Жанр: Триллер
Мистик-ривер
...ву. - Плохо, Дейв.
- Что "плохо", милая?
- Куда исчез?
- Исчез, и все.
- Ты уверен?
Дейв был уверен. Он с улыбкой смотрел ей в глаза.
- Точно.
- На нем ведь твоя кровь, твой ДНК, Дейв. Он так "исчез", что не может опять
возникнуть?
Ответа на этот вопрос Дейв не знал и потому лишь молча глядел на жену, пока она
не переменила тему.
- Ты утреннюю газету смотрел?
- Конечно, - сказал он.
- Есть что-нибудь?
- О чем?
- "О чем"! - негодующе прошипела Селеста.
- Ах, об этом... - Дейв покачал головой. - Нет, ничего нет. Учти, что время
было позднее.
- Позднее. Брось! Ну а "Хроника событий"? Она печатается последней. Они
обычно ждут полицейских сводок.
- Ты что, в газете работала?
- Мне не до шуток, Дейв.
- Конечно, милая. Я просто хочу сказать, что в утренней газете ничего нет.
Почему - не знаю. В полдень посмотрим новости. Может, там что-нибудь будет.
Селеста опять опустила голову; разглядывая траву, она несколько раз кивнула
своим мыслям.
- Мы можем что-то такое увидеть, Дейв?
Дейв слегка отпрянул.
- Я хочу сказать, увидеть что-нибудь про негра, избитого до полусмерти на
стоянке возле... как называлось заведение, Дейв?
- А... "Последняя капля".
- Ну да... "Последняя капля".
- Так оно называлось, Селеста.
- Хорошо, Дейв, - согласилась она. - Ясно.
Она ушла. Повернулась к нему спиной, поднялась на крыльцо, вошла в дом, и Дейв
слышал мягкие шаги ее босых ног на лестнице.
Вот так всегда с ними. Они покидают тебя. Может быть, не реально, не физически,
но в мыслях и чувствах. Когда они нужны, их нет рядом. Так же было и с его матерью.
В то утро, когда полицейские доставили его домой, она готовила ему завтрак,
повернувшись к нему спиной, мурлыча "Старика Макдональда", лишь изредка бросая
на него взгляд через плечо, улыбаясь нервной улыбкой, - так улыбаются
малознакомому жильцу, который неизвестно еще как себя поведет.
Она поставила перед ним тарелку с недожаренной яичницей и пережаренным
беконом, хлеб тоже был недожарен, и спросила его, хочет ли он апельсинового сока.
- Мам, - сказал он, - кто они были, эти мужики? Зачем они...
- Дейви, - сказала она, - так ты хочешь сока или нет? Я не поняла.
- Конечно, хочу. Слушай, мам, я понять не могу, зачем они...
- Вот сок, пожалуйста. - Она поставила перед ним стакан. - Ешь скорее, а мне
пора... - Она неопределенно махнула рукой, словно не очень зная, куда именно ей
пора. - Мне пора в... Хочу постирать твою одежду, ладно? А потом, Дейви, мы
пойдем в кино. Как ты насчет кино?
Дейв глядел на мать и искал возможности открыть рот и рассказать ей все:
рассказать о той машине, о доме в лесу, о том, как пахло от Жирной Бестии лосьоном
после бритья, но видел он лишь непробиваемую натужную веселость, вид, который
мать иногда напускала на себя по пятницам, собираясь куда-нибудь в гости, когда она
перебирала платья в судорожной надежде принарядиться.
Дейв опустил голову и занялся яичницей. Он слышал, как мать выпорхнула из
кухни и напевала "Старика Макдональда" в прихожей.
Сейчас, стоя во дворе и сжимая распухшую кисть, он опять слышал эту мелодию
"Старик Макдональд-фермер". Хозяйствовал - славно. Пахал он и сеял. Он собирал
урожай и не знал горя. Все ладилось, коровы телились, куры неслись, и никому не надо
было ничего рассказывать, потому что ничего и не случалось, и не было ни у кого
никаких тайн, ведь тайны - удел плохих людей, а не тех, кто ест яичницу, удел тех,
кто лезет в пахнущие яблоками машины с незнакомцами и пропадает четыре дня, а
потом возвращается домой и видит, что все пропало и кругом одни улыбки и
готовность сделать что угодно, но только не выслушать тебя, что угодно, только не это.
9
Водолазы в канале
Первое, что увидел Джимми у входа в парк с Розклер-стрит, был стоявший поодаль
на Сидней-стрит полицейский автофургон. Задние дверцы фургона были открыты, и
двое полицейских выволакивали оттуда шестерых немецких овчарок на кожаных
поводках. Он прошел дальше по Розклер, стараясь не убыстрять шага, туда, где возле
эстакады, проходившей над Сидней-стрит, толпилась кучка зевак. Люди стояли на
скате, там, где начинался пешеходный мост через канал, за которым уже на другой
стороне Розклер переходила в Вэленс-бульвар, соединявший Бакинхем с Шомутом. За
их спинами была стена из пористого цемента, в которую упирался тупик, а путь им
преграждала проржавевшая решетка, в нескольких шагах от которой виднелись
лиловые камни парапета. Мальчишками они здесь назначали свидания или сидели в
прохладной тени, передавая по кругу бутылки пива "Миллер" и издали вглядываясь в
мельтешенье на экране кинотеатра для автомобилистов. Иногда с ними был и Дейв
Бойл, не потому, что кто-нибудь из их компании очень уж симпатизировал ему, а из-за
того, что Дейв был докой по части кино, смотрел все, что выходило в прокат, и мог
подсказать, в чем там дело, если мелькавшие изображения ставили тебя в тупик.
Иногда Дейв так распалялся, что начинал говорить на разные голоса, копируя актеров.
А потом Дейв вдруг оказался способным бейсболистом, прославился, и тут уж никто не
рискнул бы над ним потешаться.
Джимми понятия не имел, почему все это вдруг опять нахлынуло на него, когда он
стоял, прижавшись к решетке, глядя на Сидней-стрит; может быть, воспоминания
пробудил вид собак, то, как нетерпеливо они крутились на месте, выпрыгнув наружу,
как рыли лапами асфальт. Один из полицейских, державших собак, поднес к губам
"уоки-токи", когда над горизонтом со стороны центра показался вертолет, похожий на
толстого шмеля, с каждым мгновением становившегося толще и толще.
Над каменным парапетом стояла крошечная фигурка полицейского, а немного
дальше по Розклер были припаркованы две патрульные машины, и еще несколько
полицейских в синих мундирах охраняли въезд в парк.
Собаки не лаяли, и Джимми, оглянувшись, понял, что именно это с самого начала
настораживало его. Двадцать четыре лапы переминались на асфальте, но переминались
они деловито - так маршируют на месте солдаты, - а на черных собачьих мордах, во
всех их поджарых фигурах было выражение решимости, и глаза горели, точно угольки.
Эта часть Сидней-стрит была преддверием какой-то суеты. Прибывали все новые и
новые полицейские, прочесывали кустарник у входа и скрывались в парке. С места, где
стоял Джимми, была видна и часть парка - там тоже можно было различить синие
мундиры и защитного цвета куртки: люди расхаживали по траве, склонялись над
водой, перекликались друг с другом. Дальше по Сидней-стрит группа полицейских
собралась возле автофургона. Там же, прислонясь к машинам без полицейских
опознавательных знаков, припаркованным возле тротуара, стояли детективы в
штатском. Они пили кофе, но не травили, как обычно, анекдотов, не рассказывали баек
и случаев из практики. Во всем чувствовалась сосредоточенность: в собаках, в
молчаливых полицейских возле машин, в вертолете - теперь он уже не был похож на
шмеля, а, удлинившись, низко прошел над Сидней-стрит и улетел в парк, где за купой
деревьев виднелся экран кинотеатра для автомобилистов.
- Эй, Джимми! - Эд Дево толкнул его в бок и зубами открыл пакетик с
леденцами.
- Что случилось, Эд?
Дево пожал плечами:
- Это уже второй вертолет. Первый стал кружить над домом еще полчаса назад. Я
и говорю жене: "Пойдем-ка посмотрим, сидя здесь, мы ничего не узнаем". - Дево
сыпанул в рот пригоршню леденцов и опять пожал плечами. - Вот я и спустился
узнать, в чем дело.
- А что говорят?
Дево махнул рукой:
- А ничего. Прикусили языки и молчат. Новостями у них не разживешься, как
деньгами у моей матушки. Но видно, дело серьезное: Сидней-стрит вся оцеплена со
всех сторон, и полицейские ограждения на Кресент, и Эспланаде, и на Судан, и на
Ромзи, до самой Данбой, как я слышал. Те, кто живет там, пройти не могут, злятся. А
еще на канале катера, а Медведь Даркин крикнул, что видит из окна водолазов. Вот
гляди-ка, что делается! - И Дево ткнул пальцем: - Смотри, смотри!
Джимми посмотрел туда, куда указывал Дево. Из обгорелого дома на
противоположной стороне Сидней-стрит трое полицейских выволакивали какого-то
забулдыгу. Тот сопротивлялся, пока один из полицейских не сбил его с ног и тот не
полетел вверх тормашками с обгорелых ступенек. Но Джимми все еще был под
впечатлением от того, что Дево упомянул водолазов. Их не привлекают просто так, и
когда живых ищут, тоже не привлекают.
- Развернулись не на шутку, - присвистнул Дево, потом вдруг заметил наряд
Джимми. - К чему такой парад?
- Надин первое причастие принимает.
Джимми глядел, как полицейский поднял забулдыгу, что-то сказал ему на ухо,
после чего препроводил его в зеленоватую машину с торчащей над дверцей водителя
сиреной.
- Поздравляю, - сказал Дево. Джимми благодарно улыбнулся.
- Так какого же черта ты здесь околачиваешься?
Дево оглянулся на церковь Святой Цецилии, и Джимми вдруг ощутил всю
нелепость ситуации. На самом деле, какого черта он здесь делает в
шестисотдолларовом костюме и шелковом галстуке, зачем он царапает башмаки о
ветки кустарника, лезущие из-за решетки?
Кейти, вспомнил он.
И все равно нелепо. Кейти не явилась на праздник своей единокровной сестрички
- проспала спьяну или заговорилась в постели с очередным ухажером. Ерунда все это.
Просто в церковь ей ходить - нож острый. До крестин Кейти Джимми и сам не
заходил в церковь лет десять. И даже после ему надо было встретить Аннабет, чтобы
стать усердным прихожанином. И что из того, что, выйдя из церкви и увидев
патрульные полицейские машины, заворачивающие на Розклер, он вдруг
почувствовал... что это было? Опасение? Страх? Чувство это у него возникло лишь
потому, что он беспокоился о Кейти и думал о ней, а тут эти полицейские
направляются к парку.
Ну а теперь? Теперь он чувствует себя дурак дураком. Расфуфырился, как кретин.
И угораздило же его пообещать Аннабет сводить девочек поразвлечься - дескать,
встретимся у Чака Чиза. Аннабет ответила ему взглядом, в котором было раздражение,
смятение и сдержанный гнев.
Джимми повернулся к Дево.
- Так просто, интересуюсь, как все прочие. - Он похлопал Дево по плечу. - Ну,
я пойду погляжу, Эд, - сказал он и, спускаясь по Сидней-стрит, видел, как
полицейский бросил ключи от машины второму и тот впрыгнул в автофургон.
- Давай, Джимми. Бывай.
- И ты тоже, - процедил Джимми, все еще не спуская глаз с автофургона. Тот
дал задний ход, переключил скорость и вырулил направо, отчего Джимми опять
охватило жестокое чувство уверенности в чем-то страшном.
Ты чувствуешь это нутром, почему - неизвестно, чувствуешь, что это правда,
особенно если это правда, на которую хочется закрыть глаза, хотя и знаешь, что это
невозможно. Но все равно ты пытаешься не признавать эту правду и идешь к
психоаналитику, пускаешься в загул в баре или тупеешь перед телевизором - только
бы спрятаться от жестокой и безобразной правды, которую сердце твое признало
раньше, чем рассудок...
И Джимми чувствовал эту жестокую уверенность, пригвоздившую его к тротуару,
несмотря на то, что больше всего ему хотелось бежать, бежать без оглядки. Но вместо
этого он стоял и смотрел, как выруливает на середину улицы автофургон, а то, что
пригвождало его к тротуару, теперь переместилось в грудь - гвозди, холодные и
тяжелые, как пушечные ядра, - и ему захотелось прикрыть глаза, зажмуриться, но те
же гвозди держали веки его открытыми, а автофургон теперь отъехал, и Джимми
увидел машину, которую он загораживал; ее обступили со всех сторон, счищали
щетками пыль, фотографировали, заглядывали внутрь и сообщали впечатления
полицейским, стоявшим поодаль на тротуаре.
Машина Кейти. Не той же модели. Не похожая на нее. Ее машина. Вот и вмятина
справа на бампере, и стекло над фарой разбито.
- Господи, Джимми! Посмотри на меня! Тебе плохо?
Джимми поднял глаза на Эда Дево, не понимая, как очутился на коленях, почему
он цепляется руками за землю и над ним склоняются круглощекие ирландские лица.
- Джимми! - Дево подал ему руку. - Ты в порядке?
Джимми глядел на протянутую руку и не знал, что ответить. Водолазы, думал он. В
канале.
Уайти встретился с Шоном в лесу, ярдах в ста от оврага.
Кровавый след в открытой части парка и вообще всякие следы они потеряли: все,
не укрытое деревьями, смыл ночной дождик.
- Собаки что-то унюхали возле старого экрана. Хочешь, пройдем туда?
Шон кивнул, но тут раздалось блеянье передатчика:
- Полицейский Дивайн... У нас тут на месте парень один...
- На каком еще "месте"?
- На Сидней-стрит.
- Ну и дальше?
- Он уверяет, что он отец пропавшей девушки.
- Какого черта он там околачивается? - Шон почувствовал, как лицо его
наливается кровью.
- Пролез за ограждения. Что тут скажешь?
- Так отпихните его обратно. У вас там психолог имеется?
- В пути.
Шон прикрыл глаза. Все в пути, словно сговорились или застряли в автомобильной
пробке.
- Ну так постарайтесь успокоить его как-то до приезда этого кретина специалиста.
Ну, вы знаете, как это делается.
- Да, но он спрашивает вас.
- Меня?
- Говорит, что знаком с вами, и ему сказали, что вы здесь.
- Ни в коем случае. Послушайте...
- А с ним еще ребята...
- Ребята?
- Какие-то недомерки страхолюдные. И одинаковые, словно близнецы.
Братья Сэвиджи. Только этого не хватало.
- Ладно, иду, - сказал Шон.
Вэл Сэвидж нарывался на неприятности. Еще немного - и его заберут в
отделение, а с ним за компанию и Чака. Что поделаешь, сказывается кровь
неугомонных буйных Сэвиджей. Орут на полицейских, и те уже, кажется, на грани и
сейчас пустят в ход дубинки.
Джимми стоял с Кевином Сэвиджем, самым уравновешенным из братцев, в
нескольких ярдах от ленты ограждения, возле которой скандалили Вэл с Чаком; тыча
пальцами в полицейских, они орали: "Это наша племянница, ты, дерьмо собачье, ясно,
блядь?"
Джимми тоже был на грани истерики, и необходимость сдерживаться лишала его
дара речи и слегка путала сознание. Это ее машина, вот она, в десяти ярдах, ладно. И с
ночи Кейти никто не видел. Да. И на спинке сиденья кровь. Все это ой как нехорошо.
Однако ж вот сколько полицейских ее ищут и до сих пор не нашли. Такое дело.
Тот полицейский, что постарше, закурил, и Джимми захотелось вырвать сигарету у
него изо рта и потушить ее прямо о его нос. Хватит прохлаждаться, ищи мою дочь,
сволочь.
Он начал считать с десяти до единицы - способ взять себя в руки, которому его
научили в "Оленьем острове". Цифры качались и расплывались во мраке его сознания.
Стоит закричать - и его тут же удалят. И плакать нельзя, и выражать беспокойство,
нетерпение - все это приведет к одному результату, как и вопли Сэвиджей, - к тому,
что день этот они проведут в тюремной камере, вместо того чтобы быть здесь, на
улице, где в последний раз видели его дочь.
- Вэл, - окликнул он родственника.
Вэл Сэвидж, перестав рваться за ленту ограждения и убрав руки от каменного лица
полицейского, обернулся к Джимми.
Тот покачал головой.
- Остынь.
Вэл подошел к нему.
- Эти сволочи лезут и не разрешают пройти, Джим. Они нас не пускают!
- Они просто выполняют свою работу, - сказал Джимми.
- Какого черта! Это их работа - в булочную бегать?
- Ты хочешь мне помочь? - спросил Джимми, когда рядом с братом вырос и Чак.
Он был вдвое выше и почти столь же опасен, как Вэл, представляя почти такую же
угрозу для соседей по кварталу.
- Ясно, хочу, - сказал Чак. - Ты только скажи, что делать.
- Вэл? - позвал Джимми.
- Чего? - Глаза Вэла рассыпали искры, и от него прямо-таки несло яростью.
- И ты хочешь помочь?
- Ну да, хочу, а как же иначе. Ты что, черт тебя дери, сдурел, сам не знаешь?
- Знаю, - сказал Джимми, чувствуя, что голос его карабкается куда-то вверх и
надо его немедленно осадить, спустить на тормозах. - Еще бы не знать! Но это моя
дочь, ясно? И ты слушай, что я говорю!
Кевин положил руку на плечо Джимми, и Вэл слегка попятился и стал
разглядывать носки своих ботинок.
- Прости, Джимми, старина... Я малость погорячился.
Теперь Джимми несколько успокоился и старался, чтобы голос его звучал
нормально, а голова работала как всегда.
- Ты, Вэл и Кевин... Сходите к Дрю Пиджену. Расскажите ему все.
- Дрю Пиджену? Зачем?
- Сейчас объясню зачем, Вэл. Чтобы поговорить с его дочкой Ив и с Дайаной
Честра, она еще у них. Спросите их, когда они расстались с Кейти. В котором часу
точно. Спросите, пили ли они; спросите, собиралась ли Кейти к кому-нибудь на
свидание и с кем она сейчас встречается. Можешь это сделать, Вэл? - Обращаясь к
Вэлу, Джимми смотрел на Кевина, надеясь, что тот сумеет удержать Вэла в рамках.
Кевин кивнул:
- Мы поняли, Джим.
- Вэл?
Вэл глядел через плечо в кустарниковые заросли у входа в парк. Он перевел взгляд
на Джимми и затряс своей маленькой головкой.
- Да-да!
- Эти девчонки - ее подруги. Вы с ними поаккуратнее, но все-таки выведайте то,
что я просил. Ладно?
- Ладно. - И, ободряюще улыбнувшись Джимми, Кевин похлопал по плечу
старшего брата: - Идем, Вэл. За дело!
Джимми глядел, как они идут по Сидней-стрит, чувствуя рядом с собой Чака, в
любую минуту готового взорваться и кого-нибудь убить.
- Как настроение?
- Не дури. Я держусь. Я за тебя беспокоюсь.
- Не бойся. Я тоже держусь. А что остается, правда?
Чак не ответил, и Джимми увидел на другой стороне улицы, за машиной дочери,
вышедшего из парка Шона Дивайна. Он пробирался через заросли, глядя прямо на
Джимми; высокая фигура его двигалась быстро, но Джимми все же заметил на его лице
это выражение, которое он так не любил - словно все в мире ему подвластно, эдакий
второй жетон на ремешке, чтобы пугать народ, даже против воли того, кто его нацепил.
- Джимми, - произнес Шон и потряс ему руку. - Привет, старина.
- Привет, Шон. Я услышал, что ты тут задействован.
- С раннего утра работаю. - Шон оглянулся, потом опять посмотрел на Джимми.
- Но сказать пока ничего не могу.
- Она там? - Джимми сам услышал, как задрожал его голос.
- Не знаю, Джимми. Мы ее еще не нашли. И это все, что пока известно.
- Так пустите нас, - сказал Чак. - Мы поможем поискать. Вот и по телику все
время показывают, как простые граждане и пропавших находят, и все такое.
Шон глядел только на Джимми, словно Чака рядом и не было.
- Все не так просто, Джимми. Мы не имеем права пускать посторонних, пока не
осмотрим каждый дюйм территории.
- А территория - это что? - спросил Джимми.
- Да пока что весь этот чертов парк. Послушай, - Шон похлопал Джимми по
плечу, - я вышел сюда, чтобы сказать вам, что сейчас вы ничем помочь не можете.
Как только мы что-нибудь узнаем, первое, что мы сделаем, - слышишь, Джимми? -
тут же сообщим тебе. В ту же секунду сообщим. Без дураков.
Джимми кивнул и тронул Шона за локоть:
- Можно тебя на минуту?
- Конечно.
Оставив Чака Сэвиджа, они прошли по улице несколько метров. Шон
насторожился, готовясь к тому, что собирался сказать ему Джимми. Он глядел на него
пристально, по-деловому, глазами полицейского, от которого не жди пощады.
- Это машина моей дочери, - сказал Джимми.
- Я знаю, я...
Джимми остановил его движением руки.
- Шон... Это машина моей дочери. Там внутри кровь. Утром она не вышла на
работу. И на первое причастие своей сестрички тоже не пришла. С ночи ее никто не
видел. Понятно? Это мы о дочери моей говорим, Шон. У тебя своих ребятишек нет, ты
до конца этого понять не можешь, но все-таки постарайся понять. Это моя дочь.
Но глаза Шона по-прежнему оставались глазами полицейского. В них ничто не
дрогнуло.
- Чего ты добиваешься, Джимми? Если ты хочешь сообщить, с кем она провела
ночь, я пошлю туда людей для разговора. Если у нее были враги, я допрошу их. Ты
хочешь...
- Они собак привезли, Шон. Собак. Для моей дочки. Собак и водолазов.
- Да, конечно. Задействованы большие силы. Полиция штата и городская
полиция. Два вертолета и два катера, и мы обязательно ее найдем. Но ты сделать
ничего не можешь. По крайней мере сейчас. Ничего. Ясно?
Джимми оглянулся на Чака, стоявшего на обочине; глаза его были устремлены на
обсаженный кустами вход в парк. Чак подался вперед, казалось, готовый выпрыгнуть
из своей шкуры.
- Почему мою дочь ищут водолазы, Шон?
- На всякий случай, Джимми. Здесь кругом много воды, а как иначе местность
обследовать?
- А что, она в воде?
- Мы не знаем, где она, Джимми. Вот и все.
Джимми на секунду отвел глаза. Голова у него работала не слишком хорошо, мозги
ворочались с трудом, тяжелые, вязкие. Ему надо в парк. Пройти по пешеходной
дорожке, и чтобы навстречу ему вышла Кейти. Он не мог ни о чем думать. Ему просто
надо было в парк.
- Ты хочешь скандала? - спросил Джимми. - Хочешь засадить меня и всех
Сэвиджей за решетку за то, что мы ищем нашу девочку?
И еще говоря это, он понимал, что угроза его - лишь проявление слабости, и он
ненавидел Шона за то, что и тот это понимает.
Шон покачал головой:
- Я вовсе этого не хочу. Поверь мне. Но если другого выхода не будет, я это
сделаю. - Шон открыл блокнот. - Послушай, скажи мне только, с кем она была
прошлой ночью, где была, и я...
Джимми уже отошел на несколько шагов от Шона, когда громко и пронзительно
заверещал передатчик. Джимми обернулся на этот звук, а Шон, поднеся к губам
микрофон, сказал:
- Валяйте!
- Мы тут кое-что обнаружили.
- Повторите.
Джимми шагнул к Шону, услышав в голосе на другом конце провода сдерживаемое
волнение.
- Я говорю, что мы обнаружили тут кое-что. Сержант Пауэрс просит вас прибыть.
Немедленно.
- Где вы находитесь?
- Возле бывшего кинотеатра для автомобилистов. Картинка не из приятных.
Улики
Селеста смотрела двенадцатичасовые новости по маленькому телевизору,
стоявшему у них на кухонной полке. Одновременно она гладила, сама себе напоминая
домохозяйку пятидесятых годов, занятую исключительно домом и детьми, в то время
как муж отправляется на работу с металлической коробочкой с завтраком, а
вернувшись, требует рюмочку горячительного и чтобы обед был на столе. Но на самом
деле у них все было не так. Дейв при всех его недостатках с хозяйством ей помогал. Он
и пыль вытирал, и посуду мыл, в то время как Селеста предпочитала стирку,
сортировку, раскладывание белья и глажку: ей нравился запах свежести и чистоты, и
как разглаживается материя, как исчезают складки.
Гладила она материнским утюгом, сохранившимся в доме еще с шестидесятых
годов. Он был тяжелый, как кирпич, нещадно шипел, ни с того ни с сего вдруг
выпуская облачка пара, но его было не сравнить с новомодными утюгами, которые
Селеста покупала в последующие годы, сооблазняясь ценами на распродажах или
рекламой всяческих усовершенствований. Материнский утюг делал стрелки ровными и
острыми, такими, что хоть батон о них режь, а Замятины ликвидировал с одного
взмаха, в то время как новым утюгом надо было проводить по ним раз десять, чтобы
разгладить.
Прямо зло брало, как подумаешь, каким непрочным все стало теперь -
видеоплееры и автомобили, компьютеры и мобильники - все, что во времена
родителей сооружалось на долгие годы. Они с Дейвом все еще пользовались
материнским утюгом и ее же взбивалкой и ставили возле кровати ее кургузый черный
телефонный аппарат с круглым диском. И параллельно они повыбрасывали массу
новых приобретений, вышедших из строя задолго до минимально разумного срока, -
телевизоры с испорченными трубками, пылесосы, вдруг начавшие дымить, кофейные
автоматы, кофе в которых не нагревался выше комнатной температуры. Все эти и
другие домашние электроприборы оканчивали свои дни в мусорных ямах, потому что
чинить их было едва ли не дешевле, чем заменить на новые. Едва ли не дешевле. А
покупая новый прибор, трудно, конечно, удержаться и не потратить лишние деньги на
последнюю модель, а в этом, как была уверена Селеста, и заключался тонкий расчет
производителей. Иной раз Селесту одолевало неприятное подозрение, что не только
домашняя утварь, но жизнь ее была склепанной кое-как, бессмысленной и легковесной,
готовой в любую минуту дать трещину и сломаться, чтобы отдельными частями ее
воспользовался кто-нибудь другой, а остальное было выброшено за ненадобностью.
Итак, она гладила и размышляла насчет своей никчемности, как вдруг на десятой
минуте новостей ведущий сделал строгое лицо и, глядя прямо в камеру, объявил, что
полицией разыскивается преступник, совершивший жестокое нападение в районе
одного из местных баров. Селеста придвинулась к телевизору и хотела включить
погромче звук, но ведущий сказал:
- К этому мы еще вернемся после рекламной паузы и перед сводкой погоды.
И тут же на экране возникла женщина, отскребавшая наманикюренными
пальчиками противень, плавающий в какой-то густой и липкой, как расплавленная
карамель, жиже, голос за кадром восхвалял принципиально новую улучшенную
жидкость для мытья посуды, и Селесте хотелось в голос кричать. Все эти рекламные,
как и негодные домашние электроприборы, цинично использовали человеческую
доверчивость, заставляя в который уж раз вообразить, что покупка будет такой, как
обещано.
Она увеличила громкость и, не поддавшись искушению вырвать из этого
дерьмового ящика его дерьмовую кнопку, вернулась к гладильной доске. Полчаса
назад Дейв увез Майкла покупать наколенники и маску бейсбольного кетчера, сказав,
что послушает новости по радио, а Селеста даже не взглянула на него, чтобы
проверить, не лжет ли. Майкл, невысокий и худенький, подавал надежды стать
классным кетчером. Его тренер мистер Эванс называл его вундеркиндом и говорил, что
рука у него - настоящий баллистический снаряд, и это в его-то годы. Селесте
помнилось, что обычно кетчерами ставили здоровенных парней - рослых, с
расплющенными носами и выбитыми передними зубами, и она поделилась с Дейвом
своими страхами и сомнениями.
- Теперь, милая, такие маски для кетчеров делают - прямо что тебе клетка для
акулы. Ее и грузовик не прошибет, скорее сам расшибется.
Целый день она это обдумывала, после чего сказала Дейву, что Майкл может
играть за кетчера, но только если у него будет отличное снаряжение и при условии - и
условие это решающее, - что в футбольной
...Закладка в соц.сетях
