Жанр: Триллер
Рассказы
...вал участок коридора с непонятными отпечатками и отверстие в
базальтовой башне, из которого продолжал подниматься холодный паток воздуха.
Позднее, уже с несколько меньшими предосторожностями идя вверх по
бесконечным наклонным галереям, я все же не мог отделаться от мрачных
предчувствий, причем на сей раз они были куда более определенными, чем во
время моего спуска.
Я с ужасом думал о втором распахнутом люке, который мне еще предстояло
пройти. Я думал о тех существах, которых так боялась Великая Раса и которая
— пусть даже ослабевшие и не столь многочисленные, как прежде — продолжали
обитать в своем зловещем подземном мире. Я думал о тех пятипалых отпечатках
в пыли и о схожих следах, упоминавшихся в моих сновидениях — а также о
неистовых ураганах и странных свистящих звуках, связываемых все с теми же
существами. И еще я думал о рассказах туземцев, в которых неизменно
присутствовали таинственные руины и якобы порождаемые ими злые ветры.
По настенному символу я определил нужный мне уровень и — пройдя мимо
лежавшей на полу открытой книги, которую я не так давно с интересом
рассматривал — вступил наконец в круглый холл, где сходились несколько
коридоров. Без колебаний я свернул в ближайший справа арочный проем. Впереди
меня ждал самый сложный отрезок пути со множеством препятствий и завалов,
которые начались почти сразу по выходе за пределы Центральных Архивов.
Тяжесть моей ноши постепенно сказывалась, мне все труднее было избегать
шума, перелезая с нею через груды камней и песка.
Но вот я остановился перед мощным, поднимавшимся до самого потолка
завалом, который мне в прошлый раз пришлось преодолевать ползком. Тогда я не
смог сделать это абсолютно бесшумно, теперь же-- после увиденных мной
отпечатков — я более всего боялся громких звуков. А ведь сейчас со мной был
еще и контейнер, представлявший собой дополнительную помеху во время
движения по узкому лазу.
Осторожно взобравшись на гору камней, я сперва просунул в отверстие
контейнер, а затем начал протискиваться туда сам — вновь, как и в прошлый
раз, задевая спиной за острые края сталактитов. Тут я и совершил свою первую
оплошность — когда самый опасный участок был уже позади, контейнер вдруг
выскользнул из моих пальцев и с металлическим грохотом покатился вниз по
склону. Я рванулся вперед и успел его перехватить, но в тот же миг
неустойчивая тяжелая глыба зашаталась и поехала под моими ногами, вызвав
небольшой, но достаточно шумный обвал.
Когда движение камней наконец замерло, я услышал — по крайней мере мне
так показалось — иной звук, очень далекий и слабый, донесшийся откуда-то из
лабиринта ходов за моей спиной. Это был тонкий вибрирующий свист, не похожий
ни на один из слышанных мною прежде звуков.
Совершенно обезумев от ужаса, я бросился бежать по коридору,
перепрыгивая через отдельно лежащие блоки, иногда падая, но при этом не
выпуская из рук фонаря и книги. Одна только мысль владела мной в те минуты
— поскорее выбраться из этих кошмарных подземелий в открытый мир, туда, где
спокойный свет луны разливается по бескрайней пустынной равнине.
Не помню, как я добежал до груды обломков, над которой вместо свода
зияло черное пустое пространство, и начал карабкаться вверх.
Здесь-то и произошла катастрофа. В спешке я позабыл о том, что за
вершиной сразу идет очень крутой спуск, и, не удержав равновесие, с разгону
полетел вниз, увлекая за собой целую лавину камней. Оглушительный гром
потряс древние своды, отдаваясь долгим эхом во всех закоулках погребенного
под землей города.
Из того дикого хаоса я вспоминаю сейчас лишь один эпизод — я падаю,
поднимаюсь, ползу сквозь густое облако пыли все дальше и дальше по коридору.
Фонарь и контейнер пока еще были при мне.
'"Когда я достиг базальтовой башни, эхо лавины уже затихло вдали, и в
наступившей тишине слух мой — вновь и на сей раз безошибочно — уловил все
те же свистящие звуки. Но если ранее источник их находился где-то позади, в
уже пройденных мной коридорах, то теперь эти звуки шли из темноты мне
навстречу.
Вероятно, у меня вырвался крик — я больше не мог себя сдерживать.
Смутно помню промелькнувшие стены базальтовой башни и бездонный провал в ее
центре, откуда со зловещим свистом вырывался уже не просто поток влажного
холодного воздуха, но ветер — свирепый, неистовый, одушевленный ветер.
Помню свой бег по длинным коридорам в нарастающих с каждой минутой
яростных порывах ветра, который хотя и был мне как будто попутным, но на
самом деле препятствовал, а не помогал моему движению; он петлей обвивался
вокруг меня, цепляясь за руки и ноги, сковывая каждый шаг. Не заботясь уже о
поднимаемом мной шуме, я влезал на груды камней, скатывался вниз, скользил и
прыгал почти наугад, не разбирая дороги.
Наконец показалась наклонная галерея — помню, как луч фонаря метнулся
по машинному залу, и как в следующий миг я вздрогнул и едва не закричал от
ужаса, увидев тот пролет галереи, что спускался в глубину к затаившимся
двумя уровнями ниже черным дырам распахнутых люков. Но на сей раз вместо
крика я принялся вслух убеждать себя в том, что все это только сон, и что я
нахожусь сейчас где-нибудь в лагере или вообще в своем доме в Аркхэме.
Несколько ободренный звуками собственного голоса, я начал быстро подниматься
к выходу на поверхность.
Я знал, что мне еще предстоит пересечь место, где упавший свод пробил
насквозь пол галереи, но, занятый другими мыслями, не задумывался об этом,
пока не подошел почти к самому краю провала. Во время спуска я преодолел его
без особого труда, но теперь я должен был прыгать с нижнего края на верхний;
к тому же я был страшно утомлен и еще нагружен добавочной ношей, а ветер меж
тем все крепче стягивал вокруг меня свою дьявольскую петлю. Я успел лишь
мельком подумать о неведомых существах, таящихся на самом дне этой бездны, и
остановился перед ней, руководствуясь скорее каким-то внутренним чутьем, ибо
луч моего фонаря к этому времени был уже очень слаб.
Практически в ту же секунду до слуха моего донеслись характерные
свистящие звуки, выходившие на сей раз непосредственно из провала в полу, до
которого мне оставалось сделать лишь два-три шага.
Дальше случилось то, что повторялось уже многократно в течение этой
ночи — я потерял всякую власть над собой, и, движимый только инстинктом
самосохранения, перешагнул через лежавшие между мной и краем провала камни и
с ходу прыгнул вперед. Тотчас все вокруг завертелось в вихре безумных звуков
и я как будто повис в плотных складках тяжелой, осязаемой темноты.
На этом кончаются моя воспоминания как таковые. Дальнейшее следует
относить к области бредовых фантасмагорий, не имеющих ничего общего с
реальностью.
Мне казалось, что я бесконечно долго падаю в черную вязкую бездну; я
слышал звуки, которые не могли принадлежать ни одному из живущих на Земле
существ. Во мне ожили какие-то древние, рудиментарные органы чувств, с
помощью которых я мог воспринимать тот самый лишенный света мир
полуматериальных созданий, чьи базальтовые города возвышались когда-то на
берегах доисторического океана. Без участия слуха и зрения я постигал тайны
этой планеты, недоступные мне в моих прежних снах. В то же время я постоянно
чувствовал, как тугие струи влажного и холодного воздуха сжимают и вертят
меня, словно гигантские пальцы, и слышал нескончаемый вибрирующий свист.
Позднее были видения циклопического города моих снов — не
разрушенного, а такого, каким он представлялся мне каждую ночь. Я был в
конусообразном, нечеловеческом теле и двигался по коридорам вместе с толпой
представителей Великой Расы или заключенных в их формах других пленных
сознаний.
Далее на эти картины накладывались иные, не визуальные, но тем не менее
вполне отчетливые ощущения — жестокая борьба, попытки высвободиться из
цепких щупалец ветра, безумный полет сквозь плотную темноту, слепое бегство
по рушащимся подземным ходам. Один раз промелькнул было намек на свет --
какое-то слабое голубоватое сияние высоко вверху. И вновь я взбирался по
крутому каменистому склону, вырывался из бешеных объятий ветра, пролезал в
узкое отверстие навстречу бледному свету луны, прыгал между нагромождений
камней, которые спустя еще мгновение вдруг разом осели и провалились в недра
земли, а на их месте взвился в небо гигантский, стремительно вращающийся
столб веска и пыли.
Первые проблески лунного света были началом моего возвращения в
реальный мир. Понемногу сознание мое прояснялось — я лежал ничком посреди
австралийской пустыни, а над моей головой ревел и бесновался ураган, равного
которому по силе я не встречал ни разу за всю свою жизнь. Одежда моя была
изодрана в клочья, а тело покрыто бесчисленными ссадинами и кровоподтеками.
Миновало еще много времени, прежде чем я окончательно пришел в себя, но
и после этого я не смог провести четкую грань между сном и явью. Я помнил
огромное скопление блоков, открывшуюся передо мной бездну, долгое блуждание
под каменными сводами мертвого города, невероятные открытия и ужасающий
финал похода — но что из всего этого было действительностью? Я не находил
ответа.
Мой фонарь исчез, исчез и металлический контейнер с книгой — да и был
ли он вообще? Приподняв голову, я огляделся вокруг и не увидел ничего, кроме
однообразной волнистой поверхности пустыни.
Буря уже прекратилась, неровный диск месяца медленно опускался в
красноватое марево у линии горизонта. С трудом встав на ноги, я зашагал на
юго-запад, в направлении лагеря. Что же все-таки произошло? Быть может, я
просто заснул и оказался затем в эпицентре песчаного урагана, который
протащил меня в бессознательном состоянии несколько миль по пустыне? Ну а
если это не так? Тогда рушилась вся моя создававшаяся годами теория
мифологического происхождения странных снов — это значило, что Великая Раса
существовала на самом деле, и что ее посланцы в действительности могли
проникать сквозь любые временные преграды, вселяясь в тела будущих
обитателей нашей планеты. Это значило, что мое собственное тело в период
амнезии и впрямь служило пристанищем для чужого сознания, проникшего в наш
мир из далекой эпохи палеогена, а я провел эти несколько лет в его
отвратительном облике, бродя по бесконечным коридорам и улицам
доисторических городов, беседуя с сотнями таких же, как я, пленников,
захваченных в разных точках времени и пространства, изучая тайны Вселенной и
составляя описание своей цивилизации для гигантский архивов Великой Расы.
Это значило, что существовали и другие, еще более древние и непостижимые
создания, скрывавшиеся в подземных безднах, тогда как на поверхности, сменяя
одна другую, появлялись и исчезали разумные расы, нередко даже не
подозревавшие о страшной угрозе, что таилась до времени где-то глубоко
внизу, во внутренних областях планеты.
Я не хочу, я отказываюсь верить в то, что на всех нас, на прошлом и
будущем человечества лежит чудовищная тень иного разума, подчинившего себе
само время и сделавшего все прочие расы заложниками своей неуемной жажды
познания.
К счастью, у меня нет никаких вещественных доказательств того, что мне
в действительности удалось найти подземный город, и — если законами
Вселенной предусмотрено вообще понятие справедливости — он не будет найден
никогда. В любом случае я обязан рассказать хотя бы моему сыну обо всем, что
я видел в ту ночь, и пусть он сам попробует отделить действительность от
болезненных причуд воображения.
Я уже не раз говорил, что истина — какой бы она ни была — полностью
зависит от того, насколько реальным было сделанное мной открытие. Мне очень
трудно об этом писать — хотя читатель этих записок, я уверен, давно уже обо
всем догадался. Все дело заключалось, конечно же, в книге, которую я извлек
из металлической ячейки в стене подземного хранилища.
Ничья рука не касалась этой книги за все недолгое — по сравнению с
возрастом этой планеты — существование человечества, и все же, когда я
всего лишь на одну секунду зажег фонарь над ее раскрытой страницей, я увидел
отнюдь не иероглифы, подобные тем, что испещряли все окружавшие меня стены
древнего города.
Вместо этого я увидел буквы знакомого мне алфавита, которые легко
складывались в английские слова и фразы, написанные — вне всякого сомнения
— моим собственным почерком.
Перевод В. Дорогокупли
Начало формы
1. Амнезия (мед.) - заболевание, характеризующееся отсутсвием
воспоминаний или неполными воспоминаниями о событиях и переживаниях
определенного периода времени. [вернуться]
2. Адъюнкт-профессор - лицо, проходящее научную стажировку, помощник
профессора. [вернуться]
3. Цикадовые (или саговники, бот.) - класс голосеменных древесных
растений, распространенных в тропиках и субтропиках. [вернуться]
4. Лепидодендроны - род вымерших крупных деревьев (высотой до 30 м),
существовавших на Земле до конца каменноугольного периода. [вернуться]
5. Сигиллярии (бот.) - семейство вымерших древовидных растений, имевших
колоннообразные стволы высотой до 30 м. [вернуться]
6. Агглютинация (лингв.) - образование грамматических форм и
производных слов путем последовательного присоединения к корню слова
грамматически однозначных аффиксов. [вернуться]
7. Лабиринтодонты (зоол.) - подкласс вымерших земноводных, внешне
напоминавших крокодилов или саламандр. [вернуться]
8. Криноидеи (зоол.) - разновидность морской лилии, класс иглокожих,
шаровидные или чашечкообразные морские животные. Ископаемые экземпляры
достигали в длину двадцати метров. [вернуться]
9. Брахиоподы (или плеченогие, зоолю) - класс морских животных типа
щупальцевых с телом, покрытым двустворчатой раковиной. [вернуться]
10. Полипы (зоол.) - морские либо пресноводные кишечнополостные,
живущие, как правило, большими колониями (напр. коралловые полипы). Способны
к регенерации утраченных частей тела. [вернуться]
Говард Ф.Лавкрафт. Запертая комната
---------------------------------------------------------------
Origin: "Запретная книга" - русский фэн-сайт Г.Ф. Лавкрафта
---------------------------------------------------------------
С наступлением сумерек дикая и пустынная местность, словно стерегущая
подходы к поселку под названием Данвич, что находится чуть севернее
центральной части Массачусетса, начинает казаться еще более безлюдной и
угрюмой, чем днем, Приглушенный свет придает опустевшим полям и
куполообразным холмам за ними некоторую необычность, даже загадочность, и
привносит в окружающий ландшафт некий элемент пронизывающей, настороженной
враждебности. Вековые деревья и окаймленные зарослями вереска каменные
стены, почти вплотную прижавшиеся к пыльной дороге; топкие болота,
испещренные мириадами светлячков и наполненные непрерывными, жалобными
криками козодоев, бормотанием лягушек и пронзительным пением жаб; извилистые
повороты русла Мискатоника, несущего свои воды между темными холмами в
сторону моря - все это буквально окутывает одинокого путешественника плотным
и сумрачным покрывалом, словно стараясь удержать его в своей власти и лишить
малейшей возможности к бегству.
Направляясь в Данвич, Эбнер Уотелей вновь испытал на себе магическую
силу этих мест, как испытал ее тогда, когда он, в далеком детстве, объятый
ужасом, бросился однажды к матери, умоляя увезти его и из Данвича, и от деда
Лютера Уотелея, у которого они в то время гостили. Как много лет прошло с
тех пор! Столько, что он и счет им забыл. И все же ему было странно, что эта
местность по-прежнему оказывает на него столь сильное воздействие,
просачиваясь сквозь череду прожитых лет, наполненных пребыванием в Сорбонне,
Каире и Лондоне, и словно полностью игнорируя все то строгое, академическое
образование, которое он получил уже после того, как прекратил наносить
визиты старому и угрюмому деду Уотелею, жившему в своем древнем доме,
сросшемся со стоявшей на берегу Мискатоника мельницей. И все же это были
места, где прошло его детство, и которые вновь возвращались сейчас из тумана
времени, так что ему даже казалось, что он лишь вчера посещал здесь своих
родных.
Всех их давно уже нет в живых. Ни матери, ни деда Уотелея, ни его
второй дочери, тетушки Сари - ее он, правда, никогда не видел и знал только,
что она жила где-то в их большом старом доме, - ни мерзкого кузена Уилбэра и
его ужасного брата-близнеца, которые встретили свою жуткую смерть на вершине
Сторожевого холма. И все же сейчас, проезжая по избитому и отчаянно
неровному мосту, он отчетливо видел, что Данвич совершенно не изменился. Его
центральная улица все так же окаймляла подножие маячившей в отдалении
Круглой горы. На месте остались и ветхие, покинутые дома с подгнившими и
кое-где провалившимися двускатными крышами, в старинной церкви со сломанной
колокольней все так же размещался единственный в деревне магазин, а над всем
этим зависала плотная, легко уловимая атмосфера упадка и запустения.
Он свернул с главной улицы поселка и по изъезженной дороге поехал вдоль
берега реки, пока не увидел большой, замшелого вида дом, который казался
несколько непропорциональным из-за прилаженного к нему со стороны реки
большого мельничного колеса. Ныне, в соответствии с завещанием деда Уотелея,
это была уже его частная собственность, причем перед смертью старик особо
оговорил в документах, что если внук захочет поселиться в доме, то он должен
будет предпринять необходимые меры по ликвидации отдельных его частей ,
которые сам дед не успел завершить. Довольно странная оговорка, подумал
тогда Эбнер, хотя, если разобраться, в личности старого Лютера Уотелея почти
все было странным, как если бы упадок Данвича коснулся и его своим леденящим
крылом.
Но самым нелепым в завещании был именно тот пункт, где особо
оговаривалось, что ему, Эбнеру Уотелею, надлежало прекратить свои блуждания
по свету и исполнить предписанные дедом распоряжения относительно дома, хотя
и слепой мог бы заметить, что само по себе строение едва ли заслуживало всех
тех сил и времени, которые неизбежно ушли бы на его вышеупомянутую
реконструкцию. Кроме того, он совершенно отчетливо представлял себе, что
некоторые из родственников, которые и поныне проживали в самом Данвиче или
поблизости от него, едва ли обрадуются его возвращению в их причудливый, но
вполне устоявшийся мир уединенной сельской жизни, которая была характерна
для большинства Уотелеев, особенно после тех кошмарных событий, которые
потрясли ее провинциальную ветвь на Сторожевом холме.
На первый взгляд, дом совершенно не изменился. Его обращенное к реке
крыло в незапамятные времена было переоборудовано под мельницу, но мельница
уже давно перестала функционировать, поскольку окружавшие Данвич поля и
угодья с каждым годом все больше превращались в бесплодные пространства.
Особое место в доме занимала лишь одна комната. Она располагалась
непосредственно над водяным колесом и была комнатой покойной тети Сари.
Другие же, выходившие к Мискатонику своими окнами комнаты были практически
заброшены уже в годы его детства, когда Эбнер Уотелей в последний раз гостил
у деда, жившего там в полном одиночестве, если не считать столь загадочной
для юного отпрыска рода Уотелеев второй дочери Лютера. Дверь ее комнаты была
постоянно заперта, сама она никогда не выходила, и лишь смерть избавила ее
от подобных жестоких ограничений.
Опоясывавшая жилую часть дома веранда заметно просела, и с решетчатой
конструкции под карнизом свисала густая паутина, к которой годами никто не
прикасался, если не считать редких порывов ветра. Все было покрыто толстым
слоем пыли как снаружи, так и изнутри, причем последнее особенно бросилось в
глаза Эбнеру, когда он отыскал на переданной ему адвокатом связке нужный
ключ. Войдя в дом, он нашел лампу - старый дед презирал электричество - и
зажег ее. В желтоватом мерцании света он разобрал очертания старой кухни с
ее утварью девятнадцатого века и невольно поразился тому, что так все хорошо
сохранил в своей памяти. Просторное помещение, срубленные вручную стол и
стулья, стоявшие на камине древние часы, потертая метла - все это сейчас
олицетворяло собой зримые следы его детских воспоминаний и давних,
сопровождавшихся смутным страхом визитах в этот грозный дом и к его еще
более грозному хозяину.
В свете лампы он обнаружил кое-что еще: на кухонном столе лежало
письмо, адресованное лично ему, о чем свидетельствовала начертанная на
конверте надпись, исполненная чуть угловатым и неимоверно корявым почерком,
который мог принадлежать лишь такому старому и дряхлому человеку как его
дед. Отложив на время процедуру переноса вещей из машины в дом, Эбнер присел
у стола, предварительно смахнув с него, а также со стула пыль, и распечатал
конверт.
Взгляд его упал на хитросплетение тонких завитков и линий, которые
казались такими же строгими, каким был при жизни и сам дед. Текст начинался
сразу, как-то внезапно, без малейшего намека на ласковое обращение или хотя
бы прозаическое приветствие:
Внук, когда ты станешь читать эти строки, меня уже несколько месяцев не
будет в живых. Возможно, даже дольше, если только им не удастся разыскать
тебя скорее, нежели я предполагаю. Я завещаю тебе некоторую сумму денег -
все, что у меня осталось ко дню смерти, - которую положил в банк Эркхама на
твое имя. Сделал я это не только потому, что ты остаешься моим единственным
внуком, но также и в связи с тем, что среди остальных Уотелеев - а мы, мой
мальчик, являемся проклятым Богом кланом, - ты дальше всех нас выбился в
люди и получил хорошее образование, которое позволит тебе взглянуть на все
здешние вещи и события непредвзятым взглядом, не подверженным ни одержимому
влиянию предрассудков невежества, ни коварству предрассудков науки. Вскоре
ты и сам поймешь, что я имею в виду.
Я предписываю тебе как можно скорее разрушить в этом доме по крайней
мере ту его часть, которая непосредственно примыкает к водяному колесу. Там
должно быть разобрано абсолютно все - блок за блоком, кирпич за кирпичом.
Если обнаружишь внутри хоть одно живое существо, торжественно заклинаю тебя
убить его, вне зависимости от того, сколь малых размеров оно может
оказаться. Неважно также, какую форму оно будет иметь, и даже если оно
покажется тебе человеком, то учти, что в конце концов оно обманет тебя и
поставит под угрозу жизнь - как твою собственную, так и Бог знает скольких
еще людей.
Слушай, что я говорю.
Если тебе сейчас кажется, что перед смертью я окончательно лишился
рассудка, то имей в виду, что в роду Уотелеев давно поселилось нечто гораздо
худшее, чем просто безумие. Мне удалось не запятнать себя этой мерзостью,
хотя пошла она именно от меня. Но гораздо более крепкое безумие засело в тех
из нас, кто отрицает возможность существования подобных вещей - они, как я
считаю, поражены безумием еще больше, чем даже и представители нашего рода,
которые сами занимались гнусными вещами, творили богохульство и даже более
того.
Твой дед, Лютер С. Уотелей .
Как это было похоже на моего деда, подумал Эбнер. Ознакомившись с этим
загадочным, самоуверенным посланием, он вспомнил, как однажды, когда его
мать в какой-то связи упомянула свою сестру Сару и тут же в ужасе прикрыла
ладонями рот, он кинулся к деду и спросил: - Дедушка, а где тетя Сари?
Старик тогда поднял на него свой гипнотический взгляд и ответил: -
Мальчик, в этом доме не принято упоминать Сару.
Было похоже на то, что тетя Сари каким-то ужасным образом обидела или
оскорбила своего отца - по крайней мере, сам этот черствый педант показывал,
что все обстояло именно так. Во всяком случае, с тех пор, как Эбнер помнил
себя, имя старшей сестры его матери никогда не произносилось вслух, а сама
она жила взаперти в большой комнате над мельницей, скрытая за толстыми
стенами и заколоченными ставнями. Эбнеру и его матери не разрешалось даже
проходить перед дверями ее комнаты, хотя однажды мальчик все же прокрался
туда и прильнул к ним ухом. При этом он расслышал лишь доносившиеся изнутри
какие-то сопящие или хныкающие звуки, которые, как ему тогда показалось, мог
издавать грузный и болезненный человек. Про себя он тоща решил, что тетя
Сари похожа на тех толстых женщин, что выступают в цирке, тем более, что она
очень много ела, о чем можно было судить по громадным тарелкам с едой, в
основном - с сырым мясом, которое она, похоже, сама себе готовила. Еду эту
дважды в день подносил к дверям ее комнаты сам Лютер Уотелей, поскольку слуг
в доме не держали с тех самых пор, когда мать Эбнера вышла замуж, а сама
тетя Сари вернулась - заметно растерянная и даже расстроенная - из поездки к
какой-то своей дальней родне, проживавшей в Иннсмауте.
Эбнер сложил письмо и сунул его в конверт, решив поразмышлять над его Проснулся Эбнер с рассветом, но едва ли почувствовал себя хорошо
отдохнувшим. Всю ночь ему снились невиданные места и населявшие их
фантастические существа, которые поражали его своей неземной красотой,
диковинным видом и одновременно наполняли сердце необъяснимым чувством
страха. Он словно бороздил океанскую пучину и рассекал своим телом воды
Мискатоника, где его окружали рыбы, амфибии и странныме люди, также
являвшиеся наполовину земноводными; видел также поистине чудовищные
организмы, спавшие в необычных каменных городах на дне моря; слышал
затейливую, фантастическую музыку, отдаленно напоминавшую пение флейт и
сопровождавшуюся не столько пением, сколько непривычным подвыванием каких-то
диких, явно нечеловеческих голосов; видел своего деда Лютера Уотелея,
который стоял перед ним, выпрямившись во весь рост, и посылал ему проклятия
за то, что он осмелился войти в запертую комнату тетки Сари.
Разумеется, подобные ночные видения особой радости ему не доставили и
даже отчасти встревожили, однако он тут же отбросил подобные мысли, вспомнив
о том, что ему предстоит сделать массу дел, а в первую очередь отправиться в
Данвич за покупками, поскольку в спешке он совершенно не позаботился о
провианте хотя бы на первое время. Утро выдалось ясное и солнечное; на
ветвях деревь
...Закладка в соц.сетях
