Жанр: Триллер
Команда смайли (смайли 7)
...м к ручке ящика, значилось: "Хранить для памяти".
Приподняв крышку, Смайли увидел пачку желтовато-коричневатых старых папок,
перетянутых зеленой резинкой. Он осторожно развязал тесемки и открыл первую
папку - на него смотрела туманная фотография Карлы, словно лицо трупа из глубины
гроба. Смайли читал всю ночь, почти не вставая. Он читал о своем далеком прошлом,
как и о прошлом Карлы, и порой ему казалось, что одна жизнь дополняет другую, что
обе они - следствие одной и той же неизлечимой болезни. Он подумал - он часто
думал об этом и раньше, - как сложилась бы жизнь, имей он такое же детство, как у
Карлы, и пройди он через то же горнило революционных волнений. Он попытался себе
это представить, но, как нередко случалось и прежде, не смог воспротивиться
завораживающей силе страданий русского народа, его бездумной жестокости и
вспышкам героизма. Он казался себе таким маленьким перед лицом всего этого и
изнеженным, хотя и в его жизни боли хватало. Ночная смена закончилась, а он все еще
работал и, "словно лошадь, спящая стоя", как выразилась ночная дежурная, отбывшая
домой в спортивном костюме, листал пожелтевшие бумаги. Даже после того, как она
забрала папки, дабы вернуть на пятый этаж, он продолжал сидеть, глядя в
пространство, пока она не дотронулась до его локтя.
Он пришел на следующий вечер и на следующий, затем исчез и безо всяких
объяснений вернулся через неделю. Покончив с Карлой, он взялся за досье на Кирова,
Михеля, Виллема, на всю группу в целом, хотя бы для того, чтобы подкрепить
документально все слухи и россказни о союзе Лейпциг - Киров. Ибо Смайли поражал
и другой гранью натуры - назовем это педантизмом или дотошностью ученого, - при
коей лишь досье - единственная истина, а все остальное - только домысел, пока он
не подтвержден и не зафиксирован документом. Смайли вытащил папки на Отто
Лейпцига и на генерала и в память о них добавил туда описание подлинных
обстоятельств смерти каждого. Последним делом, заинтересовавшим Смайли, стало
досье на Билла Хейдона. Смайли не сразу его принесли, дежурный офицер на пятом
этаже позвонил Эндерби и вытащил его из-за стола, где он ужинал с министром, чтобы
получить разрешение. Эндерби - надо отдать ему должное - пришел в ярость:
- Боже правый, да ведь он же сам составил это чертово досье, не так ли! Если
Джордж не может прочесть собственные отчеты, тогда кто же может?
Смайли в общем-то это досье и не читал, как доложила дежурная, которая
исподволь наблюдала за ним, проверяя, что он делает с каждой папкой. Скорее,
пролистал: она описала, как он медленно, внимательно переворачивал страницы,
"точно искал знакомую картинку или фотографию и никак не мог найти". Смайли
продержал досье всего около часа, затем вернул и вежливо сказал: "Премного
благодарен". После этого он больше не появлялся, но дворники рассказывали, что в тот
вечер где-то после одиннадцати, убрав все свои бумаги, очистив стол и бросив листки с
нацарапанными пометками в контейнер для ненужных секретных бумаг, он еще долго
стоял на заднем дворе - преомерзительном месте, сплошь белый кафель, черные
трубы и запах кошек - и смотрел на здание, которое собирался покинуть, и на окно
своего бывшего кабинета, где горел слабый свет, как старики смотрят на дом, где
родились, на школу, в которую ходили, на церковь, где венчались. И, к удивлению
всего Цирка, около половины двенадцатого он остановил такси, поехал на
Пэддингтонский вокзал и сел в спальный вагон поезда, отправляющегося сразу после
полуночи в Пензанс. Он не покупал билета заранее и не заказывал по телефону и при
нем не было ничего, даже бритвы, хотя утром он нашел-таки ее у проводника. Сэм
Коллинз собрал к тому времени команду "наружников", явно не профессионалов, и они
сообщили лишь то, что Смайли звонил из телефонной будки, но им не удалось
проследить кому и куда.
- Чертовски странное время для отдыха, верно? - раздраженно заметил Эндерби,
когда ему доложили об этом вместе со вздохами аппарата по поводу сверхурочной
работы, времени, потраченного на поездки, и оплаты неузаконенных часов работы.
Впрочем, Эндерби вспомнил: - О, Господи, он же поехал к этой своей суке-богине.
Неужели ему недостаточно проблем - ведь он взялся самостоятельно поймать Карлу.
Вся эта история странным образом не давала Эндерби покоя. Он кипел весь день и
даже при всех оскорбил Сэма Коллинза. Будучи в прошлом дипломатом, он не терпел
абстракций, хотя сам постоянно к ним прибегал.
Дом стоял на холме, в роще голых вязов, ожидавших вырубки. Он был из серого
гранита, очень большой и запущенный, с черепичной крышей, торчавшей рваными
черными шалашами над верхушками деревьев. К нему вели длиннющие оранжереи с
разбитыми стеклами; пониже, в долине, стояли разрушенные конюшни и простирался
заброшенный огород. Оливковые холмы, окружавшие дом, стояли совершенно голые,
когда-то каждый из них был фортом. Она называла это "корнуэльские громады Гарри".
Между холмами пролегала полоска моря, которое в это утро под низкими облаками
было гладким, как аспидная доска. Такси, старый "хамбер", каким штабные
пользовались в войну, подвезло Смайли к дому по изрытой колеями дороге. "Здесь она
провела свое детство, - думал Смайли, - и здесь приняла меня". Вся дорога в
рытвинах, пни срезанных деревьев торчали желтыми могильными памятниками по обе
ее стороны. "Она наверняка сейчас в главном доме", - пришло в голову Смайли.
Домик, где они вместе проводили отпуск, находился за бровкой, но одна она жила в
главном доме, в своей бывшей детской. Он отпустил шофера и зашагал ко входу в своих
лондонских ботинках, тщательно выбирая дорогу среди луж. "Это больше не мой мир,
- размышлял он. - Это ее мир, их мир". Он окинул внимательным взглядом окна
фасада, пытаясь обнаружить ее тень. "Она бы наверняка встретила меня на станции,
если бы не спутала время", - не преминул он найти ей оправдание. Но ее машина
стояла в конюшне, подернутая изморозью, - он заметил авто, еще когда
расплачивался с таксистом. Смайли позвонил и услышал ее шаги по каменным плитам,
но дверь открыла миссис Тремедда и провела его в одну из гостиных - комната для
курения, утренняя гостиная, просто гостиная, он так и не запомнил, которая из них
какая. В камине горел огонь.
- Я сейчас ее позову, - сказала миссис Тремедда.
"По крайней мере не придется говорить о коммунистах с сумасшедшим Гарри, -
успокоил себя Смайли и стал ждать. - По крайней мере, мне не придется выслушивать
про то, что все официанты-китайцы в Пензансе - без исключения - подчиняются
приказам из Пекина и травят посетителей. Или про то, что этих чертовых
забастовщиков следует поставить к стенке и расстрелять - где их представление о
служении обществу, черт бы их подрал? Или про то, что Гитлер, возможно, и был
мерзавцем, но правильно относился к евреям. Или рассуждения на какую-то не менее
чудовищную, но вполне серьезно воспринимаемую тему... Она велела родным
держаться от меня подальше", - мелькнуло у него в голове.
В запахе горящих поленьев он уловил привкус меда и подивился, как всегда, откуда
этот запах. От навощенной мебели? Или же где-то в недрах дома есть комната, где
хранится мед, как есть комната, где хранятся ружья, и комната, где хранятся удочки, и
комната, где хранятся табакерки, и, насколько он понимал, комната для любви? Он
поискал глазами рисунок Тьеполо, висевший над камином, - сценка из венецианской
жизни. "Они его продали", - подумал он. Всякий раз, как он сюда приезжал,
коллекция уменьшалась еще на одну прелестную вещь. На что Гарри тратит деньги,
можно только догадываться, но, безусловно, не на дом.
Она шла к нему через комнату, и Смайли втайне радовался, что идет она, а не он,
потому что он наверняка обо что-то зацепился бы. Во рту у него пересохло, а в желудке
возник колючий ком - он не хотел, чтобы она приближалась, слишком тяжело было ее
видеть. Она выглядела прелестно и казалась такой исконной англичанкой - она всегда
здесь так выглядела; подходя к нему, она окинула его взглядом своих карих глаз,
пытаясь понять его настроение. Она поцеловала его в губы, обняв за затылок, и тень
Хейдона встала между ними как меч.
- Ты не подумал прихватить на станции утреннюю газету? - поинтересовалась
она - Гарри снова перестал на них подписываться.
Она спросила, завтракал ли он; он солгал, ответив "да".
- В таком случае, может, пойти прогуляться? - предложила она, словно он
приехал осматривать поместье. Она провела его в оружейную, где они поискали
подходящие сапоги. Там нашлись сапоги, блестевшие как каштаны, и сапоги, которые,
казалось, никогда не высыхали. Дорожка вдоль берега вела в обе стороны. Время от
времени Гарри перегораживал ее баррикадами из колючей проволоки и выставлял
таблички с надписью: "ОСТОРОЖНО, МИНЫ!" Он вел нескончаемую борьбу с
муниципией за разрешение устроить тут кемпинг, и отказ приводил его в ярость.
Сейчас они выбрали северное направление, где гулял ветер, и она взяла Смайли под
руку, чтобы лучше слышать. На юг пришлось бы идти гуськом по краю утеса.
- Я на некоторое время уеду, Энн. - Он постарался возможно естественнее
произнести ее имя. - Мне не хотелось говорить об этом по телефону. - Он произнес
это своим голосом военных лет и почувствовал себя полным идиотом. "Я отправляюсь
шантажировать любовника", - следовало бы ему добавить.
- Уезжаешь куда-то в определенное место или просто подальше от меня?
- Есть работа за границей. - Он по-прежнему старался избежать роли галантного
пилота и не выдерживал. - Думаю, тебе не следует переезжать на Байуотер-стрит,
пока меня не будет.
Она взяла его за руку, но в общем-то она всегда так делала: вела себя с людьми
естественно, со всеми людьми. Далеко под ними, в расщелине скал, плескалось море и
кипело от ярости белой пеной.
- И ты проделал весь этот путь, только чтобы предупредить, что мне не следует
туда переезжать? - уточнила она.
Он не отвечал.
- Поставим вопрос иначе, - предложила она после того, как они еще немного
прошли вперед. - Если бы на Байуотер-стрит можно было переехать, ты бы
предложил мне это сделать? Или ход туда заказан мне навсегда?
Она остановилась и посмотрела на него и отступила, пытаясь прочесть на его лице
ответ. И прошептала: "Господи, Боже мой" - а он увидел на ее лице сомнение,
гордость и надежду, подумал: "А что же она прочла в моих глазах", - так как сам он
не понимал своих чувств, кроме того, что ему не место рядом с ней, не место здесь, -
она казалась ему девушкой на плавучем острове, который удалялся от него вместе с
тенями всех прошедших через ее жизнь любовников. Он не любил ее, она была ему
безразлична, он отрешенно смотрел, как она уплывает, и она уплыла. "Если я сам не
знаю себя, - размышлял он, - то как могу я сказать, кто ты?" Он увидел на ее лице
следы возраста, страданий и борьбы, оставленные их совместной жизнью. Она была
всем, к чему он стремился, она была ничем, она напоминала ему кого-то, кого он
много лет назад знал, она была чужой, он знал ее всю, без изъятия. Он увидел ее
серьезное лицо и на секунду задумался, что мог бы принять это за глубину чувств, а в
следующую секунду уже презирал ее за то, что она так зависит от него, и жаждал лишь
от нее избавиться. Ему хотелось крикнуть: "Вернись!" - но он этого не сделал; он
даже не поддержал ее, когда она поскользнулась.
- Ты говорила мне никогда не прекращать поиска, - обронил он. Казалось,
дальше последует вопрос, но вопроса не последовало.
Она подождала, затем высказалась:
- Я комедиантка, Джордж. Мне нужен надежный человек. Мне нужен ты.
Но он смотрел на нее из глубины лет.
- Дело в моей работе, - пытался объяснить он.
- Я не могу жить с ними. Я не могу жить без них. - Он решил, что она снова
говорит о своих любовниках. - Только одно на свете хуже перемен, и это - статускво.
Я ненавижу делать выбор. Я люблю тебя. Понимаешь? - Он, должно быть, что-то
сказал. Она не опиралась на него, но прислонилась к нему и заплакала, и прислонилась
только потому, что слезы лишили ее сил. - Ты так и не понял, насколько ты был
свободен, Джордж, - услышал он ее слова. - Мне пришлось быть свободной за нас
обоих. - Впрочем, она, казалось, поняла всю глупость последней фразы и
рассмеялась.
Она выпустила его руку, и они пошли дальше - она прямыми вопросами пыталась
выправить курс корабля. Он сказал - это займет несколько недель, может быть,
больше. Он будет "жить в отеле", правда, он не упомянул, в каком городе или в какой
стране. Она снова встала перед ним, и слезы вдруг полились рекой, еще сильнее, чем
прежде, но это не трогало его, как ему бы того хотелось.
- Джордж, все кончено, обещаю тебе. - Она остановилась, чтобы произнести
свой монолог. - Свисток просвистел - и в твоем мире, и в моем. Мы высадились на
берег вместе. Ничего другого больше не будет. Если брать среднее, то мы самые
ублаготворенные люди на Земле.
Он кивнул, казалось, принимая то обстоятельство, что она была где-то без него, но
не считая это решающим. Они пошли дальше, и он заметил, что, когда она молчит,
между ними устанавливается некая связь, но только как между двумя живыми
существами, которые идут по одной дороге.
- Речь идет о людях, которые погубили Билла Хейдона, - сказал он ей то ли в
утешение, то ли в оправдание своего ухода из ее жизни. А сам подумал: "Которые
погубили тебя".
Он пропустил свой поезд, и теперь предстояло ждать два часа. Был отлив, и он шел
вдоль берега, напуганный собственным безразличием. В этот серый день чайки белыми
пятнами выделялись на свинцовом небе. Пара храбрых детишек плескалась в пене
волн.
"Я краду чужую душу, - мрачно размышлял он. - Человек без веры, я преследую
другого человека за убеждения, я пытаюсь отогреться у чужого костра".
Он смотрел на детишек и вспоминал чьи-то строки, он когда-то читал и любил
поэзию:
Кинуться и поплыть в чистоте вод,
Радуясь, что ушел от постаревшего,
Холодного и уставшего мира.
"Да, - невесело подумал он. - Это я".
- Итак, Джордж, - пытался выяснить Лейкон, - вы считаете, что мы слишком
высоко ставим наших женщин, и в этом мы, представители английского среднего
класса, не правы? Вы считаете - поставлю вопрос так, - что мы, англичане, с
нашими школами и традициями, ожидаем слишком многого от наших женщин, а потом
виним их за то, что они совсем не соответствуют нашим стандартам... вы следите за
ходом моей мысли? Мы смотрим на них как на явление, а не как на живые существа во
плоти и крови. В этом наша промашка?
Смайли кивнул: дескать, возможно.
- Но если это не так, почему же Вэл всегда клюет на всякое дерьмо? -
раздраженно бросил Лейкон к удивлению пары, сидевшей за соседним столиком.
Смайли не знал ответа и на этот вопрос.
Они ужинали в мясном ресторане по выбору Лейкона. Пили разливное испанское
бургундское, и Лейкон дико возмущался британской политикой. А теперь они пили
кофе и весьма подозрительное бренди. Слишком пережали по части антикоммунизма
- Лейкон не сомневался в этом. Коммунисты в конце концов всего лишь люди. Они не
монстры с окровавленными зубами - во всяком случае, теперь уже не такие.
Коммунисты хотят того, чего хотят все: процветания, немножко мира и спокойствия.
Возможности передохнуть от всей этой чертовой враждебности. А если они этого не
хотят, что мы-то можем тут поделать? Есть проблемы - вроде Ирландии, которые
неразрешимы, но вы ни за что не заставите американцев признать хоть что-то
неразрешимым. Великобритания неуправляема - через пару лет такое положение
будет всюду. Наше будущее - в коллективе, но наше выживание зависит от
индивидуума, и этот парадокс ежедневно убивает нас.
- А вы, Джордж, как вы себе это представляете? Вы ведь теперь в конце концов не
в упряжке. Вы можете позволить себе объективную точку зрения, широкие
перспективы.
Смайли услышал собственные слова - какую-то глупость насчет спектра.
А теперь подошло время разговора на ту тему, которой Смайли весь вечер боялся
больше всего: семинар о проблемах супружеской жизни.
- Нас всегда учили, что женщин следует лелеять, - не без возмущения объявил
Лейкон. - Если они каждую минуту не будут чувствовать себя любимыми, они
собьются с пути. А этот малый, с которым сейчас Вэл... словом, если она ему
досаждает или говорит что-то несуразное, он подбивает ей глаз. Мы с вами никогда так
не поступаем, верно?
- Безусловно, нет, - подтвердил Смайли.
- Послушайте. Как вы считаете, если я поеду к ней... прижму ее как следует у нее
дома... поведу себя действительно жестко - пригрожу судом и тому подобное, -
перетянет это чашу весов? Я хочу сказать, я ведь, ей-Богу, покрупнее его. И могу дать
затрещину, что бы вы обо мне ни думали!
Они стояли на тротуаре под звездами в ожидании такси для Смайли.
- Ну, в общем, хорошего вам отдыха. Вы его заслужили, - заключил Лейкон. -
Едете в какие-нибудь теплые края?
- Я решил просто уехать побродить.
- Счастливчик. Боже, как я завидую вашей свободе! Ну, так или иначе, вы очень
мне помогли. Я последую вашему совету буквально.
- Но, Оливер, я не давал вам никакого совета, - возразил Смайли, слегка
взволновавшись.
Однако Лейкон не обратил внимания на его слова.
- А то, другое, насколько я слышал, полностью утрясено, - безмятежным тоном
добавил он. - Никаких концов, никакой грязи. Отлично, Джордж. Вы лояльно себя
вели. Постараюсь, чтобы вы получили за это признание. Что у вас уже есть, я забыл?
Один господин тут на днях заметил в "Атенеуме", что вы заслуживаете рыцарского
титула.
Подошло такси, и, к смущению Смайли, Лейкон вылез с рукопожатием.
- Джордж, да благословит вас Бог. Вы были кремнем. Мы с вами птицы
благородного полета, Джордж. Оба - патриоты, больше даем, чем получаем.
Натренированы служить. Нашей родине. И должны расплачиваться за это. Будь Энн
вашим агентом, а не вашей женой, вы наверняка хорошо бы ее вели.
На другой день после телефонного звонка Тоби относительно того, что "дело
подходит к завершению", Джордж Смайли спокойно отбыл в Швейцарию под рабочим
именем Барраклоу. В Цюрихском аэропорту он сел на автобус "Суисэйр", следующий в
Берн, и прямиком направился в отель "Бельвю палас" - огромное, роскошное
заведение, в котором царил мягкий эдвардианский покой и которое в ясные дни
смотрит на подножие сверкающих Альп, а в этот вечер было окутано липким зимним
туманом. Он-то думал остановиться в более скромном месте, ему даже приходило на
ум воспользоваться одной из конспиративных квартир Тоби. Но Тоби убедил его, что в
"Бельвю" гораздо лучше. В отеле несколько выходов, он расположен в центре, и если
Смайли стали бы в Берне искать, то прежде всего подумали бы об этом отеле, поэтому
Карла сочтет это последним местом, где он мог бы остановиться. Смайли вошел в
огромный холл, словно ступил на палубу пустого лайнера, находящегося в открытом
море.
Глава 21
Его номер оказался маленьким швейцарским Версалем. Письменный столик с
мраморной крышкой и дутыми ножками был отделан медными инкрустациями, над
двумя белоснежными кроватями висела гравюра Бартлетта, изображавшая
байроновского Чайльд Гарольда. За окном стоял туман, такой густой, что казалось,
нависла серая стена. Смайли разобрал чемодан и спустился вниз, в бар, где пожилой
пианист наигрывал попурри из модных в пятидесятые годы мелодий, какие любила
Энн, да и он, пожалуй, тоже. Смайли выпил бокал "Фендана", закусывая сыром и
думая: "Началось". Вот теперь началось. Отныне назад пути нет, никаких колебаний. В
десять он отправился в старый, любимый город. В холодном воздухе улиц,
вымощенных булыжником, пахло жареными каштанами и сигарами. Древние фонтаны
надвигались на него из тумана, средневековые дома напоминали декорацию к пьесе, в
которой он не участвовал. Он шел под аркадами, мимо художественных галерей и
магазинов антиквариата, мимо дверей, таких высоких, что туда можно было бы въехать
на лошади. У моста Нидегг он остановился и посмотрел на реку. "Сколько проведено
здесь ночей, - мелькнуло у него в голове. - Сколько пройдено улиц". Он вспомнил
детство: "Так странно блуждать в тумане - ни одно дерево не узнает другое". Ледяной
туман низко клубился над быстро бегущей водой, запруда в свете фонарей казалась
кремово-желтой.
Позади него остановилась машина, оранжевая "вольво" с бернским номером. И
ненадолго притушила фары. Как только Смайли направился к ней, дверца пассажира
открылась, и при свете вспыхнувшей внутри лампочки он увидел за рулем Тоби
Эстерхейзи, а на заднем сиденье суровую на вид женщину, одетую как бернская
домохозяйка, с ребенком на коленях. "Для прикрытия, - догадался Смайли, - для
силуэта, как говорят те, кто занимается слежкой". Машина тронулась с места, и
женщина заговорила с ребенком на швейцарском немецком. Голос ее звучал
раздраженно:
- Видишь, там журавль, Эдуард... А теперь мы проезжаем мимо медвежьей ямы,
Эдуард... Смотри, Эдуард, трамвай...
"Наружники" вечно всем недовольны", - вспомнил Смайли: такова участь тех, кто
подглядывает. Женщина размахивала руками, указывая ребенку то на одно, то на
другое. "Семейный вечер, офицер, - значилось в сценарии. - Мы ездили в гости в
нашей оранжевой "вольво", офицер. А теперь едем домой. И мужчины, офицер,
естественно, сидят впереди".
Они въехали в Эльфенау, дипломатическое гетто Берна. Сквозь туман Смайли
смутно видел заросшие сады, белые от мороза, и зеленые портики вилл. В свете фар
мелькнула медная дощечка, возвещая о том, что это - владение какого-то арабского
государства; двое охранников стояли у ворот. Машина проехала мимо англиканской
церкви и нескольких теннисных кортов, затем выехала на проспект, окаймленный
голыми буками. Фонари белыми шарами светились среди них.
- Номер восемнадцатый будет в пятистах метрах слева, - тихо произнес Тоби. -
Григорьев и его жена занимают нижний этаж. - Он ехал медленно, якобы из-за
тумана.
- Очень богатые люди живут здесь, Эдуард! - со вздохом произнесла женщина у
них за спиной. - Все приехали к нам из чужих мест.
- Большинство тех, кто прибыл из-за железного занавеса, живут в Мури, а не в
Эльфенау, - продолжал свои пояснения Тоби. - Это своеобразная коммуна - они
все делают группами. По магазинам ходят группами, гуляют группами и так далее.
Григорьевы ведут себя иначе. Три месяца назад они переехали из Мури сюда, сняв тут
квартиру. Три с половиной тысячи в месяц, Джордж, он сам платит хозяину.
- Наличными?
- Каждый месяц сотенными бумажками.
- А как расплачиваются за квартиры остальные сотрудники посольства?
- По счетам, через миссию. Но не Григорьевы. Григорьевы составляют
исключение.
Их обогнала полицейская машина, двигавшаяся медленно, точно баржа по реке, -
Смайли заметил, как в их сторону повернулись три головы.
- Смотри, Эдуард, полиция! - воскликнула женщина и попыталась заставить
мальчика помахать им.
А Тоби говорил без умолку.
- Полиция беспокоится насчет бомб, - пояснил он. - Они считают, палестинцы
намерены все здесь взорвать. Это и хорошо для нас, и плохо, Джордж. Если мы будем
неуклюжи, Григорьев решит, что мы местные архангелы. А вот с полицией это не
пройдет. Еще сто метров, Джордж. Высматривайте черный "мерседес" во дворе.
Остальные сотрудники пользуются посольскими машинами. Но не Григорьев.
Григорьев ездит в собственном "мерседесе".
- Когда он его приобрел? - поинтересовался Смайли.
- Три месяца назад, из вторых рук. Примерно в то же время, когда уехал из Мури.
Это стало для него настоящим скачком, Джордж. Все равно как день рождения -
столько подарков! Машина, квартира, повышение с первого секретаря в советники.
Оштукатуренная вилла находилась в большом саду, задняя часть которого
скрывалась в тумане. В зашторенном окне-фонаре Смайли увидел проблески света. В
саду была детская горка и нечто вроде пустого бассейна. На гравиевой дорожке стоял
черный "мерседес" с дипломатическим номером.
- Номера всех машин Советского посольства кончаются на цифре "семьдесят
три", - сказал Тоби. - А у англичан - на цифре "семьдесят два". Григорьева два
месяца тому назад получила права. Только две женщины в посольстве имеют
водительские права. Одна из них - Григорьева, и она ужасный водитель, Джордж. В
самом деле ужасный.
- А кто еще живет в доме?
- Хозяин. Профессор Бернского университета, ублюдок. Некоторое время тому
назад Кузены подобрались к нему и сказали, что хотели бы установить на нижнем
этаже парочку микрофонов - за деньги. Профессор взял деньги и, как
добропорядочный гражданин, сообщил о них в Бундесполицай. В Бундесполицае
перепугались. Они пообещали Кузенам смотреть в другую сторону в обмен на то, что
Кузены покажут им товар. От проведения операции отказались. Похоже, Кузены не
слишком интересовались Григорьевым, а собирались подслушивать просто порядка
ради.
- А где дети Григорьева?
- В школе Советской миссии в Женеве, где они живут всю неделю. В пятницу
вечером приезжают домой. По уик-эндам семейство совершает экскурсии. Бродят по
лесам, греются на солнышке, играют в бадминтон. Собирают грибы. Григорьева
помешана на свежем воздухе. Кроме того, они разъезжают на велосипедах, - добавил
Тоби, бросив взгляд на Смайли.
- Григорьев ездит с семейством на эти экскурсии?
- По субботам он работает, Джордж, и убежден, только для того, чтобы отдохнуть
от семейства.
Смайли заметил, что у Тоби сложился вполне определенный взгляд на
супружескую жизнь Григорьевых. Интересно, подумал он, не под влиянием ли
собственной?
Они свернули с проспекта на боковую дорогу.
- Слушайте дальше, Джордж, - продолжал Тоби, все еще муссируя тему
григорьевских уик-эндов. - О'кей? "Наружники" часто выдумывают. Они вынуждены
выдумывать - такова их работа. Так вот, в отделе виз работает девушка. Брюнетка и
весьма сексуальная для русской. Ребята называют ее Крошка Наташа. Зовут ее как-то
иначе, но для них она Наташа. По субботам она приходит в посольство. Работать.
Григорьев раза два отвозил ее домой в Мури. Мы сделали несколько снимков, совсем
недурных. Она выходит из машины, немного не доехав до своего дома, и последние
пятьсот метров
...Закладка в соц.сетях
