ударил ее по лицу, забыла его истерику.
Она подбежала к нему, перевернула на спину. Эти люди - просто звери! Ей
никогда не приходилось сталкиваться с подобным, и все же врожденная
первобытная сила не дала ей сломаться, наоборот, она обратилась к ближайшему
возможному источнику помощи - высокому и худому мужчине с обветренным
лицом, серыми глазами и спокойным, тягучим говором.
Линда с мольбой смотрела на него и чувствовала, как он колеблется. Какое-то
время ей казалось, что он отвернется, но тут мужчина щелчком отбросил сигарету,
распрямил плечи и зашагал по направлению к вооруженным людям.
Она опустилась на колени рядом с мужем, пошарила в пыли, нашла его очки и
положила к себе в сумочку, ни на секунду не сводя взгляда со спины высокого,
стройного техасца. Джон Картер Герролд тихо вздохнул, словно ребенок во сне.
Линда заметила револьверный ствол и закричала, но Билл Дэнтон еще прежде
успел уклониться от пули. Его тяжелая рука взметнулась вверх. Охранник с
револьвером рухнул наземь. Все это произошло с пугающей скоростью. Мутные
глазки другого охранника налились кровью, раздался еще один выстрел,
приглушенный расстоянием и жарой. Она не сразу поняла, задела ли пуля Билла
Дэнтона. Ей показалось, что задела; Линда вспомнила, как он колебался, и поняла,
что моральная вина лежит на ней. А потом его схватили и бросили на дверцу
машины; двое здоровенных охранников швырнули его с такой легкостью, словно он
был длинноногой тряпичной куклой.
На время Линда совсем забыла о муже - она видела только то, что происходит
с Дэнтоном. Джон Картер Герролд медленно приподнялся. Лицо у него посерело.
Потом он с трудом встал на ноги. Увидев, что его мать вытаскивают из пикапа, он
попытался протестовать. Без очков лицо его казалось голым и незащищенным,
Джон щурил глаза, взгляд его был рассеянным и отсутствующим.
Супругов усадили во второй седан; их машина вслед за первой осторожно
въехала по сходням на паром. В салоне, кроме них, сидели шофер и охранник. Как
только они въехали на палубу, шофер и охранник вышли, оставив трех пассажиров
наедине.
Теперь Линда разглядела, как бледен муж.
- Джон, как ты себя чувствуешь?
Он посмотрел на нее так, словно силился припомнить, кто она такая.
- Нормально. Как это произошло?
- Мистер Дэнтон обо всем договорился. Попросил о помощи у того человека.
- От него больше толку, чем от меня, - с горечью произнес Джон. - От всех
больше толку, чем от меня. От Дэнтона, Бенсона, от той девицы Муни.
- Джон, ты сделал все, что мог.
- В пределах моих возможностей.
Его мать лежала между ними. Теперь она показалась Линде незнакомкой. Да и
прежде Линда не знала своей свекрови. Плотная, веселая женщина с холодными
глазами воспринимала ее как неизбежное зло. Женитьбу сына она не одобряла и
была склонна относиться к невестке не как к личности, а скорее как к некоему
предмету или явлению, необходимому для благополучия Джона. В двенадцать лет
ему подарили красный велосипед, в четырнадцать он получил парусную яхту, в
восемнадцать поступил учиться в Дартмут. А теперь вот женился. Джон был
картиной, а игрушки, колледж или жена просто играли роль сменных рамок. Линда
сильно подозревала, что миссис Герролд было все равно, на ком женится ее сын,
- лишь бы невеста оказалась девственницей, была чистоплотной. И словно
слышала голос свекрови: "Я искренне надеюсь, что она развлечет Джона".
Но теперь миссис Герролд изменилась. Перестала быть человеческим
существом и превратилась всего лишь в организм, судорожно втягивающий воздух.
Линда не испытывала к ней ни ненависти, ни презрения. Ей хватало мудрости
просто тянуть лямку. То, что происходит, подумала она, для Джона как отлучение
от груди в младенчестве. Должны пройти годы, чтобы из мальчика вырос мужчина.
Разумеется, куда достойнее быть женой мужчины, а не становиться кем-то вроде
матери для взрослого младенца. Время работает на нее, и их близость также
должна работать на нее. До того как он на глазах у всех ударил ее в лавке, она ни
на мгновение не сомневалась в своей конечной победе.
Когда Джон ударил ее и потом, когда избили его самого, Линду точно громом
поразило. Она всегда считала себя житейски мудрой. Успешно отшивала
подвыпивших кавалеров, научилась выживать в жестоком мире моды, где в лицо
говорят самые сладкие слова, но стоит отвернуться, и тебе готовы вонзить нож в
спину. А если становилось слишком туго, всегда знала, что можно позвать
полицию.
Но сцена, произошедшая на берегу, была вне ее жизненного опыта. Здесь
полицейского не позовешь. И не на кого опереться, кроме себя самой. Их прежний
мир напоминал глянцевый журнал. Поглядите на этих храбрых, очаровательных
деток! Какая славная молодая пара! Они живут всего на пятьдесят баксов в
неделю... правда, у них есть надежный тыл в лице богатого папочки, который в
случае чего всегда поможет.
Теперь в ее сознании забрезжил свет. Глядя на молодого мужа, держащего мать
за холодную, безжизненную руку, она поняла, что в их отношениях наступил
перелом. Линда никогда не была идеалисткой. Но тем не менее, сочла Джона
Картера Герролда достойным себя. Он казался ей порядочным, чувствительным,
нежным, смелым молодым человеком с богатым внутренним миром. Как же она
его идеализировала! Но теперь Джон предстал перед ней в совершенно новом
свете. Как только его матери не станет, он превратится в эгоистичного и
мелочного тирана. Наверное, то, что она считала чувствительностью, было просто
слабостью.
Паром рассекал реку с достоинством толстой матроны, переходящей улицу на
красный свет.
Линда подумала: все-таки должна быть какая-то формула, которую можно
применять к людям, какая-то призма, через которую можно разглядеть
окружающих. И вдруг вспомнила одну вещь, которая смутно тревожила ее еще в
начале их знакомства. У Джона было очень странное чувство юмора. Он подмечал
слабые стороны других, ценил иронию, но был совершенно не способен
посмеяться над собой! Однажды вечером в Нью-Йорке они выходили из такси;
Джон поторопился захлопнуть дверцу, и ему намертво прищемило брючный
карман. Машина тут же отъехала, карман оторвался; на брюках образовалась
огромная треугольная дыра, через которую была видна нога. Линда тогда
непроизвольно расхохоталась, но натолкнулась на его каменный взгляд.
Разумеется, причиной его дурного настроения был не испорченный костюм - он
мог себе позволить купить дюжину таких. Всю дорогу до отеля, где Джон мог
переодеться, он непрестанно жаловался, и его жалобы странно походили на
хныканье. Тогда она простила его, справедливо полагая, что человек, который
только учится стоять на собственных ногах, немного переоценивает значение
личного достоинства.
Теперь Линда снова столкнулась с той же проблемой. Ей необходимо спокойно
спросить себя: может ли она быть счастлива с человеком, который не умеет
смеяться над собой? По крайней мере, лучше ломать голову над этим вопросом,
чем гадать, стоит ли жить с человеком, который способен из страха и раздражения
ударить ее. Линда вспомнила, как они ушли ото всех, уединились в роще, внизу, на
берегу реки. Все это происходило словно в другой жизни. Должно быть, какая-то
другая девушка повела в рощу своего молодого мужа и там соблазнила его - какая
дурочка! Ей казалось тогда, что счастливое супружество покоится на сексе. И эта
дурочка ревела и обнимала капризного мальчишку, который не способен любить
ее... который вообще не способен никого любить из-за своей духовной пустоты.
Все девочки на свете надеются на чудо и ждут, что за ними прискачет рыцарь
на белом коне. Рыцарь выезжает из сказочного замка, нарисованного на старинной
гравюре, и на копье у него развевается шарф его дамы. Линда поверила в чудо
настолько, что выбрала в мужья словоохотливого, ранимого, эгоцентричного
молодого человека, находящегося всецело под влиянием матери, и одела его в
сверкающие серебряные доспехи благородного странствующего рыцаря.
Сегодня она потянулась к мужу, но оказалось, что сказочный Мерлин уже
произнес свое заклятие и рыцарь исчез навсегда... Боже! Как же это раньше не
пришло ей в голову?! Она сможет жить с ним, только если заменит ему мать... а
потом он, словно на картине Дали, станет пить молоко из ее груди. Позволь ему
властвовать над тобой, и он станет властвовать, научится этому и будет
командовать тобой со всею жестокостью неуверенного в себе человека. И при этом
еще будет жаловаться на нее знакомым, и в их доме воцарится мрачная тирания.
Итак, Линда прозрела. Ее догадка верна. Осознав, какую ошибку она
совершила, Линда пришла в ужас. Поняла, что сегодня стала взрослой, а вот Джон
Картер Герролд не повзрослеет никогда. Почему-то ей вспомнились виденные гдето
фотографии: в каком-то дикарском племени младенцев намеренно уродовали,
стягивая им черепа железными обручами. Вырастая, они должны были внушать
врагам страх. Миссис Герролд воспользовалась бегством мужа и так согнула,
вывернула душу Джона, что, хотя тело его и стало телом мужчины, внутри он
навсегда остался ребенком - развитым и начитанным, но ребенком. Дети никогда
не смеются над собой.
Они добрались до противоположного берега. Рабочие ожесточенно копали дно;
паром медленно подходил ближе, к тому месту, откуда можно будет сбросить
сходни и закрепить их. Машины съехали на берег и понеслись вверх по петляющей
дороге к шоссе, ведущему в Сан-Фернандо.
- Кажется, она успокоилась, - произнес Джон. - Господи, какие у нее были
руки! Я никогда этого не забуду.
- Она поправится.
- Да что ты в этом понимаешь? - заорал, почти завизжал Джон. Тут он
представился Линде ребенком, который, споткнувшись о стул, лягает его со всей
силы, кричит на него. Только вместо стула подвернулась она.
- Не вымещай на мне свою злость, - негромко сказала Линда.
- По-моему, тебе нравится все, что происходит. По-моему, ты надеешься, что
она умрет.
- Даже отвечать не буду.
Он посмотрел на нее, и его глаза, не защищенные очками, наполнились
слезами.
- Я... сам не знаю, что несу.
Они остановились на центральной площади. Охранник улыбнулся, сказал чтото
по-испански и сделал жест, призывающий их оставаться на месте. Затем вошел в
здание и вскоре вернулся с врачом. Доктор оказался маленьким смуглым
человечком с худощавым лицом и впалыми щеками.
- Пожалуйста, вы выходить, я входить, - проговорил он.
Линда вышла из машины и через окошко наблюдала за доктором, суетящимся
вокруг миссис Герролд. Он положил пальцы ей на запястье и сосчитал пульс,
шевеля губами. Свободной рукой приподнял ей веко, потом приложил тыльную
сторону ладони к ее лбу.
Когда доктор вылез, он улыбался так весело, что Линда тотчас поняла: болезнь
опасности не представляет.
Улыбаясь, доктор сказал:
- Очень плохо. Серьезный болезнь.
- Здесь есть больница? - спросил Джон дрожащим голосом.
Маленький доктор сделал неопределенный жест в сторону ближайшего здания:
- Есть больница. Мой больница.
- Что с ней? - поинтересовался Джон.
Доктор снова жизнерадостно улыбнулся:
- Не знаю английски. Это вот тут. - Он постучал себя по лбу. - Очень
плохо.
Охранник что-то отрывисто спросил у доктора по-испански. Тот закивал,
улыбаясь. Линда начала понимать: он просто нервничает, потому что сильно
напуган. Ему вовсе не весело.
Охранник и водитель поднялись наверх и вскоре вернулись, неся полотняные
носилки. На материи засохло огромное красновато-коричневое пятно. Линде
показалось, что ее сейчас вывернет наизнанку, - это была засохшая кровь.
Носилки опустили на брусчатку. Доктор, не переставая улыбаться, отдавал
приказы. Охранник с водителем осторожно вытащили больную из машины и
уложили на испачканные кровью носилки.
Джон сказал:
- Линда, так не годится. Должно быть, в этом городишке есть телефон. Я
позвоню в Браунсвилл. Пусть пришлют врача и машину "Скорой помощи". Почему
он все время улыбается, как будто все это - веселая шутка?
- Мне попробовать позвонить?
- Ты оставайся с ней, а я поищу телефон. Как это будет по-испански?
Телефоно?
- Да, кажется, телефоно. Там где-то не в том месте ударение.
Он пошел было прочь. Но один из охранников взял его под руку и подвел к
головной машине, где на заднем сиденье развалился толстяк, похожий на жабу.
Линда пошла наверх вслед за людьми, несшими носилки, по каменной лестнице,
на второй этаж, в кабинет врача. К ее удивлению, в кабинете все сверкало,
оборудование было современное и дорогое. Через открытую дверь видна была
маленькая палата, в которой стояло четыре кровати. На одной лежал ребенок;
очевидно, он спал. Доктор велел охранникам поставить носилки возле одной из
кроватей. Хорошенькая светлокожая медсестра поспешила на помощь. Опустила
стенку кровати, и миссис Герролд на глазах у Линды переложили с носилок.
Потом охранник с водителем опустили носилки, улыбнулись Линде, еще о чемто
переговорили с доктором и ушли. Сестра позвала врача. Тот склонился над
кроватью. Потом, так же улыбаясь, подошел к Линде.
- Извините, - сказал он. - Сеньора умерла.
Из-за дурацкой улыбки его слова показались непристойностью. Линда,
отстранив доктора рукой, бросилась в палату и склонилась над постелью.
Медсестра печально смотрела на нее красивыми большими глазами. Линда
опустила взгляд на мучнисто-серое лицо покойницы. Сомнений не было.
К ней подошел врач со стаканом в руке.
- Прошу вас выпить, - улыбаясь, предложил он.
Она автоматически выпила. В воду добавили какое-то снадобье, придавшее ей
слегка горький привкус. Доктор забрал пустой стакан.
- Труп едет в Эстадос-Унидос, да? - спросил он.
- Да.
- Сильно жарко. Лед лучше. Есть одна человек в Сан-Фернандо, она может
все уладить и везти труп в Матаморос. Да?
- Это решит мой муж.
- Да.
Линда услышала знакомые шаги. Джон поднимался по каменным ступеням.
Она пошла к выходу и встретила его на пороге кабинета. Он хотел пройти мимо
нее и спросил:
- Где она?
Линда схватила его за запястья:
- Прошу тебя, милый. Она... умерла, буквально минуту назад.
Он смотрел на нее невидящим взглядом.
- А? Что? - Потом выдернул у нее руки и подошел к матери.
Опершись на край кровати, опустился на пол на колени, зарылся лицом в
простыни, обнял тело матери и громко, в голос зарыдал. Линда пошатнулась; целое
ужасное мгновение ей казалось, будто покойница тихонько посмеивается и от
этого ее тело сотрясается. Доктор стоял рядом, по-прежнему улыбаясь. Всхлипы
Джона стали напоминать смех. Голова у Линды закружилась, стены вокруг
закачались. На нее наваливалась темнота. Медсестра первой заметила ее
состояние. Она быстро подошла к Линде, взяла ее за руку, вывела в приемную и
силой усадила на стул. Линда опустила голову. Темнота немного отодвинулась от
нее, отступила; до слуха донесся странный певучий звук. Она выпрямилась и
слушала, как рыдает Джон. Он совершенно измучен. Он не сможет принять
никаких решений.
Она встала и нерешительно направилась к нему.
- Джон...
- Оставь... меня в покое!
- Доктор говорит, здесь есть человек, который может доставить тело в
Матаморос. Возьми свои и ее документы, тогда ты сможешь перевезти ее через
границу и устроить так, чтобы ее отправили в Рочестер. Ты можешь это сделать?
Ты меня слушаешь?
- Я... поеду с ней.
- А наша машина? Лучше я вернусь и пригоню ее. Где мы с тобой встретимся?
- Не знаю.
- Сообщи в полицию Браунсвилла, где ты остановишься. Я с ними свяжусь.
Ладно?
- Да, - сказал он глухо, не поднимая головы.
- Ты отдал ключи от машины той девушке?
- Да.
- Дай мне денег.
Он вытащил из брюк бумажник и, не глядя, протянул ей. Она взяла бумажник,
вынула несколько купюр по двадцать песо и пятьдесят американских долларов.
Потом положила бумажник на край кровати, рядом с его рукой. Наклонилась и
вгляделась. Зачем, ради всего святого, он так судорожно сжимает в кулаке
грошовый желтый механический карандаш? Прежде она не видела в его карманах
такого карандаша.
- В Браунсвилле владелец любого похоронного бюро доставит тело в
Рочестер.
- Пожалуйста, прекрати со мной разговаривать.
- Может, из Матамороса ты сумеешь дозвониться до гробовщика? Он
переедет реку и заберет тело.
- Я не ребенок. Сумею сделать все, что надо.
- А может, тебе стоит вернуться вместе со мной? Пусть знакомый доктора
сделает все, что надо.
- Она умерла. Больше тебе не нужно ревновать меня к ней.
Линда круто повернулась на каблуках. Спустилась по каменным ступеням и
вышла на узкую улочку. Здесь было заметно прохладнее: здания с западной
стороны площади отбрасывали тени, доходящие до фундамента зданий на
противоположной стороне. Черный седан уехал. Из закусочной на углу доносились
негромкие звуки гитары; носовой тенор пел "Марию Бониту". Посреди улицы
трусил щенок. Чумазый мальчишка вынырнул из ниоткуда и затянул:
- Un centavo, senorita, un centavo, por favor.*
* Прошу вас, сеньорита, один сентаво, один сентаво (исп.).
Она повернула к реке. Мальчишка шел за ней по пятам.
Линда чувствовала свою отгороженность от всего мира, словно ее заключили в
какую-то оболочку, сквозь которую все видимые образы и звуки проникали как
сквозь туман. Она догадалась, что это - действие того снадобья, которое подсунул
ей доктор. Как приятно гулять и быть одной! У розового домика стояли двое
молодых людей. Они проводили ее взглядами. Когда она отошла от них примерно
на десять шагов, до нее донесся негромкий свист - честь, которой все мужчинымексиканцы
удостаивают любую блондинку.
Даже вопрос о ее замужестве больше не мучил ее. Какая разница, будет ли она
жить с Джоном дальше? Ее провели. Она отдала свое тело белому рыцарю,
которого нет и никогда не было. Отдалась ему сама, жадно и нетерпеливо.
Улица закончилась; дальше опаленная солнцем дорога пошла под уклон.
Канючащий мальчишка прекратил преследовать ее. Линда прошла мимо
бензоколонки, мимо продавца газировки. Хоть бы никогда не приближаться к
реке, а просто идти и идти в сгущающихся сумерках. Навстречу ей попадались
женщины, держащие на головах огромные тюки белья - они выстирали его в
мутной воде реки, высушили и отбелили на солнце.
Дорога кругами спускалась вниз. Повернув к реке, Линда увидела лежащий на
боку грузовик, беспомощный, словно лошадь, которая поскользнулась на льду. В
воде на корточках сидели люди; они ругались, пытаясь вытащить машину с
помощью домкрата и клиньев. Казалось, в их действиях нет никакой организации:
никто не руководил спасением грузовика. На этом берегу парома дожидалось всего
четыре машины. Поглядев через реку, Линда увидела, что дорога вдали полностью
затуманена сумерками, - солнце село уже так низко, что скрылось за гребнем
холма; скоро и этот берег тоже накроет тьма. Однако видно, что "эм-джи" и пикап
все так же возглавляют вереницу машин, - должно быть, грузовик свалился в реку
вскоре после того, как два черных седана съехали с парома на берег.
Она долго стояла, безмятежно наблюдая за ними. Нет нужды спешить с
принятием решения - каким бы оно ни было. Успокоительное лекарство еще
действовало, словно ватой окутывая закоулки ее сознания; чувствуя, как эффект его
ослабевает, как проясняется голова, Линда почти жалела об этом.
К ней, ухмыляясь, подошел угловатый лодочник. Он размахивал руками,
жестами показывая то на нее, то на тот берег, то на свою плоскодонку. Наконец,
отставив три пальца, проговорил:
- Solamente tres pesos, senorita.*
* Всего три песо, сеньорита (исп.)
Какое-то время Линда тупо смотрела на него, затем кивнула и побрела вниз, к
реке. Лодочник держал плоскодонку, пока она в нее залезала. Линда послушно
села посередине, куда он ей показал, и натянула юбку на колени. Он сел на корме
и заработал веслом, разворачивая тупой нос лодки против течения. Плоскодонка
пересекала реку под углом. Линда почему-то вспомнила о щенке, который трусил
посреди мостовой в Сан-Фернандо.
Билл Дэнтон отошел от своих приятелей и неспешно спустился к воде, чтобы
помочь ей вылезти на берег. Ожидая, когда они подплывут, он засунул большие
пальцы рук за пояс рабочих брюк цвета хаки. Потом подтянул нос лодки к берегу,
подал Линде руку и помог ей выйти. Повернувшись, она расплатилась с
лодочником. Тот покачал головой и ухмыльнулся.
- Что случилось? - спросил Билл Дэнтон.
- Она... умерла. Сразу, как мы подняли ее наверх, в больницу, и переложили
на кровать, она... - И, сама не зная почему, вдруг уткнулась ему в плечо и горько
расплакалась. Линда оплакивала не смерть свекрови, не эту потерю. Сегодня она
утратила нечто другое, лишилась чего-то важного и осталась наедине с пустотой -
невероятной, не поддающейся описанию. Рука Билла оказалась на удивление
легкой; но от ласковых слов, которыми он пытался ее утешить, слезы лились из
глаз еще сильнее.
Дарби Гарона, сорокачетырехлетнего неверного мужа, мучило палящее солнце,
но еще сильнее он мучился от раскаяния и омерзения к себе.
Мойра казалась ему свежим зеленым островком где-то вдали, за горизонтом.
Задыхаясь от отвращения, он старался забыть огромные груди Бетти, ее массивные
бедра. Забыть, словно ее и не было никогда! Целый долгий день Дарби сидел в
одиночестве и занимался самокопанием. Просто невероятно! Никогда бы не
поверил, если бы кто-то ему сказал, что он пополнит нестройные ряды изменников
и охотников за девочками. Разумеется, такое случается, это довольно банальное
явление, но чтобы он...
Дарби всегда ценил свежесть, чистоту и хрупкость. Мальчиком он
коллекционировал бабочек, гашеные почтовые марки, собирал красивые камушки.
Отец помогал ему сооружать витрины для его коллекций.
Он рос тихим, погруженным в себя ребенком, однако тщеславие было ему не
чуждо; в конечном счете это и помогало добиваться успеха. Друзей он приобрел
немного, но зато они были настоящими, на всю жизнь.
Дарби подмечал все, что происходило вокруг: болезнь пожилой дамы,
сближение Бетти с приземистым вульгарным коротышкой, прибытие близнецовблондинок...
Он замечал все, но это было не важно. Окружающие его люди
казались ему просто фигурками, которые двигались, действовали и говорили в
параллельном мире. Действительность же заключалась внутри его. Дарби знал:
даже если случится чудо и он когда-нибудь снова сможет жить в ладу с самим
собой, ему придется уяснить, что же послужило причиной нынешней безумной
эскапады, из-за которой, он, наверное, уже лишился дома, жены и положения в
обществе?
Да, он всегда любил и ценил чистоту. Фортепианные фуги. Запах сосны. Когда
дети были маленькими, ему нравилось любоваться завитками волос на их хрупких
затылочках, вдыхать их теплый, сонный аромат.
В колледже, бегло прослушав курсы философии и психологии, из которых
вынес необходимую малость самопознания, узнал, что у каждого человека бывают
дурные и злые помыслы, но они еще не свидетельствуют об отклонениях, а скорее
служат доказательством принадлежности к человеческому роду. Похоть, злоба и
ненависть живут в тайниках сознания любого человека, но, покуда древние
инстинкты таятся в глубинах сознания, он остается homo sapiens, человеком
разумным. Однако стоит позволить скрытым инстинктам вырваться наружу, как
сразу же скатишься на уровень животного. Само по себе наличие подобных
инстинктов не должно смущать; стыдиться нужно только в том случае, если
разрешишь им возобладать над разумом.
Как случилось, что он дал волю похоти? Почему он вдруг ощутил такой голод,
который могла утолить лишь пышнотелая девка, подобранная
...Закладка в соц.сетях
