Жанр: Триллер
До белого каления (кризи 1)
...илограмма
пластиковой взрывчатки.
Сатта был поражен. Откинувшись на спинку стула, он с искренним восхищением
произнес:
- Никогда, повторяю - никогда в жизни я не пробовал лучшего жаркого.
Гвидо равнодушно пожал плечами.
- Мы здесь в Неаполе не все крестьяне.
- Это вполне очевидно, - согласился Сатта, вытирая губы салфеткой. - Для бывшего
преступника, бывшего заключенного, отставного легионера и отошедшего от дел наемника, я
бы сказал, вы обладаете поистине экзотическими талантами и дарованиями. Кстати говоря,
вы в триктрак не играете?
Гвидо этот вопрос слегка озадачил.
- Вообще-то играю, только не понимаю, какое отношение это имеет к вашему визиту?
Сатта усмехнулся.
- Это просто замечательно. Значит, мое пребывание здесь будет еще более приятным.
- Я сказал вам уже, - хмуро проговорил Гвидо, - пансион сейчас закрыт. Вам лучше
было бы остановиться в гостинице.
Сатта налил себе еще немного холодной "лакрима Кристи" и, смакуя, выпил. Когда он
заговорил снова, в его словах не было и намека на вальяжность.
- Вы, как никто другой, понимаете всю сложность ситуации. Теперь Кантарелла знает,
кто нагоняет страх на всю его организацию. Его источники информации не хуже моих, а кое
в чем, может быть, даже лучше. Очень скоро мафия проследит связь Кризи с вами. Как
только это произойдет, сюда завалятся ребятишки с покатыми плечами и узкими лбами,
которым очень захочется с вами потолковать по душам. Вы сами прекрасно понимаете, что
они будут гораздо менее вежливы, чем я.
Гвидо снова пожал плечами.
- Я сумею за себя постоять.
Однако на этот раз он отнесся к словам Сатты с большим вниманием. Только час назад
ему из Милана позвонил Элио и сказал, что двое хорошо одетых, но явно подозрительных
мужчин заходили в его контору и наводили справки о том, кто рекомендовал Кризи в
охранное агентство. Действуя в полном соответствии с инструкциями, полученными от
брата, Элио просто ответил им, что выполнял просьбу Гвидо. Ясно, что очень скоро в
пансион наведаются местные бандиты. Однако, зная, что здесь находится полковник
карабинеров, они, конечно, будут держаться подальше, откладывая свой визит до его
отъезда.
- Хорошо, - лаконично ответил Гвидо, - я приготовлю для вас комнату. Только не
рассчитывайте, что завтрак я буду носить вам в постель.
Сатта протестующе замахал руками.
- Не беспокойтесь, никаких хлопот я вам не причиню. И поверьте мне на слово, так
будет лучше - нам с вами многое надо обсудить.
Сатта приехал вечером, весь день проведя за рулем - путь от Милана до Неаполя был не
близким. Тем не менее он предпочел вести машину сам: в дороге было время подумать, еще
раз осмыслить события последней недели, свыкнуться с мыслью о том, что один человек без
чьей бы то ни было посторонней помощи смог расправиться с одним из самых
могущественных бандитов страны.
Потом он вернулся к странному разговору с четой Балетто в их доме на берегу озера.
Сам Балетто, человек светский, всегда умевший держать себя в руках, был пепельно
бледен, его в прямом смысле слова трясло, как в лихорадке. Его жена была
пренебрежительно надменна, холодна, как лед, и необычайно красива. Сатта помнил, какой
она была раньше. Теперь Рика стала еще привлекательнее - ее женственное очарование
совершенно неотразимо, возможно, так на ней сказались потрясения и переживания
последних месяцев.
Этторе сначала отказывался говорить - с минуты на минуту должен был приехать его
адвокат. Но узнав о внезапной гибели Мансутти, он сломался и в отчаянии обратился к
Сатте - как к священнику, к отцу, к единственному защитнику.
Этторе стал бессвязно рассказывать о том, что произошло, путая слова, перескакивая с
пятого на десятое, умоляя Сатту понять его и войти в его положение. Полковник почти не
прерывал его беспорядочный лепет, лишь изредка уточняя какие-то моменты, которые были
совершенно непонятны. При этом он старался изобразить на лице симпатию и сострадание.
Беллу записывал эти отрывочные сведения в блокнот, а Рика сидела, излучая холод, не
сводя взгляда с мужа. Она смотрела на него уже не столько с ненавистью, сколько с
непередаваемым отвращением.
Особенно Сатту поразило то обстоятельство, что теперь Кризи начал охоту на Конти и
Кантареллу. Он полагал, что после расправы над Фосселлой телохранитель удовлетворил
свое стремление к мести и теперь попытается как можно скорее пересечь границу Италии и
затаиться в какой-нибудь далекой стране.
Полковник оставил у Балетто Беллу, чтобы тот официально завел дело и приступил к
формальному расследованию преступления, а сам отправился домой - ему надо было о
многом подумать в спокойной обстановке.
Ситуация представлялась ему в высшей степени двойственной. С одной стороны,
действия Кризи наносили удар в самое сердце мафии, задевая ее гордость. Подумать
только - все это сделал лишь один человек! Если, паче чаяния, ему удастся выследить и
прикончить еще и Конти, этот удар станет для мафии катастрофическим. А если случится
невероятное и он убьет Кантареллу, эта рана сможет стать для организованной преступности
просто смертельной.
Союз между Кантареллой и Конти был краеугольным камнем всей этой системы. Теперь
мог воцариться хаос, в котором он, Сатта, сможет выступить против любого из оставшихся в
живых боссов, и вся организация будет отброшена назад лет на десять, а то и больше. Однако
он не тешил себя иллюзиями. Его служба в полиции могла способствовать лишь
сдерживанию роста организованной преступности. Навсегда покончить с этим монстром не
было никакой возможности, оставалось рассчитывать лишь на то, чтобы на какое-то время
затормозить его развитие. Но какая теперь для этого представилась блестящая возможность!
С другой стороны, его работа заключалась в том, чтобы ловить убийц, вне зависимости
от того, кого и почему они убивали. Хотя сказать, что Сатту мучили угрызения совести, было
нельзя - полковник гордился тем, что совесть его была накрепко заперта в прочной
шкатулочке. В один прекрасный день он, может быть, достанет эту шкатулочку из укромного
местечка, отопрет ее и очень удивится тому, что в ней обнаружит.
Сатта, скорее, переживал нечто похожее на ревность - этот телохранитель посягнул на
его права. По глубокому убеждению полковника, закон можно и нужно обходить. Однако
неписаное право нарушать закон могли иметь лишь избранные. Именно поэтому история с
Кризи вызывала в нем двойственные чувства, открывая удивительные возможности для
деятельности Сатты, он в то же время присваивал себе те полномочия, которыми, по
мнению полковника, мог обладать лишь он сам. Тем самым Кризи как бы покушался на
права, принадлежавшие лишь избранным, к числу которых Сатта, естественно, в первую
очередь относил себя самого.
До поздней ночи полковник напряженно размышлял над парадоксальностью
сложившегося положения, взвешивал все "за" и "против", пока в конце концов не нашел
достойный компромисс. Рано утром он доложил обо всем генералу - своему
непосредственному начальнику. Генерал одобрил мнение полковника - он вообще ему
доверял - и передал своему подчиненному полный контроль за ведением этого дела. С
представителями прессы было решено не делиться никакой информацией - через пару дней
репортеры сами все разнюхают.
Когда картина немного прояснилась, Беллу было поручено остаться в Милане, чтобы
завершить все необходимые формальности по делу Балетто, а потом отправиться в Рим,
поближе к Конти. Сам Сатта выехал на машине в Неаполь.
Он считал, что Гвидо как ближайший друг Кризи, который не мог ему не помогать, был
своего рода ключом. Спецслужбам уже было отдано распоряжение прослушивать все
телефонные разговоры в пансионе "Сплендид" и перлюстрировать почту Гвидо. Сатта хотел
как можно больше узнать о Кризи - его характере, взглядах на жизнь.
В тот же день, когда Сатта ехал в Неаполь, офицер, работавший в канцелярии
управления карабинеров в Милане, сделал копию документа, предназначенного
исключительно для служебного пользования. Он сделал ее, самым внимательным образом
изучив документ. Вечером того дня этот офицер ужинал в ресторане с одним из своих
приятелей. После ужина уровень материального благосостояния карабинера существенно
возрос. Как раз в тот момент, когда Сатта лакомился жарким в пансионе Гвидо, Конти
говорил из Рима по телефону с Абратой, который теперь остался единственным и
бесспорным боссом мафии во всем Милане.
Информация Абраты была полной, он знал все о прошлом Кризи. В голосе миланского
капо звучало беспокойство, хотя сам он и не был в списке смертников.
Конти дал ему исчерпывающие инструкции, повесил трубку и несколько минут просидел
в глубокой задумчивости. Потом набрал почти никому не известный номер персонального
телефона Кантареллы в Палермо и какое-то время беседовал с боссом. Разговор шел не
столько об опознанном убийце, сколько о том весьма странном факте, что полиция и
карабинеры практически ничего не делают, чтобы как можно скорее с ним разделаться. Как
сообщил Абрата, по этому поводу даже общей тревоги объявлено не было.
Все нити следствия по этому делу были в руках полковника Сатты, выехавшего в то утро
из Милана в неизвестном направлении.
После разговора с Кантареллой Конти погрузился в еще более глубокую задумчивость,
потому что в голосе босса явно звучал страх. Вместо того чтобы дать четкие и однозначные
инструкции, арбитр говорил как-то неуверенно, даже спрашивал мнение Конти о том, как
им следовало поступить.
Как это ни было смешно, ему самому пришлось успокаивать Кантареллу. Он заверил
босса в том, что, даже если полиция не пошевелит пальцем, Кризи в самом скором времени
все равно будет ликвидирован. Теперь, когда личность его установлена, он попадется в
ближайшие часы. Соответствующие указания уже разосланы по всем звеньям организации.
И тем не менее реакция Кантареллы на это сообщение оставалась для Конти совершенно
непонятной. Конечно, убийца с таким прошлым, к тому же имевший достаточно веские
основания для того, чтобы им мстить, был серьезной угрозой. Однако если раньше он имел
неоспоримые преимущества, поскольку его личность оставалась неизвестной, теперь он их
лишился и стал гораздо уязвимее. Поэтому очень скоро этот смельчак поплатится жизнью за
свое безрассудство.
Почему же все-таки Кантарелла был в таком гнетущем состоянии духа? Конти пришел к
выводу, что такая реакция была типичной для политика. Сам он, в отличие от босса из
Палермо, достиг своего нынешнего положения лишь за счет насилия. Ему часто доводилось
видеть смерть.
Кантарелла же поднимался к тем высотам, которых достиг, с помощью дипломатии. Он
нередко отдавал приказы о принятии насильственных мер, однако сам никогда не
участвовал в их исполнении. Конти прошел большой боевой путь от солдата до генерала.
Кантарелла же всегда оставался политиком. Кроме того, ему никогда не угрожала
непосредственная физическая опасность. Это обстоятельство тоже объясняло то смятенное
состояние духа, в котором теперь пребывал босс.
Прежде чем отправиться в постель, Конти велел своим людям усилить его охрану. Ему
принадлежало одиннадцатиэтажное здание, последний этаж которого занимала его
просторная квартира. От подземного гаража до крыши в дом или из дома и мышь не должна
прошмыгнуть. То же самое касается здания, в котором располагается его контора. Оно,
кстати, тоже ему принадлежало.
Проблема передвижения между двумя зданиями его не волновала. Несколько лет назад
он сделал одолжение одному своему соотечественнику из Нью-Йорка. Тот в благодарность
подарил ему "кадиллак". Автомобиль был не серийный, а сделанный на заказ - с корпусом
из бронированной стали и пуленепробиваемыми толстыми стеклами. Конти очень гордился
своей машиной. За то время, что она у него была, произошло два покушения на его жизнь,
первый раз в него стреляли из крупнокалиберного пистолета, второй - из автомата. В обоих
случаях его даже не поцарапало. Тем не менее он распорядился, чтобы до специального
указания его "кадиллак" во всех поездках сопровождала машина с телохранителями. А еще
он решил какое-то время питаться только дома. Конти знал, что чаще всего боссы мафии
умирают в ресторанах, причем совсем не от пищевых отравлений.
Кантарелла и в самом деле был напуган. Чувство это было для него новым. Мысль о том,
что он стал мишенью для профессионального убийцы высшей квалификации, просто
сводила его с ума. Он уже прошел через те стадии, когда им поочередно владели гнев и
возмущение, однако страх не покидал его ни на минуту.
Конти пытался успокоить его по телефону, говорил, что ликвидация убийцы - дело
нескольких часов. Тем не менее Кантареллу, сидевшего за письменным столом в своем
кабинете, не покидали тяжелые чувства. Он перекрестился, положил перед собой блокнот и
задумался, как усовершенствовать систему безопасности виллы Колаччи. Ей предстояло
превратиться в неприступную крепость.
Он еще не успел набросать мысли на бумагу, как зазвонил телефон. Босс из Неаполя
докладывал ему, что допросить владельца пансиона "Сплендид" абсолютно невозможно.
Оказалось, что он там не один, а с этим треклятым полковником Саттой из карабинеров.
Кантарелла совсем упал духом.
Гвидо выкинул двойную четверку, убрал три остававшиеся фишки с поля и взглянул на
кубики. Потом взял ручку, быстро подсчитал результат и объявил полковнику:
- С тебя восемьдесят пять тысяч лир.
Сатта улыбнулся. Этот проигрыш был не самым крупным.
- Надо мне было тебя послушаться и остановиться в гостинице.
Шел третий день его пребывания в пансионе. Питался он прекрасно и даже как-то
помогал Гвидо на кухне. Завсегдатаи, обедавшие в пансионе, и представить себе не могли,
что ели салат, который приготовил сам полковник карабинеров.
Если не считать трехсот тысяч лир, проигранных в триктрак, жизнь в пансионе была
Сатте по душе. Даже финансовые потери в определенном смысле компенсировались
удовольствием, которое ему доставляла игра со специалистом такого класса.
Однако дело было не только в уважении к мастерству Гвидо - с каждым днем между
двумя мужчинами устанавливались все более дружеские отношения. Отчасти это
определялось тем взаимным притяжением, которое часто возникает между очень
непохожими людьми. Во многом, по крайней мере на первый взгляд, они казались прямыми
противоположностями: молчаливый и коренастый Гвидо с перебитым носом и Сатта -
высокий, элегантный, разговорчивый, лощеный. Тем не менее у полковника было много
оснований восхищаться неаполитанцем. Когда он изредка расслаблялся и начинал говорить,
оказывалось, что он глубоко понимает не только общество, в котором живет, но и процессы,
происходящие в мире. Сатта очень ценил в нем тонкое чувство юмора. Он, естественно,
многое знал о прошлом Гвидо. Однажды полковник спросил Гвидо, не тяготится ли он
немного своим нынешним положением, не считает ли его слишком уж заурядным.
Гвидо улыбнулся и ответил, что, когда ему хочется острых ощущений, он возвращается в
свое прошлое и находит там все, чего ему недостает. Нет, будничные дела он не считает
скучными, наоборот, управлять пансионом доставляет ему радость. Он прекрасно знает
проблемы своих постоянных клиентов, радуется с ними или горюет, когда есть повод. По
вечерам в субботу ему нравится смотреть футбольные матчи. Изредка, бывая в городе, он
находит себе на часок-другой случайную подружку. В общем, на жизнь ему грех жаловаться,
потому что иногда она балует его такими удовольствиями, как, например, выигрыш в
триктрак у высокообразованных полковников карабинеров.
Сатта, со своей стороны, поначалу немало озадачил Гвидо. Поначалу он смотрел на
полковника как на случайно попавшего в полицию светского щеголя, который добился там
высот благодаря семейным связям. Однако очень скоро под оболочкой циника он разглядел
преданного своему делу честного человека. Во второй вечер пребывания Сатты в пансионе к
ним зашел его брат, и после ужина они втроем допоздна засиделись на террасе, выпивая под
дружескую беседу.
Братья были искренне привязаны друг к другу. Они впустили Гвидо в атмосферу
семейных отношений так естественно и непринужденно, что он тут же ощутил и дружеское
взаимопонимание, которое раньше находил только в компании Кризи.
О Кризи они говорили очень часто. Хоть Сатта и был уверен, что Гвидо имеет
возможность связаться с Кризи, он на него не давил. Несколько раз в день полковник звонил
в Рим и говорил с Беллу, который каждый раз докладывал, что ни прослушивание
телефонных разговоров, ни просмотр почты ничего нового пока не дали.
- По телефону только мы с тобой разговариваем, - как-то раз заметил Беллу. - Зато
какие это содержательные беседы!
Сатта настроился на долгое ожидание. Хотя к этому времени газетчики уже были очень
близки к раскрытию подоплеки серии убийств, о Кризи пока нигде не упоминали. В
основном на все лады обсасывались подробности скандальной истории похищения Пинты
Балетто, устроенного ее же отцом, крупным промышленником, при поддержке известного
адвоката, разорванного взрывом на куски, а также о зверских убийствах нескольких
мафиози. Скоро какой-нибудь журналист должен был увязать одно с другим, и Сатта
пытался себе представить реакцию общественного мнения на эту из ряда вон выходящую
историю.
Сатта часто думал о Кризи. Со слов Гвидо он уже составил психологический портрет его
друга. Он прекрасно понимал, какие чувства двигали им, ощущал глубокую симпатию к
человеку, в одиночку вступившему в борьбу со страшной силой ради восстановления
попранной справедливости и свершения возмездия.
Гвидо много говорил о прошлом, но никогда - о настоящем. В последний раз он видел
Кризи, когда тот лежал в больнице. Сатта, как и раньше, не давил на Гвидо. Он ждал. Все
тузы были у него на руках. Пусть беспокоятся Конти и Кантарелла.
Однако с Гвидо они играли не в карты, а в триктрак, и полковник постоянно
проигрывал.
- Все, - сказал он как-то раз, когда Гвидо разложил доску и расставлял фишки, - я
завязал. Я ведь в конце концов просто служащий и не могу каждый день проигрывать свою
недельную зарплату.
Они сидели на террасе, вечернее солнце медленно опускалось в море, уходя за линию
горизонта. Скоро Гвидо надо будет готовить ужин, но пока еще оставалось немного времени,
они молча наблюдали за тем, как постепенно меняется цвет воды. Уже смеркалось, когда
резко зазвонил телефон. Из Милана снова просили полковника Сатту.
Гвидо отправился на кухню резать овощи. После продолжительной беседы к нему
пришел его непрошеный постоялец.
- Балетто покончил с собой, - сказал он.
- Ты уверен, что это было самоубийство? - спросил Гвидо.
Сатта кивнул.
- Сомнений никаких нет. Прежде чем отважиться, он полчаса сидел на подоконнике в
своем кабинете на девятом этаже. - Он сделал руками выразительный жест. - Балетто
никогда не был решительным человеком.
Гвидо продолжал свое занятие, Сатта стал ему помогать. Потом он спросил:
- Ты знаешь его жену?
- Видел однажды, - ответил Гвидо. - Встреча была не из приятных.
Когда он рассказал об обстоятельствах их встречи, Сатта печально кивнул.
- Ты выбрал не лучшее время для знакомства. Но я уверен, что теперь ее мнение
изменилось, да и сама она тоже.
Какое-то время они работали молча, потом Сатта произнес:
- Пока Балетто сидел на подоконнике и решал, быть или не быть, ей позвонили из
полиции и попросили приехать, чтобы отговорить его от этого шага. Знаешь, что она ему
сказала, когда приехала?
- Что?
- Ничего, совсем ничего - она только рассмеялась. Странная женщина, и очень
красивая...
Гвидо озадаченно посмотрел на него, хотел было что-то сказать, но лишь пожал
плечами.
Глава 19
Во всех европейских столицах есть австралийские посольства. На боковых улочках,
расположенных неподалеку от них, долгими летними днями стоят автомобили,
оборудованные специальными прицепами, в которых помещается что-то вроде жилых
комнат. Все эти машины - побольше и поменьше - выставлены на продажу. Хотя почему
они стоят именно у австралийских посольств - не знает никто.
Рим не был исключением. Однако лето уже кончалось, поэтому около посольства стояла
только одна большая грузовая машина - "мёбекс" на шасси "бедфорд".
Уолли Уайтмен и его подружка Пэдди Коллинз сидели на высоком бордюре тротуара и
безнадежно ждали серьезного клиента.
Уолли было около тридцати, роста он был невысокого, но обращал на себя внимание
густыми и длинными волосами. Сквозь немыслимую шевелюру на мир смотрели умные
живые глаза. Одет он был в джинсовый комбинезон, который вполне мог получить первый
приз на конкурсе самых старых и поношенных джинсовых комбинезонов, если бы, конечно,
кому-нибудь пришло в голову провести такое состязание.
Пэдди уже разменяла четвертый десяток. Она была очень крупной, не то чтобы толстой,
нет, просто все части ее тела были слишком большими - от пальцев на ногах до носа.
Сказать, что она начисто лишена привлекательности, было бы несправедливо, однако ее
габариты находились в вопиющем противоречии с общепринятыми представлениями о
женской красоте. Крестьянское платье сидело на ней в высшей степени нелепо.
Оба они были уроженцами Австралии. История их пребывания в Европе была и типична,
и необычна. Они, как и многие другие, путешествовали по Европе ради расширения своего
кругозора, а необычность состояла в том, что они встретили друг друга. Уолли, вечный
студент, еще давно нашедший временную работу в вечерней школе в Турине, где преподавал
итальянцам английский язык, познакомился с Пэдди, которая двенадцать лет работала
исполнительным секретарем в Брисбене. В один прекрасный день она послала свою работу к
чертовой матери и решила покорить Европу.
Закончила она свои путешествия тоже в Турине, где тоже преподавала английский язык.
В результате несколько поколений туринских итальянцев говорили по-английски с сильным
австралийским выговором. Вместо того чтобы покорить Европу, Пэдди покорила Уолли.
Хотя, если уж говорить начистоту, это она влюбилась в него, пораженная тем, с каким
наплевательством смотрит Уолли на общепринятые стандарты женской красоты. Величина
Пэдди совсем его не смущала. Ему нравился ход ее мысли, тонкое чувство юмора, некоторая
грубоватость манер, стремление господствовать днем и полная покорность ночью. В
постели господином был он; за ее пределами всем занималась она, заботясь о его удобствах.
Союз этот, совсем нетипичный для австралийцев, оказался на удивление прочным и
удачным.
Они провели вместе зиму, а к началу лета скопили денег и купили "мёбекс", чтобы
добраться как можно дальше на восток, по крайней мере до Бомбея. Потом они собирались
морем доплыть до Перта, а дальше самим проехать через Северный Квинсленд. Там
правительство бесплатно раздавало землю и предоставляло льготные кредиты всем
желающим осваивать невозделанные земли и засаживать их деревьями. Правительству
почему-то нужны были эти деревья, и Уолли резонно рассудил, что деревья растут долго,
поэтому, пока они вырастут, они с Пэдди заодно вырастят и своих детей, а получив
субсидии, которые за это полагались от правительства, внесут тем самым свой вклад в
проблему платежного баланса страны.
Но, к сожалению, этот прекрасный план остался неосуществленным. В связи с
событиями в Иране о далеком путешествии на восток можно было забыть. К тому же Пэдди
заболела желтухой, пришлось оплачивать больничные счета, и, в конце концов, им не
осталось ничего другого, как продать "мёбекс" и возвращаться на родину самым дешевым
способом. Именно поэтому они сидели на бордюре тротуара и ждали покупателя.
Они так сидели и ждали вот уже третий день, но единственным человеком, которого
заинтересовало их предложение, оказался турок, у которого денег не было, зато был
прекрасный план наладить нелегальную перевозку пакистанских эмигрантов в Англию. Они
уже ни на что не надеялись, поэтому даже не посмотрели в сторону крупного мужчины со
шрамами на лице, который не спеша подошел к их дому на колесах и внимательно стал
осматривать его со всех сторон.
- Вы его продаете? - спросил он по-итальянски.
Уолли покачал головой и на том же языке ответил:
- Нет, мы его здесь исключительно для красоты поставили.
Пэдди встала, отряхивая сзади пыль с мощных бедер.
- Вас действительно интересует наша машина?
Человек обернулся и кивнул. На Уолли он больше не обращал внимания.
- Я могу посмотреть двигатель?
Уолли пошел за ними. Пэдди стала расписывать незнакомцу достоинства автомобиля,
потом предложила зайти внутрь выпить холодного пива.
"Мёбекс" был почти новым, он проехал меньше десяти тысяч километров, и Пэдди
отчаянно боролась за хорошую цену. Уолли помалкивал, потягивая пиво и восхищаясь ее
настойчивостью.
В конце концов они сговорились на десяти миллионах лир, и мужчина спросил:
- Документы купли-продажи у вас готовы?
Пэдди кивнула.
- Осталось только вписать ваше имя и дату сделки, зарегистрировать это в полиции и
поставить на бумаги печать.
Они вписали в документ имя покупателя, который назвался французским гражданином
Патрисом Дювалье.
- Нашу сделку я бы хотел оформить через три дня, - сказал мужчина, проверив
правильность заполнения документа и положив его на небольшой откидной столик.
Пэдди насторожилась.
- Вы оставите нам залог?
Незнакомец не стал отвечать на вопрос. Вместо этого, чем он потряс обоих, сунул руку
во внутренний карман пиджака и вынул толстую пачку банкнот достоинством в сто тысяч
лир. Отсчитав сто банковских билетов, мужчина положил их на стол.
- Но сделку мы зарегистрируем через три дня, - сказал этот странный человек.
Тут впервые в разговор вступил Уолли:
- Что-то, мужик, больно уж ты доверчивый! А если мы возьмем и свалим с твоими
деньгами?
Кризи мягко сказал:
- Я бы себя доверчивым никак не назвал.
Уолли взглянул в щелочки его глаз, прикрытых тяжелыми веками. Потом, чтобы
разрядить неловкость, он вынул из холодильника еще три бутылочки пива. Напряжение
рассеялось, и Пэдди спросила:
- Вы хотите взять машину п
...Закладка в соц.сетях
