Жанр: Триллер
Демогоргон
...тала разливаться улыбка.
- Да, Дими, это хороший план. К тому же, небольшой отдых мне и впрямь не помешает. Да и
твоим сестрам тоже.
- Вот и отлично! - Димитриос был доволен. - Тогда я через несколько дней отправлюсь в
Троодос, а ты поезжай туда следом за мной. А пока дай знать о моем появлении девочкам - только так,
чтобы об этом не узнал никто посторонний. И предупреди - пусть тоже помалкивают о моем
появлении. - Он наконец выпустил отца, отошел к забранным ставнями окнам и взялся руками за
задвижки.
- Стоит ли? - Пришла пора Костасу начать проявлять осторожность. - Я хочу сказать - стоит
ли открывать окно?
- Не могу же я жить в темноте, отец, - улыбнулся сын. - Пусть даже и здесь, в Ларнаке. К тому
же за окном ведь ТВОЙ двор, так что вряд ли там окажется кто-нибудь посторонний. И потом все-таки
хотелось бы как следует рассмотреть родного отца - при нормальном дневном свете! - С этими
словами он распахнул ставни.
Костасу Каструни исполнилось шестьдесят пять, но выглядел он лет на десять старше. Сын
несколько мгновений пристально вглядывался в его изборожденное морщинами лицо, потом, чтобы не
выдавать охватившей его тревоги, с трудом заставил себя широко улюбнуться. Ведь в выпавших на
долю отца бедах он отчасти винил и себя. Старик тяжело переживал его бегство, за ним последовал
очередной удар - смерть жены, а потом настали нынешние тяжелые времена. Но...
- Ты неплохо выглядишь, отец, - солгал он. - Почти так же, как в тот день, когда мы с тобой
расстались.
- Ха! - воскликнул явно польщенный отец. Но в то же время сам он считал себя не в праве
солгать сыну: - Хотел бы я сказать то же самое и про тебя, Дими. Но твои волосы! Они совершенно
седые. Похоже, трудные у тебя были времена, сынок.
- Трудные? О, да, трудностей мне пришлось пережить немало. Но поседел я вовсе не от этого. В
этом виновата та история, что приключилась со мной в Израиле, в развалинах древнего города на берегу
Галилейского озера. - Он помрачнел и нахмурился.
- Что такое, сынок?
- Отец, поначалу - когда ты только появился в комнате - я не очень внимательно тебя слушал.
Но, помнится, ты упомянул о каком-то знамении и еще о человеке, якобы знавшим меня еще по
Израилю. Кто он? Кажется, ты даже назвал его по имени...
- Хумени. Его зовут Джордж Хумени. По-моему он армянин. Хотя имя у него довольно
странное. Я знаком с большинством армян в Ларнаке, но никто из них не носит фамилию Хумени. А
этот человек говорит, что приехал сюда отдыхать - загорать и купаться. Он очень богат - это точно,
потому что привез с собой троих слуг. И, к тому же, очень стар. Хотя, впрочем, может быть и нет, я не
уверен...
Димитриос снова нахмурился - у него появлялось все больше поводов для подозрений. - А
какое этот Хумени имеет отношение к тебе?
Его отец пожал плечами.
- Он живет на нашей вилле на побережье. Снял ее на десять дней. А поселился всего пару дней
назад. До него там жила чудная семья одного английского мичмана из гарнизона в Дхекелии, но месяц
назад они уехали в Германию. Через несколько недель туда должна въехать другая английская семья, но
пока дом пустовал... - он снова пожал плечами, -... а этот Хумени предложил хорошие деньги.
Упомянутая Костасом "вилла" на самом деле была просто вторым домом, который он в свое время
построил на берегу моря в уединенном местечке между Ларнакой и Дхекелией, просторное жилище,
куда он собирался переехать, оставив дом в Ларнаке сыну когда и если тот обзаведется женой. Но после
того как Димитриос был вынужден бежать с острова, старик начал сдавать дом в аренду и сдавал вот
уже без малого двадцать лет. Дочерям он был не нужен - они обе вышли замуж за людей, имеющих
собственные дома.
- Значит, говоришь, Хумени, - Димитриос, все еще хмурясь, задумчиво потер нос. - И он
утвердает, что знал меня в Израиле под моим настоящим греческим именем? Это маловероятно. Лично
я что-то не помню никого по фамилии Хумени. Честно говоря, я вообще не припоминаю никаких
знакомых армян!
Старик засопел.
- Может он это так... разговор поддержать. По крайней мере, он вроде бы ничего не знает ни о
тебе, ни о твоих проблемах, а уж я, поверь, ни за что бы ему ничего не рассказал. В принципе, он и не
спрашивал. Да и с чего бы?
"Действительно, с чего бы? Но, с другой стороны... "
- Значит, Хумени, - снова задумчиво повторил Димитриос. Ноздри его тревожно раздувались,
как бывало всегда, когда он вдруг встречался с чем-либо подозрительным. - Джордж Хумени, хммм! А
как он выглядит?
- Выглядит? Понятия не имею. Мы договаривались по телефону. Он звонил мне из Никозии. А
на следующий день приехал на взятой напрокат машине. Я встречал его на вилле, но слуги так быстро
провели его в дом, что я толком и разглядеть его не успел. А потом один из слуг вышел, передал мне
деньги, на том дело и кончилось.
- Тогда почему же в разговоре вдруг всплыло мое имя? - настаивал Димитриос.
- Да просто когда мы начали говорить по телефону, он упомянул, что знал одного Каструни в
Израиле. - Старик явно начал испытывать нетерпение от всех этих вопросов. - Слушай, Дими, а в чем
дело?
Его сын медленно покачал головой.
- Сам не знаю. Просто мне это показалось забавным, вот и все. Наверное я стал чересчур
подозрительным. - Он постарался отогнать тревожные мысли, и, чтобы не волновать отца, улыбнулся.
- Кстати, а как поживает твоя вилла? Ты приглядываешь за ней?
- Каждый год, до наступления настоящей жары, я езжу туда и делаю всякий мелкий ремонт. Там
подкрашу, там приколочу что-нибудь. Вилла всегда была удачным вложением денег, поэтому я
стараюсь содержать ее в порядке.
- Насколько я помню, она была достроена как раз в то лето, когда со мной... когда случилась
беда. Я помню еще любил ходить туда и смотреть как ее строят.
Там под плоской крышей было пространство куда можно было заползти. Иногда после рыбалки я
залезал туда, укладывался и долго-долго смотрел на море, а порой там и засыпал! Очень она мне
нравилась. Я был горд тем, что у моего отца целых два дома и страшно завидовал тебе - ведь когда я
женюсь, ты будешь жить на вилле, а сам я останусь в этом старом доме. - Он рассмеялся, хотя и
довольно горько.
- А теперь? Чего бы я теперь не дал за возможность провести последние двадцать лет здесь - в
этой крошечной хибарке!
На глазах его отца стояли слезы. Слова Дими пробудили старые воспоминания.
Старший Каструни хотел было что-то ответить, но из горла его вырвалось только громкое
рыдание. Наконец он кивнул.
- Чего бы не дал ты! Чего бы не дал я! Но слишком поздно - сделанного не воротишь.
Димитриос, чтобы хоть немного его утешить, решил сменить тему.
- Отец, давай лучше посидим за столом, немного выпьем и обсудим наши планы насчет
Троодоса. Я уйду прямо сегодня, но только с наступлением темноты. Не волнуйся, в Ларнаке я не
останусь - отправлюсь туда, где меня никто не знает. Но уйти все равно придется - нужно кое с кем
повидаться и уладить пару дел.
- Кое с кем? Пару дел?
- Просто дела, отец. Ничего особенного. Я научился быть очень осторожным.
Да и потом к утру я все равно вернусь.
- Но...
- Просто доверься мне.
С этой просьбой старику оставалось только согласиться.
Когда на Кипр опускается ночь, это похоже на щелчок выключателя. Вместо яркой небесной
голубизны с одной лишь темной полоской моря на горизонте вдруг воцаряется испещренная блестками
звезд тьма - и все это происходит за какие-то считанные минуты. Стрекот вездесущих цикад внезапно
обретает особенную отчетливость и характерный ритм, будто исполняясь какого-то тайного смысла и
начиная напоминать звучащую в ночной духоте загадочную морзянку насекомых.
Именно эта, вдруг ставшая неожиданно громкой и отчетливой, песнь цикад, да еще приглушенные
покровом ночи прочие звуки, пробудили Димитриоса Каструни ото сна в знакомой с детства спальне
ларнакского дома его отца. Но, в основном, он проснулся из-за цикад. Именно их пронзительный
стрекот, напоминающий шкворчание жира на огне, внезапно бросил его в пот, солеными каплями
выступивший на теле. Насекомые всегда так действовали на него... с некоторых пор. С тех пор, как он
стал свидетелем неких событий в Израиле. Он еще мог выносить насекомых по одному, но в больших
количествах - когда начинало казаться, что они объединены какой-то странной единой целью или
задачей - насекомые были для него невыносимы.
Стараясь больше не думать об этом, он быстро встал, оделся и на цыпочках спустился вниз.
Старик спал в своем кресле. Рядом с ним на столе - там где они оставили их накануне - стояли
стаканы. Отец с сыном разговаривали до тех пор, пока Костас не задремал от непривычно большого
количества выпитого бренди, и тогда Димитриос отправился наверх, улегся в постель и спал до тех пор,
пока его не разбудили цикады и ночная тишина. Теперь же ему нужно было кое-что сделать и, пока он
этого не сделает, покоя ему не будет. Он непременно должен выяснить, что из себя представляет этот
Хумени. Конечно, никакой связи тут быть не должно - конечно же нет! - но следовало все проверить.
И на это у него были более чем веские причины...
Долгие годы - с той кошмарной ночи в Хоразине - Каструни часто размышлял над тем, чему
ему довелось стать свидетелем в мертвом обреченном городе. Очень многое из увиденного тогда все
эти годы жило в его памяти, навсегда отпечатавшись в ней, однако разум его уже давным-давно
перестал верить в реальность тех событий. Пусть это была галлюцинация, кошмар, приступ безумия -
что угодно, или все вместе - но на самом деле ничего этого не было. Да и как такое могло быть? И
Гуигос, Джордж Гуигос - кем бы он ни был - сейчас все равно мертв. Или нет? Ну конечно же мертв:
ведь он и тогда был древним старцем. А сейчас наверняка превратился в кучку давно объеденных
могильными червями костей. Наверняка...
Но, несмотря ни на что, оставалась еще проблема содержимого седельных сумок Гуигоса: все эти
эзотерические книги, старые пергаменты, части каких-то полузабытых, давно развенчанных или
"запретных" писаний. О, да - за долгие годы скитаний Каструни весьма глубоко все это изучил.
Гуигос, несомненно, был дьяволистом и занимался всякой чертовщиной. Но вся его магия, пусть
даже и "черная", оставалась лишь магией: облеченными в тогу реальности фокусами. Насколько
понимал Каструни, все, что он ЯКОБЫ видел той ночью, было подстроено специально с целью
напугать его и заставить отказаться от второй половины обещанной Гуигосом платы. Возможно, и с
остальными двумя старик поступил примерно так же. Скорее всего, Ихья Хумнас и Якоб Мхирени были
подобным же образом напуганы и тоже не решились потребовать остатка платы. Несомненно, именно в
этом и было дело... а в чем же еще?
Порой, будучи не в силах признать невероятную правду или смириться с безвыходностью
ситуации, человеческий ум старается найти хоть какие-то объяснения вещам, в которые не может
поверить. Каструни тоже не был исключением из общего правила, но, при всем при том, был еще и
крайне любознателен. А за долгие годы изгнания он к тому же научился сочетать любознательность с
осторожностью.
Причем любознательность лисицы сочеталась в нем с соответствующей опасливостью. И сейчас,
сидя за рулем обшарпанной взятой напрокат машины, направляющейся из Ларнаки по прибрежной
дороге в направлении Дхекелии, он был лисицей...
Примерно на полпути между городком и гарнизоном за окном машины мелькнуло "Казино Янни"
- просторное железобетонное здание на полпути между дорогой и морем, где помещались бар и
таверна. Он помнил это место с детства и сейчас, увидев его, улыбнулся. "Тоже мне, казино! "
Единственной игрой, которую он там когда-либо видел, было трио "одноруких бандитов"! На
самом деле заведение не имело с казино ничего общего: хозяин сдавал помещение под свадьбы и другие
торжественные церемонии, под политические собрания, разные общественные и национальные
праздники и тому подобные мероприятия. Основными достоинствами "Янни" был большой открытый
зал, служивший заодно и рестораном, да открывавшийся из него вид на море.
Но улыбка тут же сползла с лица Каструни. Ведь именно сюда тот человек - точнее мальчишка
- которого он убил, должен был привести свою невесту.
С тех пор минуло двадцать лет и вот он, Димитриос Каструни, снова вернулся на остров, откуда
вынужден был когда-то бежать, спасая свою жизнь. Вернулся, чтобы повидаться с отцом, с сестрами,
чтобы снова увидеть места, где он рос как будто в каком-то совершенно другом веке. А вернувшись,
вдруг лицом к лицу столкнулся со зловещей неожиданностью - с человеком, утверждающим, что они
были знакомы в Израиле.
Яркие огни "Казино Янни" исчезли далеко позади. Мимо пронеслись одна или две
направляющиеся в Ларнаку машины. А в остальном дорога была практически пуста, что его вполне
устраивало. Еще миля и он на месте.
Хумени...
Джордж Хумени.
Этот незнакомец - человек, снявший виллу его отца - с ним ведь трое слуг, не так ли? Тот,
другой Джордж, для исполнения необходимой ему работы в свое время тоже нанял троих. А за эти
годы... разве у Каструни не возникало подозрений? Разве не казалось ему время от времени, что кто-то,
или ЧТО-ТО, следит за ним, следует за ним по пятам, дышит ему в затылок так, что он постоянно был
вынужден менять документы, заметать следы и переезжать с места на место?
Конечно, вполне возможно, у него развилась мания преследования - некий психоз страха. Он
имел основания предполагать, что у этого психоза - боязни быть выслеженным, пойманным и
преданным справедливому суду - есть название.
Это было не просто комплексом преследуемого, а в какой-то мере и чувством вины. Ведь как бы
то ни было, он действительно УБИЛ человека, но страшился ли он возмездия за содеянное или здесь
примешивалось что-то еще? Во всяком случае, ему казалось, что все крупные нацистские преступники
наверное испытывают такой же страх - до того самого дня, когда их НАКОНЕЦ обнаруживают.
Подобное же чувство испытывает и он сам. Может, все дело в этом.. ? Или с той ночи в развалинах
древнего Хоразина кто-то действительно идет по его следам?
А что если этот кто-то и Джордж Хумени - одно и то же лицо? И что если Хумени к тому же
является тем... одним словом, кое-кем?
- Не может быть! - громко выкрикнул Каструни. - Не может быть! - И снова где-то в
далеком уголке его сознания тихий внутренний голос с сомнением спросил:
- Или все-таки может?
В одном месте дорога немного удалялась от моря и там, посреди огороженной забором сада где
росли гранаты и оливы стояла вилла. От дороги к ней вела грунтовая дорожка, которая примерно через
сотню ярдов сменялась посыпанным гравием проездом, ведущим через сад прямо к входным дверям.
Вилла была довольно современной - или, во всяком случае, до сих пор довольно модной -
архитектуры: она представляла собой довольно невысокое и просторное бунгало, очень чистенькое и
привлекательное.
Заметив виллу с дороги, Каструни притормозил и, опустив стекло, принялся вглядываться в
темноту. Теперь машина едва ползла. Со стороны моря доносился низкий, едва слышный шорох, как
будто какой-то спящий великан, положив голову на мягкую подушку пляжа, тихо посапывал во сне.
Слышны были только цикады и шорох волн, больше ничего. А на вилле горел свет.
Тут Каструни заметил огоньки движущейся навстречу ему со стороны Дхекелии машины. Он
немного прибавил скорость и, когда другая машина проносилась мимо, отвернулся в сторону,
продолжая наблюдать за ней в зеркало заднего вида. Вскоре зажглись красные тормозные огни и
машина свернула на дорожку, ведущую к вилле. Он так и не разглядел сколько человек было во
встречной машине и справедливо предположил, что они тоже его вряд ли разглядели. Возможно, в ней
был один или несколько слуг Хумени.
Менее чем в сотне ярдов от того места, где он находился, почти у самой дороги раньше была
небольшая рощица средиземноморских сосен. И если только их не вырубили...
Роща оказалась на месте.
Каструни поставил машину под деревьями и по пляжу вернулся к вилле.
Он буквально наизусть знал каждый дюйм этой полоски берега и чуть ли не каждый
отполированный волнами камешек на нем казался ему родным. Здесь практически ничего не
изменилось. Но, когда он уже подходил к дому, с шоссе на подъездную дорожку свернула вторая
машина. Ему даже пришлось пригнуться, чтобы не попасть в яркий свет ее фар, прорезавший ночную
тьму над его головой. Может быть этот Хумени сегодня устраивает какую-то вечеринку или что-нибудь
в этом роде? Но если так, то дом подозрительно тих. Ничего, скоро он все узнает точно. И выяснит
наконец, что из себя представляет этот самый Хумени.
Вилла представляла собой достаточно уникальное для острова - по крайней мере для греческого
сектора - сооружение хотя бы благодаря своей крыше. Отец Димитриоса был родом с
Родоса и пожелал, чтобы в новом доме потолки и крыша были устроены так же как на его родном
острове. В то же время он понимал, что зимние дожди на побережье в районе Ларнаки - зачастую не
менее яростные чем муссонные ливни- требуют крыши куда прочнее крыш деревенских домов в его
краях.
Поэтому ее сделали двойной: над плоской типично родосской крышей из толстых шпунтованных
сосновых досок была сооружена вторая, чуть наклонная бетонная крыша на мощных балках. Сверху
бетон был залит битумом и засыпан белым гравием. Сосновые же доски внутренней крыши были
покрыты лаком и их поддерживали резные балки, столь любимые отцом с детства. Вилла прекрасно
выдерживала любую непогоду, в жару в ней всегда царила прохлада, а зимой было тепло. А между
бетонной и деревянной крышами имелось пространство, где вполне мог поместиться человек. По
крайней мере подросток. Насколько помнил Каструни, в детстве это пространство не казалось ему
слишком уж тесным, хотя сейчас он и стал гораздо более массивным. И конечно же, гораздо более
тяжелым...
У выходящей к морю ограды - из закрепленной на металлических столбах проволочной сетки, к
тому же служившей опорой для густых тянущихся до самого дома виноградных лоз - Каструни снял
пиджак, свернул его и положил в укромное место. На нем был черная рубашка, совершенно
сливавшаяся с темной массой виноградных листьев. Он ухватился за толстые, увешанные синеватыми
гроздьями почти спелых ягод плети и, подпрыгнув, приземлился по ту сторону забора.
Только оказавшись в саду он снова вспомнил о цикадах. Или, скорее, только там он заметил, что
они молчат: в саду было тихо, как в гробнице. Каструни даже передернуло. По крайней мере в
большинстве гробниц.
Он с усилием заставил себя вернуться мыслями к действительности: цикады были молчаливы как
ночь, их словно кто-то выключил, одним движением руки повернув универсальный выключатель. Даже
плеска моря не было слышно - шорох волн, набегающих на галечный пляж внезапно затих.
Каструни затаил дыхание и стал прислушиваться. Ему вдруг показалось, будто окружающая его
ночь тоже притаилась и чего-то ждет.
Это продолжалось буквально мгновение - он вдруг услышал, как к парадному входу виллы
подъезжает третья машина. Урчание ее двигателя словно распахнуло дверь тишины и позволило
стрекоту цикад и плеску волн снова появиться на пороге действительности. Каструни услышал как
выключили мотор, как открылись, а потом захлопнулись сначала одна, затем другая дверцы и страшно
обрадовался тому, что звуки наконец вернулись. Но, даже несмотря на это, он на всякий случай
покрутил в ушах мизинцами и потряс головой. Все равно море вроде бы звучало как-то не так, да и в
песне цикад теперь слышались какие-то новые застенчивые нотки.
Он быстро прокрался через сад и оказался у самой стены. В окнах на этой, выходящей к морю,
стороне дома света не было, но он все равно старался стоять так, чтобы его силуэт не был заметен на
фоне серебрящейся поверхности воды, в свете луны или звезд. Вверху он видел темный нависающий
над ним скат бетонной крыши, частично заслоняющей собой Млечный Путь, а совсем рядом -
неровный край стены из шлакоблоков, раньше обычно служивший ему лестницей, ведущей к
пространству между внутренней и наружной крышами. Он осторожно и бесшумно полез вверх. От
капризов непогоды узкий чердак был защищен тянущейся вдоль всего периметра здания своего рода
загородкой из лакированной фанеры, но Каструни знал и то, в каком месте один из кусков фанеры висел
на петлях с тем, чтобы его можно было приподнять, пролезть внутрь и обследовать внутреннюю крышу.
Взобравшись по стене, он, держась одной рукой за крышу, другой начал наощупь искать дверцу.
Наконец, найдя то, что искал, он открыл ее, услышав как пугающе заскрипели много лет не
смазываемые петли, и протиснулся внутрь. Прикрыв за собой дверцу, он понял, что очутился в
практически полной темноте.
Пространство между крышами было таким тесным, что Каструни едва мог передвигаться ползком,
да и то спиной терся о бетонную поверхность внешней крыши. К лицу то и дело липла паутина, а пыль
вызывала непреодолимое желание чихнуть. Оказавшись в пространстве между крышами, он несколько
мгновений полежал неподвижно, стараясь понять, не привлек ли чьего-либо внимания скрип петель, а
заодно и раздумывая, что делать дальше.
Оказалось, что темнота не такая уж полная. Через щели между неплотно пригнанными листами
фанеры внутрь просачивался свет звезд, а далеко впереди через оставшиеся от выпавших сучков
отверстия в досках снизу из комнат пробивался свет. Он отлично знал эти дырочки: ведь это он сам,
когда дом был еще новеньким с иголочки, проковырял их, выдавив пальцами сучки! Впрочем, он так и
расчитывал, что их никто не станет заделывать, поскольку сейчас через низ он мог подглядывать за
Хумени.
Снизу, из передней части дома, до Каструни доносились негромкие голоса. Правда слов он
разобрать не мог. Тогда он стал на четвереньках пробираться к виднеющимся вдалеке лучикам света -
и тут же в полумраке за что-то зацепился. Его правый локоть задел какой-то невидимый предмет и тот с
шумом покатился по доскам. Каструни тут же замер, затаил дыхание, больше всего на свете желая,
чтобы и его сердце перестало так дико биться, и стал прислушиваться...
Голоса затихли. Он ничего не слышал и все же у него было чувство, что там, внизу, какая-то
большая собака вдруг настороженно подняла уши. А в следующий момент послышался чей-то голос:
- Где-то снаружи, что ли? Может, за домом? Проверьте. Свидетели мне не нужны!
Этот голос: не было ли в нем чего-то знакомого Каструни? Он был низким, невнятным и в то же
время вязко-текучим как патока. Судя по выговору, это не был ни голос грека, ни армянина, а скорее
голос какого-то иракца. Ноздри Каструни тут же непроизвольно начали раздуваться, а сам он
похолодел, почувствовав, что обладатель голоса ему знаком.
Димитриос лежал совершенно неподвижно, прислушиваясь к крадущимся торопливым шагам и
щелканью выключателей, заливших помещения под ним ослепительным светом. Сначала он заметил
лучики света, пробивающиеся сквозь неплотно пригнанные сосновые доски, затем - более тонкие
лучики, пробившиеся сквозь окружающую его тьму сквозь отверстия от гвоздей и другие мелкие
дырочки. Затем он услышал как распахнулась входная дверь и мгновение спустя приглушенные голоса
послышались уже в саду - там, где каких-нибудь несколько минут назад прятался Каструни.
Он внимательно слушал:
- Может сходить на пляж? (По голосу вроде бы американец.)
- Какого черта! При таких ярких звездах там светло как днем. Будь на пляже хоть котенок, мы и
то сразу заметили бы его прямо отсюда. А если там кто-нибудь и был, так давно уже смылся. Да и
следов скорее всего не осталось: пляж-то галечный. (Это, скорее всего, тоже американец, но, в то время
как первый говорил с опаской, этот второй голос казался немного насмешливым. Этаким голосом
человека, полностью уверенного в себе.)
- А может проверить ту рощицу между дорогой и пляжем? - снова послышался опасливый
голос. Каструни скрипнул зубами: именно там он оставил машину.
- Проверяй, коли не лень, - презрительно фыркнул второй. - По-моему, напрасно ты
дергаешься. Давай лучше так: ты обойдешь дом с этой стороны, а я- с той. Встречаемся у главного
входа. Если в саду никого не окажется - ну и ладно. Лично я никуда идти не собираюсь. Мне гораздо
больше хочется узнать, что наш Джорджи собирается делать с этими бабами!
Первый голос предостерегающе заметил:
- Ишь ты какой! Ну, попробуй, только смотри - услышит он что ты тут болтаешь - яйца тебе
оторвет!
- Кое-кто уже пробовал, - проворчал второй.
- Парень, вместо которого тебя взяли, любил повторять то же самое. А ведь так до сих пор и не
известно, куда он делся...
В ночи снова послышались негромкие шаги - эти двое явно обходили дом с разных сторон.
Каструни по-прежнему лежал неподвижно, надеясь лишь что ногу внезапно не сведет судорога и
удивляясь на что это такое он наткнулся в темноте. Когда до него снова донеслись голоса -
маслянистый иракский и еще один - отточенный английский - он протянул руку и стал шарить
вокруг, пытаясь нащупать штуку, которую задел в темноте. И стоило только его пальцам коснуться
непонятного предмета, как он тут же понял, что это. Покрытый пластиком стальной корпус,
пистолетная ручка, предохранитель. Длинный тяжелый гарпун, до сих пор закрепленный над стволом:
это было его старое ружье для подводной охоты!
Он ощупал натяжные резинки и понял, что они почти полностью сгнили. Но ведь вместе с ружьем
он хранил и жестянку с откидной крышкой! В памяти Каструни тут же всплыли картины
двадцатилетней давности. В этой жестянке он всегда хранил кое-какой инструмент и разные запчасти:
резинки, наконечники-трезубцы для гарпунов, немного талька и маленькую бутылочку с маслом.
Запасные резинки... "Интересно, - подумал Каструни, - сохранились они, или нет? " Он
дождался пока те двое не встретились у входной двери, не вошли в дом и их голоса не присоединились
к негромкому разговору других двоих, потом нащупал коробочку, открыл ее и вытащил запасные
резинки. Они до сих пор были как новенькие! Все еще пытаясь разобрать о чем говорят внизу - если
...Закладка в соц.сетях
