Жанр: Триллер
Рассказы
...естве.
А потом сверкающую бездну впереди прорезало, словно грозное знамение
беды, безмолвие, и все ветры и чудовищные исчадия растаяли во мраке, как
исчезают с первым лучом рассвета ночные твари. Издалека, дрожа на волнах,
которые вдруг с ужасающей осязаемостью возникли из золотых клочков туманов,
донеслись далекие звуки мелодии, струившейся невнятными и неслыханными в
земном небе аккордами. И когда музыка зазвучала громче, шантак навострила
уши и рванулась вперед, равно и Картер с превеликим вниманием старался
уловить каждый звук, столь сладкий его слуху. То была песня, но пел ее не
голос. Ее пели сама ночь и небесные сферы, и эта песня возникла в древнюю
пору рождения космоса и Ньярлатотепа, и Иных богов.
Птица шантак летела все быстрее, и все ниже пригибался к ее спине
наездник, опьяненный чудом мелодии бездны и завороженный хрустальными
извивами космической магии. И потом запоздало ему воспомнилось грозное
предостережение исчадия зла, сардоническое предупреждение демонического
посланника, который наказал искателю опасаться безумия этой песни. Не более
чем издевкой был предначертанный Ньярлатотепом путь его спасения в чудесном
предзакатном городе, не более чем в насмешку черный посланник открыл ему
тайну праздных богов, дорогу к которым он и сам бы мог с легкостью найти.
Ибо безумие и дикое отмщение бездны - вот единственные дары Ньярлатотепа
самонадеянным смертным, и хотя наездник с безумным усилием пытался
поворотить своего летучего возницу, с насмешливым клекотом птица шантак
продолжала неумолимо нестись вперед, в злонамеренной радости хлопая
гигантскими перепончатыми крыльями, держа путь прямо к тем богомерзким
провалам, куда не долетают сны, в тот предельный аморфный хаос нижних
пределов естества, где бурлит и богохульствует в средоточии бесконечности
неразумный султан демонов Азатот, чье имя никто не смеет произнести вслух.
Неукоснительно следуя приказу мерзкого посланца зла, дьявольская птица
мчалась вперед, врезаясь в легионы бесформенных обитателей мрака и
неосязаемые сонмы мельтешащих тварей, которые тянули к ней свои когтистые
цепкие лапы, то были безымянные отродья Иных богов, такие же слепые и
неразумные и охваченные лишь неизбывной жаждой и гладом.
Вперед, неуклонно вперед, с радостным клекотом приветствуя хохот и
истерические вопли, в которые преобразилась песнь ночи и небесных сфер,
чешуйчатокрылое чудовище несло своего беспомощного наездника, вспарывая,
казалось бы, конечный окоем неба и минуя запредельные бездны, оставляя
позади звезды и материальные пространства и метеором несясь сквозь кромешный
хаос к непостижимым темным покоям вне времени, где под приглушенный
умопомрачительный бой богомерзких барабанов и тонкое монотонное завывание
сатанинских флейт растекся бесформенной массой вечно жующий и вечно
ненасытный Азатот.
Вперед - вперед сквозь крики и вопли, сквозь кишащие мерзкими
обитателями черные провалы, - и вдруг из какой-то далекой благословенной
дали обреченному Рэндольфу Картеру явились образ и мысль. Чересчур
изощренной оказалась коварная и мучительная ловушка Ньярлатотепа, ибо злой
демон заставил свою жертву вспомнить то, чего никакие объятия льдистого
ужаса не могли стереть из памяти. Родной дом - Новая Англия - Бикон-хилл -
бодрствующий мир.
"Ибо знай, что твой золотой мраморный город чудес - это лишь сумма
всего того, что ты видел и любил в юности... Это великолепие бостонских крыш
на горных склонах и озаренных пожаром заката западных окон, и душистых
цветов на площади Коммон, и огромного купола на холме, и лабиринта фронтонов
и печных труб в фиолетовой долине, по которой сонно течет Чарльз... Эта
красота, отлитая, закаленная и отшлифованная годами воспоминаний и снов, и
есть твой чудесный град на неуловимом закате; и чтобы найти этот мраморный
парапет с дивными вазами и резным перилами, и чтобы спуститься наконец по
бесконечным ступеням в город широких площадей и разноцветных фонтанов, тебе
надо лишь вернуться к мыслям и видениям своего милого детства".
Вперед, вперед - головокружительный полет к последнему пределу сквозь
мрак, где безглазые твари выпускают когти, а склизкие морды тычутся в разные
стороны, а безымянные исчадия щебечут, и щебечут, и щебечут. Но образ и
мысль уже возникли, и Рэндольф Картер осознал, очень отчетливо, что он спит,
только спит, и что где-то далеко остался бодрствующий мир и город его
детства. И вновь вспомнились слова: "Тебе надо лишь вернуться к мыслям и
видениям своего милого детства". Вернуться, повернуться - но его со всех
сторон обступала тьма, однако Рэндольф Картер мог повернуться.
Как бы ни были сильны объятья кошмара, сжавшие душу Рэндольфа Картера,
он все же мог бы найти силы повернуться и двинуться в попятном направлении.
Он мог двигаться сам, а если бы захотел, мог бы даже спрыгнуть с дьявольской
птицы шантак, которая по приказу Ньярлатотепа неукоснительно несла его к
погибели. Он мог бы спрыгнуть и нырнуть в глубины ночи, зияющие далеко
внизу, в бездны страха, которые вряд ли ужаснее безымянной погибели,
ожидавшей его в самом средоточии хаоса. Он может повернуться и двинуться и
спрыгнуть... он сможет - он должен... он должен ...
И обреченный сновидец в отчаянье спрыгнул со спины исполинского
лошадиноголового крылатого чудовища и полетел в бесконечную бездну разумного
мрака. Мчались световые годы, галактики умирали и рождались вновь, звезды
превращались в туманности, а туманности в звезды, но Рэндольф Картер все
падал сквозь бесконечную пустоту разумного мрака.
А потом медленно, неспешным путем вечности, космос совершил очередной
цикл, вновь возвратившись к точке бесполезного завершения, и все вновь стало
таким же, как и прежде, вернувшись на неисчислимые калпы назад. Материя и
свет родились заново такими же, какими они некогда возникли в пространстве,
а кометы, солнца и миры возгорелись к новой жизни, хотя ничего не уцелело
для напоминания о том, какими они были в миг рождения и в миг исчезновения,
в вечной смене начала и конца и возврата к бесконечному началу.
И вновь возникла твердь, и ветер, и сияние пурпурного света в глазах
падающего сновидца. Возникли боги, и твари, и воля, красота и зло, и
жалобные вопли гибельной ночи, лишенной своей добычи. Ибо в неведомом вечном
цикле выжила мысль и видение детства сновидца, и его бодрствующий мир, и
милый его сердцу древний город возродились, дабы воплотить все сущее и
придать ему смысл. Из пустоты фиолетовый газ Снгак метил путь, и древний
Ноденс изрыгал наказы из неведомых бездн.
Звезды сменились рассветами, а рассветы взорвались золотыми, пунцовыми
и пурпурными фонтанами, но сновидец продолжал падать. Эфир разрывали жуткие
крики, когда шлейфы света гнали прочь исчадия внешней тьмы. И седой Ноденс
поднял вой торжества, когда Ньярлатотеп, уже было овладевший своей добычей,
был остановлен, ослепленный рассветным сиянием, обратившим полчище его
бесформенных охотников в серый прах. Рэндольф Картер и впрямь достиг наконец
широкой мраморной лестницы, ведущей к его чудесному городу, ибо он вновь
вернулся в родную Новую Англию, в мир, который его породил.
С криком и содроганием пробудился в своей бостонской спальне Рэндольф
Картер, оглушенный органным аккордом утреннего щебета и посвиста и
ослепленный блеском рассветного солнца, чьи лучи, отразившись в огромном
золотом куполе ратуши на холме, проникли сквозь пурпурные окна. Птицы пели в
потаенных садах, и пьянящее благоухание аккуратно подвязанных лоз струилось
из сада, посаженного еще его дедом. Красота и свет плясали на классическом
камине, и на резном карнизе, и на стенах в причудливых узорах, а лоснящийся
черный кот, разбуженный громким криком хозяина, поднялся, зевая, со своей
лежанки. И далеко-далеко, за вратами Глубокого Сна, за зачарованным лесом и
садами, за Серенарианским морем и за сумеречными просторами Инкуанока,
ползучий хаос Ньярлатотеп задумчиво вошел в ониксовый замок на вершине
неведомого Кадата в холодной пустыне и принялся надменно упрекать добрых
земных богов, чье упоительное веселье в чудесном закатном городе он так
грубо прервал.
Говард Ф.Лавкрафт. Сверхъестественный ужас
в литературе
---------------------------------------------------------------
Origin: "Запретная книга" - русский фэн-сайт Г.Ф. Лавкрафта
---------------------------------------------------------------
1. Вступление
Страх — самое древнее и сильное из человеческих чувств, а самый
древний и самый сильный страх — страх неведомого. Вряд ли кто-нибудь из
психологов будет это оспаривать, и в качестве общепризнанного факта сие
должно на все времена утвердить подлинность и достоинство таинственного,
ужасного повествования как литературной формы. Против него направлены все
стрелы материалистической софистики, которая цепляется за обычные чувства и
внешние явления, и, так сказать, пресного идеализма, который протестует
против эстетического мотива и призывает к созданию дидактической литературы,
чтобы "поднять" читателя до требуемого уровня самодовольного оптимизма.
Однако, несмотря ни на что, таинственное повествование выживало, развивалось
и добивалось замечательных результатов; основанное на мудром и простом
принципе, может быть и не универсальном, но живом и вечном для всех, кто
обладает достаточной чувствительностью.
У призрачного ужаса, как правило, небольшая аудитория, поскольку он
требует от читателя вполне определенной способности к фантазиям и
отстранению от обычной жизни. Сравнительно немногие в достаточной степени
свободны от власти повседневности и способны отвечать на стук извне, поэтому
вкус большинства в первую очередь удовлетворяют рассказы о банальных
чувствах и событиях или о незамысловатых отклонениях в этих чувствах и
событиях; и это правильно, наверное, поскольку банальности составляют
большую часть человеческого опыта. Чувствительные люди всегда были и будут с
нами, но иногда случается и так, что неожиданный приступ любопытства смущает
и самую недоверчивую голову; поэтому никакая рационализация, никакая
реформа, никакой фрейдистский анализ не в состоянии полностью уничтожить
трепет, возникающий во время бесед у камина или в лесной чаще. Ведь речь
идет о психологии или традиции, так же реально и глубоко укоренившейся в
человеческом сознании, как любая другая традиция; о сверстнице религиозного
чувства, тесно связанной со многими его аспектами и занимающей слишком много
места в нашем внутреннем биологическом наследии, чтобы потерять всемогущую
власть над очень важным, хотя и численно невеликим меньшинством нам
подобных.
Главные инстинкты и чувства человека сформированы его ответом на
окружающую обстановку. Вполне определенные чувства, основанные на
удовольствии и боли, растут вокруг феноменов, причины и следствия которых он
понимает, тогда как вокруг тех, которые он не понимает — в ранние времена
вселенная кишела ими, — появлялись, естественно, всякие персонификации,
чудесные интерпретации, ощущения ужаса и страха, которые только и могло
придумать человеческое сообщество с немногими и простыми идеями и
ограниченным опытом. Будучи непредсказуемым, неведомое стало для наших
примитивных предков ужасным и всемогущим источником радостей и бедствий,
насылаемых на человечество тайными и внеземными силами, очевидно,
принадлежащими к сферам существования, о которых нам ничего неизвестно и к
которым мы не принадлежим. Феномен грез (сна) тоже способствовал
формированию представления о нереальном или призрачном мире; в целом все
условия дикой низшей жизни пробуждали в человеке ощущение
сверхъестественного, и не следует удивляться тому, как основательно
наследственная память пропитана религией и суевериями. Это явление — как
самый обыкновенный научный факт — должно, в сущности, рассматриваться в
качестве постоянного, ибо тут задействованы и подсознание, и инстинкты; и,
хотя беспрерывное противостояние ареалу неведомого насчитывает уже тысячи
лет, большая часть внешнего космоса все еще является неиссякаемым источником
таинственного, да и перешедшие к нам властные наследственные ассоциации не
оставляют без внимания объекты и явления, которые когда-то были сочтены
таинственными, пусть даже теперь мы можем многое объяснить. Более того,
существует объективная физиологическая фиксация давних инстинктов в нервной
природе человека, которая придает им поразительную подвижность, пусть даже
сознание полностью отрицает чудеса.
Так как мы помним боль и угрозу смерти лучше, нежели удовольствия, и
так как наши чувства в отношении благоприятных аспектов неведомого с самого
начала были взяты в плен и соответствующим образом воспитаны религиозными
ритуалами, то темной и злой части космической тайны выпало на долю
фигурировать в нашем фольклоре о сверхъестественном. Эта тенденция
естественным образом была поддержана и тем, что нерешительность и опасность
всегда тесно связаны между собой; из-за чего неведомый мир неизбежно
предстает как мир, грозящий человеку злом. Когда же к страху прибавилось
неизбежное очарование удивления и любопытства, появилось нечто, сложенное из
обостренного чувства и возбужденной фантазии, чья жизнеспособность равна
жизнеспособности человечества. Дети всегда будут бояться темноты, а
взрослые, чувствительные к унаследованному опыту, будут трепетать при мысли
о неведомых и безмерных пространствах где-то далеко за звездами с, возможно,
пульсирующей жизнью, не похожей на земную, или ужасаться при мысли о жутких
мирах на нашей собственной планете, которые известны только мертвым и
сумасшедшим.
Поняв это, не стоит удивляться существованию литературы, насыщенной
космическим страхом. Она всегда была и всегда будет; и нет лучшего
свидетельства ее жизнестойкости, чем импульс время от времени толкающий
писателей совершенно другого направления попытать в ней свои силы, словно им
необходимо выкинуть из головы некие фантомы, которые их преследуют. Так
Диккенс сочинил несколько жутких историй; Браунинг — страшную поэму "Чайльд
Роланд"; Генри Джеймс — "Поворот винта"; доктор Холмс — утонченный роман
"Элси Веннер"; Фрэнсис Мэрион Кроуфорд — "Верхнюю полку" и ряд других
произведений; общественная деятельница, миссис Шарлотта Перкис Гилмен --
"Желтые обои"; а юморист У. У. Джейкобс издал нечто мелодраматическое и
талантливое под названием "Обезьянья лапа".
Этот тип литературы ужаса не следует смешивать с внешне похожим, но с
психологической точки зрения совершенно другим типом; с литературой, которая
пробуждает обыкновенный физический страх и земной ужас и у которой,
безусловно, есть свое место точно так же, как оно есть у традиционной или
даже нетрадиционной или юмористической литературы о привидениях, где автор
особым приемом или заговорщицким подмигиванием изменяет смысл явной
патологии. Однако это не имеет отношения к литературе космического ужаса в
ее истинном значении. В настоящей истории о сверхъестественном есть нечто
большее, чем тайное убийство, окровавленные кости или простыня с гремящими
цепями. В ней должна быть ощутимая атмосфера беспредельного и необъяснимого
ужаса перед внешними и неведомыми силами; в ней должен быть намек,
высказанный всерьез, как и приличествует предмету, на самую ужасную мысль
человека — о страшной и реальной приостановке или полной остановке действия
тех непреложных законов Природы, которые являются нашей единственной защитой
против хаоса и демонов запредельного пространства.
Конечно, нельзя ожидать, что все повествования о сверхъестественном
будут точно следовать какой-то одной теоретической модели. Творческие люди
обычно неуравновешенные, и в лучших произведениях есть скучные места. Более
того, самые замечательные работы о сверхъестественном — работы о
подсознательном; которое проявляется в великолепных фрагментах некоего
произведения, сосредоточенного, возможно, на достижении совершенно другого
результата. Важнее всего атмосфера, ибо конечный критерий достоверности --
не подогнанный сюжет, а создание определенного настроения. Можно сказать,
что в целом повествование о сверхъестественном, которое берет на себя
образовательную или социальную функцию или в конечном счете все объясняет
естественными причинами, не является настоящим повествованием о космическом
ужасе; однако факт остается фактом, многие такие повествования отдельными
частями или атмосферой соответствуют всем условиям литературы
сверхъестественного ужаса. Поэтому мы должны судить повествование о
сверхъестественном не по авторскому замыслу и не по сюжетной механике, а по
эмоциональному уровню, которого оно достигает в наименее "земном" пункте.
Если пробуждаются нужные чувства, эта "высокая точка" должна рассматриваться
в зависимости от собственных достоинств, каким бы "заземленным" ни было
остальное повествование. Проверка на сверхъестественность очень проста --
пробуждается или не пробуждается в читателе очевидный ужас из-за контакта с
неведомыми мирами и силами или особое настороженное внимание, скажем, к
хлопанью черных крыльев или к царапанью невиданных существ и сущностей на
дальней границе известной вселенной. Конечно же, чем сложнее и оправданнее
атмосфера, передаваемая повествованием, тем значительнее произведение того
искусства, о котором мы говорим.
2. Зарождение литературы ужаса
Совершенно очевидно, что форма, столь тесно связанная с первичным
чувством, то есть литература ужаса, стара, как человеческая мысль или речь.
Космический ужас появляется в качестве составного элемента в самом
раннем фольклоре всех народов, его легко увидеть в древних балладах,
хрониках и священных писаниях. Он был пременным атрибутом продуманных
колдовских ритуалов с вызыванием демонов и привидений, процветавших с
доисторических времен и достигших своего пика в Египте и у семитских
народов. Такие сочинения, как "Книга Еноха" или "Claviculae" Соломона в
достаточной степени иллюстрируют власть сверхъестественного над восточным
умом в давние времена, и на этом были основаны целые системы и традиции, эхо
которых дошло и до нашего столетия. Приметы трансцендентального ужаса
очевидны в классической литературе, но есть свидетельства его еще более
сильного влияния в балладной литературе, которая существовала параллельно,
но исчезла за неимением письменного варианта. Средневековье, укорененное в
фантастической тьме, подвигло ее на выражение себя; Восток и Запад были
заняты сохранением и развитием полученного ими темного наследства в виде
случайного народного творчества и в виде академически сформулированной магии
и каббалы. С губ барда и дамы слетали зловещие слова типа: ведьма,
оборотень, вампир, упырь, — и надо было совсем немного, чтобы переступить
границу, отделяющую волшебную сказку или песню от формально определившегося
литературного произведения. На Востоке повествование о сверхъестественном
тяготело к пышности и веселью, которые почти превратили его в нечто
фантастическое. На Западе, где мистический тевтон вышел из северного черного
леса, а кельт не забыл о странных жертвоприношениях в друидских рощах,
атмосфера повествования приобрела невероятное напряжение и убедительную
серьезность, что удвоило силу воздействия тех ужасов, на которые намекали и
о которых говорили впрямую.
Большая часть этой силы западного фольклора ужаса, несомненно, связана
со скрытым, но часто подозреваемым присутствием страшного ночного культа,
ибо странные обычаи его приверженцев — пришедшие с доарийских и
доземледельческих времен, когда приземистая раса монголоидов блуждала по
Европе со своими отарами и стадами, — были укоренены в самых отталкивающих
обрядах плодородия немыслимой древности. Эта тайная религия, скрытно
отправляемая крестьянами в течение тысячелетий, несмотря на якобы власть
друидов, греко-римлян или христиан, была отмечена дикими "ведьминскими
шабашами" в удаленных рощах и на вершинах гор, приходившимися на
Вальпургиеву ночь и Хэллоуин, то есть на сезон размножения козлов, овец и
крупного скота, и стала источником неисчислимого богатства волшебных легенд,
не говоря уж о спровоцированных ею преследованиях ведьм, главным символом
которых стал американский Салем. Очень похожей и, вероятно, связанной с нею
была страшная тайная система перевернутого богословия, или поклонения
Сатане, которое породило такие ужасы, как знаменитую черную мессу. В этой
связи можно упомянуть и о деятельности тех, чьи цели были, скажем, научными
или философскими — астрологов, каббалистов и алхимиков типа Альберта
Великого или Раймунда Луллия, с которыми неизбежно связывают это
невежественное время. Широкое распространение средневековых кошмаров в
Европе, усиленное непомерным отчаянием из-за эпидемий чумы, может быть
правильно оценено, если знать гротескные украшения, искусно внедренные в
большинство готических священных памятников; из них демонические горгульи
собора Парижской Богоматери или Мон-Сен-Мишель, пожалуй, самые знаменитые.
Необходимо помнить, что в давнюю эпоху вера в сверхъестественное не
подвергалась сомнению ни среди образованных людей, ни среди необразованных;
начиная с самых неназойливых христианских доктрин и до чудовищных ужасов
ведьмовства и черной магии. Колдуны и алхимики эпохи Ренессанса --
Нострадамус, Тритемий, доктор Джон Ди, Роберт Фладд — появились не на
пустом месте.
На плодородной почве произросли мрачные мифы и легенды, которые
сохраняются в литературе о сверхъестественном по сей день, более или менее
замаскированные или подвергнутые изменениям в соответствии с нашим временем.
Многие из них взяты из древних устных источников и составляют часть вечного
наследия человечества. Тень, которая появляется и требует захоронения
костей, демонический возлюбленный, который приходит за своей живой невестой,
оседлавший ветер демон смерти, оборотень, запертая комната, бессмертный
колдун — все это можно найти в любопытных средневековых творениях, которые
покойный мистер Бэринг-Гулд аккуратно собрал в книгу. Там, где сильнее
проявляла себя мистическая северная кровь, атмосфера народных сказок была
более напряженной, ибо на творчестве романской расы есть четкий след
рационализма, отвергающий даже ее собственные самые причудливые суеверия и
многие обертоны из волшебств, столь характерных для творчества нашего
лесного и промерзшего населения.
Если вся литература вышла из поэзии, то, может быть, и
сверхъестественное тоже сначала появилось в поэзии? Примеры, взятые из
старины, как ни странно, прозаические: оборотень у Петрония, страшные
пассажи у Апулея, короткое, но знаменитс письмо Плиния Младшего, странная
компиляция "О чудесах" Флегонта, грека-вольноотпущенника императора Адриана.
Именно у Флегонта мы впервые находим историю о мертвой невесте ("Филиннион и
Махатес"), в дальнейшем пересказанную Проклом и в новые времена вдохновившую
Гете на создание "Коринфской невесты", а Вашингтона Ирвинга на создание
"Немецкого студента". Но и в то время, когда старый северный миф принимал
литературную форму, и в более позднее время, когда сверхъестественное стало
постоянным элементом в литературе, мы обнаруживаем его облаченным в
метрическое платье; в точности как было с большей частью вдохновенной
литературы Средневековья и Ренессанса. Скандинавские "Эдды" и саги громыхают
космически ужасом, потрясает застывшим ужасом Мимир со своим бестелесным
отродьем, да и наше собственное англо-саксонское сказание о Беовульфе и
более поздние континентальные сказания о Нибелунгах полны
сверхъестественного и колдовского. Данте стал первопроходцем в классическом
освоении жуткой атмосферы, в Спенсеровых величественных строфах можно
увидеть больше чем пара намеков на фантастический ужас в пейзаже, событиях и
характерах. Проза подарила нам "Смерть Артура" Мэлори, где есть много
страшных ситуаций, взятых из ранних баллад, например меч и шелковый покров,
снятый с Погибельного Сиденья сэром Галахадом, тогда как другие и более
грубые моменты, несомненно, нашли дорогу в дешевые и сенсационные
"книжонки", которыми торговали вразнос и которые раскупались невежественными
людьми. Судя по елизаветинской драме с ее "Доктором Фаустом", ведьмами в
"Макбете", призраком в "Гамлете" и ужасами Уэбстера, мы можем легко
представить могучее воздействие демонического на человеческое сознание, еще
более усиление реальным страхом перед современным колдовством, ужасы
которого, поначалу заявившие о себе на континенте, громко откликнулись в
Англии охотой на ведьм Иакова I. К таинственной мистической прозе этих
времен можно добавить длинный список трактатов о колдовстве и демонологии,
которые волнуют воображение читающего мира.
В семнадцатом и восемнадцатом столетиях мы видим все больше легенд и
баллад темного содержания; и все же они существуют как бы под прикрытием
благовоспитанной и принятой литературы. В большом количестве выпускаются
дешевые книжки об ужасах и сверхъестественном, и мы констатируем живой
интерес к ним благодаря таким сочинениям, как "Видение миссис Вил" Дефо,
которое представляет собой безыскусный рассказ о визите призрака мертвой
женщины к ее подруге, написанный для рекламы плохо распродававшегося
теологического трактата о смерти. Высшие слои общества теряли веру в
сверхъестественное, вступая в период классического рационализма. Потом,
когда во время правления королевы Анны появились переводы восточных сказок и
к середине века обрели некую форму, началось возрождение романтического
чувства — эра новых радостей, даруемых природой, и на фоне великолепного
прошлого — странных происшествий, смелых поступков и невероятных чудес.
Поначалу мы находим это у поэтов, чьи сочинения обретают новые черты,
удивляя, изумляя и приводя в содрогание. Наконец, после робкого появления
нескольких фантастических сцен в тогдашних романах — например, "Приключения
Фердинанда, графа Фатома" Смоллетта, — освобожденный инстинкт проявляет
себя в рождении новой школы, то есть готической школы ужасной и
фантастической прозы
...Поділитися у соцмережах
