Жанр: Триллер
Иначе не выжить
... со своим помощником. А Пит, похоже, все это время играл в свою игру. Теперь же,
став боссом, он начал играть открыто. Так-то бывает, Федя. Я сам угодил к нему на крючок.
И надо считать за благо, что мы с тобой сидим сейчас на этой кухне целые и невредимые, а
Пит ничего не знает о похищенных изумрудах, и мы можем спокойно их поискать.
Не в курсе, куда она их спрятала?
Федор помотал головой. Он уже пришел в себя и внимательно слушал начальника.
- Вставай. Хватит прохлаждаться! - подхватил его под локти Балуев и помог принять
вертикальное положение.
- Вы сможете ей помочь? - пробормотал Федор.
- Ну-ну, приятель, - похлопал Геннадий парня по плечу, - приходи в себя. Уже пора. О
ней потом поговорим.
Они принялись за работу: Балуев - с азартом, Федор - по инерции. Обыск двух первых
комнат не дал результата. Комнаты были большие, загроможденные мебелью.
- Черт! Так и до вечера можно провозиться!
- Я пойду в детскую, - сообщил Федор, хотя знал наверняка, что там ничего нет.
Просто комната стала ему родной, и он хотел с ней попрощаться.
Здесь еще пахло духами Алисы, ненавистным арбузом, запах которого он теперь
вдыхал с наслаждением. Настольная лампа с осиротевшим цоколем будто кричала о том
времени, когда под ее желтоватым светом маленькая девочка выводила в тетрадках
каракули. Он представил, как она усердствует за письменным столом, кряхтит, выполняя
домашнее задание. Потом бежит в кабинет отца или на кухню к матери, чтобы те проверили,
нашли ошибки...
- Ну, что там у тебя? - крикнул из соседней комнаты Балуев.
- Ничего! - Для отвода глаз дернул на себя нижнюю дверцу серванта и в тот же миг
захлопнул ее. Только ахнул и приложил ко лбу похолодевшую ладонь. В серванте была
спрятана та самая кукла с раздробленной головой. Словно маленький трупик, чудом не
истлевший, она лежала на полке.
Озарение пришло сразу, осветило яркой вспышкой, как в заплесневелой каморке у
старого фотографа.
- Я знаю, где они! - закричал Федор и кинулся к туалету.
Балуев не заставил себя ждать и последовал за ним.
- Ты уверен? - сомневался он.
Здесь был только маленький навесной шкафчик для туалетных принадлежностей,
больше ничего. Федор с быстротой и деловитостью хозяина откинул дверцы шкафчика и
принялся шарить на полках, передвигая с места на место моющие средства и освежители
воздуха. С первого взгляда было ясно, что изумрудов здесь нет, зато обнаружилось кое-что
другое.
- Странное место для хранения видеокассет! - удивился Геннадий Сергеевич.
- Ее надо взять с собой. Она может оказаться не менее ценной, чем изумруды!
Балуев не придал этому значения, но предмет, который выпал из шкафчика, когда
возбужденный Федор доставал оттуда кассету, крайне заинтересовал его. Он нагнулся и
поднял с пола крестовидную отвертку.
- И для отверток здесь не лучшее место! - Внимательно осмотрев помещение, Балуев
заметил, что вентиляционная решетка привинчена шурупами с крестообразными
головками. - Погоди-ка! - Он встал на унитаз. Сделал несколько вращений отверткой. - Ее
недавно снимали. Легко идет.
Решетка повисла на нижнем шурупе. Балуев сунул руку в образовавшийся тайник и
радостно подмигнул сообщнику.
- Есть!..
Во дворе их встретило безбожно палящее солнце.
- Ты на свободе! - объявил ни с того ни с сего Геннадий.
Федор промолчал. Он почему-то чувствовал себя убийцей и грабителем одновременно.
В кустах напротив подъезда, ни жива ни мертва, лежала старая пуделиха.
Положив морду на вытянутые передние лапы, она, казалось, не дышала.
- Бимка! - позвал Федор. Собака подняла голову. - Бимка, иди ко мне!
Она встала, отряхнула свои седые кудряшки, посмотрела на людей с обидой и
недоверием и, взяв в зубы продавленный футбольный мяч, тот самый, которым Федор
запустил в спящую сороку, пошла медленно, с одышкой, но своей дорогой.
- Где он сейчас? - поинтересовался Мишкольц.
- Спит в моем кабинете. Ниночка дала ему снотворное.
- Когда проснется, надо будет хорошенько продумать его поездку к Поликарпу.
Гробовщик может опять выкинуть какой-нибудь номер. С него станется.
Как он мне надоел! Никаких больше дел с Карпиди! Слышишь? Никаких!
- Можно подумать, это я заключаю с ним сделки, выступаю поручителем!
- возмутился Балуев.
- Ладно, не сердись. - Владимир Евгеньевич сегодня был добр, как никогда.
"Если бы он узнал, какую мину я заложил в магазине "Игрушки", его доброту как
рукой бы сняло!" размышлял Геннадий.
- Что за кассету вы нашли в доме у этой девицы?
- Понятия не имею, - пожал плечами Балуев. - Федя вцепился в нее, как сумасшедший!
- Ничего не объяснил?
- Не успел. У нас происходили долгие, мучительные объяснения с директором
автостоянки, где проштрафился Федин "опель". Мне пришлось раскошелиться. Сюда, сам
понимаешь, ехали пять минут. Ниночка уже была на месте. Я попросил ее дать Феде
снотворное, потому что он сильно впечатлился...
- То есть?
- Влюбился он, понимаешь, в эту девку... Вот что! - вспомнил вдруг Геннадий. - По
дороге он мне сказал, что эта самая Настя - дочь какого-то Овчинникова...
- Председателя Фрунзенского райисполкома?
- Вроде бы. Ты что-то знаешь про это?
- Громкое было дело. Убийство в загородном доме. Неужели не помнишь?
Июнь девяносто первого года.
- У тебя хорошая память, Володя. А то, что в это время я колесил по матушке-России,
собирая для тебя картины, ты забыл? Все лето, как проклятый!
- Так, значит, говоришь, дочь... - задумался Мишкольц. - А в газетах писали, что
убили всю семью. Кстати, загородный дом Овчинникова перешел к новому председателю
райисполкома, нынешнему мэру города. Он его приватизировал.
Не нравится мне все это.
- Что? Приватизация?
- Объявившаяся вдруг дочь Овчинникова.
- А нам какое до этого дело?
- А почему так усердствовал Пит?
- Хотел докопаться до истины.
- Нужна ему истина, как бегемоту пейджер! У него тут какой-то свой интерес. Где
кассета?
- У меня.
- Поставь! Думаю, Федя на нас не обидится.
На экране возникла дорога и пятна у линии горизонта.
Как только пятна стали увеличиваться, заработала селекторная связь.
- Владимир Евгеньевич, тут к вам целая делегация! - испуганным голосом сообщила
секретарша.
Мишкольц кивнул на экран телевизора, чтобы Геннадий остановил пленку.
Он только успел пояснить помощнику:
- Это те самые места! Я был на даче у мэра! - после чего велел секретарше впустить
гостей.
- Сколько лет, сколько зим! - приветствовал с распростертыми объятиями Шалун того
и другого. - Живем в одном городе, а не виделись почти год!
Босс представлял собой нелепое созданьице на коротких кривых ножках, но с большой
головой, бритой наголо. Маленькие, юркие близко посаженные глазки могли бы смешить
детвору, если бы в них не было столько желчи и злобы.
- А где твои буденновские усы? - вспомнил Мишкольц.
- Передал помощнику, как переходящее знамя комт-руда! - И действительно, стоявший
в дверях здоровенный детина, тоже бритый наголо, имел роскошные черные усы.
- Лишил себя такой достопримечательности! - покачал головой Балуев.
- Да что вы привязались к моим усам, бакланы?! Если Шалун переходил на фривольное
обращение, это значило, что ему нравится, как много внимания уделяется его персоне.
Мишкольц поморщился. Воспоминания о зоне были не самыми приятными в его
жизни.
- Ладно, паря, хватит пургу мести! - предложил босс-коротышка. - Вернемся к нашим
баранам.
- К вашим баранам, - не без иронии заметил Мишкольц, но Шалун был не из тех
людей, что улавливают иронию, не напрягаясь.
- Давай сюда этих жориков! - приказал он помощнику.
В кабинет вошли утренние знакомые Мишкольца: таксист и двое ущербных.
Они несли, как святыню, спортивную сумку.
- Они посмотрели твои документы и пересрались! - загоготал Шалун. Ему было
выгодно преподнести всю эту историю в виде комического недоразумения, анекдота, и он
изо всех сил старался, но был от природы бездарным артистом, и смех выходил надрывный,
искусственный. - Че молчите, бляди? - обратился он к вошедшим. - Языки я вам еще не
поотрезал!
- Извиняемся, ко-конечно... - заикаясь, начал таксист.
- Ты бы, Виталик, его логопеду показал! - усмехнулся Балуев.
- Ты, Володя, проверь, проверь сумочку! Все ли на месте? - беспокоился Шалун. -
Если хоть какая-нибудь дребезделка пропала, я отправлю эту кодлу к едрене фене!
- Я тебе верю, Виталик, - не притронувшись к сумке, произнес Мишкольц таким
тоном, каким начальник дает понять подчиненному, что не уволит его, хоть тот и
провинился, а посмотрит на дальнейшее поведение. - А безделушек я в сумке не ношу, -
добавил он с усмешкой.
- Пошли вон! - зарычал на ущербных босс. - И чтоб я вас больше не видел на моей
территории, раз не можете приличного человека отличить от фраера!
Их не надо было просить дважды. Они ретировались с такой поспешностью, будто
опаздывали на поезд. При этом на лицах у них было написано: "Мы - люди простые,
неграмотные, колледжей не кончали!"
- Это, конечно, не мое дело, мужики, - заметил после их ухода Шалун, - но в
следующий раз не стоит так подставляться. А если не хватает людей для охраны, звоните - я
всегда вам подброшу! Как-никак, мы ведь в одной организации, хоть вы и воротите нос!
Чистоплюйство в нашем деле не самый выгодный козырь!
"Он ищет примирения, - смекнул Мишкольц. - Ай да я! Ай да сумочка моя!"
- Ты прав, Виталик. Примерно то же самое мне говорил Лось, когда сидел в этом же
кресле.
Шалун поерзал, собираясь уйти с видом оскорбленной невинности, но, понимая, что
другой такой возможности для примирения может не представиться, переборол гордость, не
двинулся с места.
- И Пит Криворотый сегодня с раннего утра мне про чистоплюйство талдычил! -
подлил масла в огонь Балуев.
Владимир Евгеньевич строго посмотрел на помощника, как бы говоря: "Не перегибай
палку! Ты мне испортишь всю игру!"
- Я готов ударить с тобой по рукам, Володя, - пробурчал Шалун, и Владимир
Евгеньевич оценил мужество компромисса.
- Нет проблем, - улыбнулся он, - мы всегда были вместе, вот только...
Как насчет нашего прошлогоднего спора?
- Нет проблем. Вы мне ничего не платите. Шалун пожал обоим руки и откланялся.
- Ну, ты даешь! - хлопнул в ладоши Балуев. - За три часа пребывания в городе уладил
такое дело!
- Ив мыслях не было! - сам себе удивлялся Миш-кольц. - Если б не ограбление в
такси...
- Представляю, как обломится Пит, когда узнает! У него явно были далеко идущие
планы. И Лось будет неприятно удивлен. Я уж не говорю о Поликарпе!
- Давай-ка лучше досмотрим кино, - напомнил шеф. - Перекрути на начало.
Лес. Дорога. Медленно раскачиваются сосны, будто пьяные. Пятна растут,
превращаются в плечи, головы, ноги, лица, ботинки, руки, автоматы...
- Ничего себе! - присвистнул Балуев. - Вот это кино!
- Похоже, они идут убивать Овчинникова, - сообразил Мишкольц.
- Чего у них такие красные рожи? От стыда?
- Рассвет, дурында, - пояснил начальник, - там с восточной стороны огромное поле и
деревья не заслоняют солнца.
Парни в пятнистой форме подошли совсем близко и остановились у ворот.
- Чего ждут, Володя?
- Наверно, когда откроют. Охранник явно подкуплен.
- Оба-на! - крикнул Балуев. - Это ведь Пит сейчас посмотрел на часы! И у этого,
который вытер пот, тоже знакомая рожа!
Мишкольц больше не произнес ни слова, завороженный зрелищем.
Лица одно за другим втянулись в кадр. И снова лес. Дорога. Сосны все пьянее и пьянее.
Пустота.
Оба долго молчали, глядя в пустой экран.
- Говоришь, девяносто первый год? - переспросил Геннадий. - Пит тогда работал у
Поликарпа.
- Это было ясно с самого начала, что тут замешан Поликарп, - откликнулся наконец
Володя. - Ему мешал Овчинников. - Он резко потер ладонями лицо, будто умывался. - Черт!
Как это все страшно! Газетный или телевизионный репортаж - ерунда по сравнению с этими
соснами, после того как ворота захлопнулись! Кроме средств массовой информации, все
знали, что Поликарп убрал со своего пути конкурента. Убрал его жену, шестилетнего сына,
горничную, телохранителя, охранника. Ну, и что, говорили многие. Обычное дело. Борьба за
власть. А потом пошла писать губерния! Расстреляли родителей Потапова, взорвали Черепа с
беременной женой. Обычное дело. Нор-ма-ально!
- Володя, а ведь это бомба! Федор прав. На ней можно подорвать не только
Криворотого и Поликарпа, но и мэра!
- Не смей! - ударил по столу Мишкольц. - Не смей! Слышишь? Здесь ничего не
проходит даром! Тут же возникнет цепная реакция! Это не наше дело!
Пусть шалуны и криворотые лезут на рожон, строят козни! Мы занимаемся бизнесом!
И ничего, кроме бизнеса!
- Да они сожрут нас в конце концов! - закричал Геннадий. - Как ты не понял до сих
пор, что надо жить по их волчьим законам, а иначе... Иначе не выжить...
- Что-о-о? - пропел Мишкольц. - Иначе не выжить? Да этим вообще можно все
оправдать! С такой песней легче маршируется. Гена! С такой песней входят в дом с
автоматами! - ткнул он пальцем в погасший экран телевизора.
- Мы на самом деле далеко не уедем с таким чистоплюйством, - пробормотал Балуев. -
А Пит готовится к войне.
- С чего ты взял?
Но Геннадию не пришлось объясняться. В это время открылась дверь кабинета.
- Я, кажется, уснул... - Федор напоминал сомнамбулу, которого окликнули на самом
краю пропасти.
Серебристый "крайслер" обгонял ветер. Ветер пел заунывную песню. А на душе было
и горько и радостно. И непонятно, чего больше: радости, горечи, свежих мыслей или терпких
воспоминаний. Опасность вроде миновала. И для этого не приложено никаких стараний. Все
пущено на самотек, а самотек перекрыли плотиной. А рухнет плотина, что тогда? Впервые
Саня зашел в тупик, хоть его серебристый "крайслер" и обгонял ветер, хоть шоссе и
обступали бескрайние леса, хоть грудь и распирало от полузабытого чувства.
Утром его разбудил телефонный звонок, точь-в-точь как тогда, после юбилея. И рядом
снова лежала она. И снова пропела "Телефо-он!" и натянула на голову одеяло. И он подумал,
что до сих пор не знает ее имени. И еще подумал, что это наверняка звонит Петька. И не
ошибся.
- Спишь, герой? А у меня сногсшибательные новости!
- Овчинников воскрес?
- Грубо шутишь, Саня. За такое можно и по шее схлопотать!
- По шее так по шее! Что у тебя за новости?
- Курочка попалась! Сидит в клетке, кудахчет!
- Выражайся ясней! Я не Штирлиц, паролей не понимаю!
- Ты, Саня, болван безмозглый! Я девку поймал! Понимаешь? Девку! Дочь
Овчинникова! Так что можешь сказать своему "папе", чтобы спал спокойно! И сам
разумеется, спокойно спи!
- Поспишь тут с тобой! Ни свет ни заря будишь! Ты, Петя, вот что... - Шаталин тяжело
вздохнул, посмотрел на нелепый бугорок под одеялом и предложил:
- Выпустил бы на свободу курочку...
- Ты что, сегодня ночью со своей деревянной лестницы нае..ся?! - загоготал Пит.
Этот смех стоял у него в ушах всю дорогу вместе с заунывной песней ветра...
На часах было десять. Бугорок под одеялом не шевелился.
Он набрал телефон канцелярии мэра, чтобы договориться об аудиенции. Он решился на
рискованный шаг.
- Господин Шаталин? - переспросил приятный мужской голос, будто он говорил с
диктором радио. - Господин мэр отдыхает в своем загородном доме. Он оставил для вас
информацию. Как кратчайшим путем добраться до его дачи...
- Спасибо. Я знаю. - Бросил трубку на рычаг и в сердцах воскликнул:
- Свинья! Грязная свинья! Бугорок под одеялом наконец зашевелился. Саня набрал
максимальную скорость. Пусть только попробуют его остановить! Лучше бы он уехал до
того, как она проснется. А что бы изменилось? Они оба теперь в тупике...
- Знаешь, твою подругу поймали, - сразу ошарашил ее, как только она открыла глаза. -
Пит вынюхал. Мусор, который вчера с ним был, мне тоже не понравился. Носом землю роет.
- Не-е-ет! - заорала она истошно, уткнулась в подушку лицом и затряслась всем телом,
словно ее било током.
- Ну, что ты... ну, давай без истерик, - уговаривал Саня, будто она могла его слышать.
- Это все из-за меня! Я не должна была ее бросать! Я не должна была убивать
Серафимыча! Это все из-за тебя! Ты - убийца! Ты!
- Я разве отрицаю? - Тут он допустил оплошность, заключив ее в объятия.
Она была не в том состоянии, чтобы позволить подобное обращение.
- Гад! Сволочь! Ублюдок!
Набросилась на него с кулаками. Она не разбирала, куда бьет: в лицо - так в лицо, в
печенку - так в печенку! Он не оказывал ей сопротивления, только увертывался, как
хороший боксер. Она мазала и от этого еще больше возбуждалась.
- Тебя убить мало! Тебя на кол! На кол посадить! Она загнала все-таки его в угол,
пнула в пах и ткнула уже обессилевшим кулаком в грудь. Шаталин подхватил ее под локотки
и, словно подушку, бросил обратно на кровать.
Она завизжала, зарылась в одеяло, успокоилась.
- Прости, миленький... Прости, любимый мой, прости идиотку!.. - шептала его губам и
вновь растворялась в нем, чтобы забыться, чтобы не думать, чтобы лететь...
Куда лететь? Кругом тупик, куда ни лети! И "крайс-лер" уже не поможет!
Ничто и никто не поможет...
Во время разговора с Питом в гостиной на него снизошло озарение. Он вспомнил
Витяя. Последнюю беседу с ним на кухне за бутылкой пива. Витяй рассекретил свою
миссию - следил несколько дней за домом Овчинникова. Вытащил из почтового ящика
письмо. Из письма он узнал, что дочь председателя зовут Настей. Конечно же, Саня всегда
помнил об этом письме и упомянул его в разговоре с Питом. И тут он понял, что письмо не
упало с неба. У письма был автор - девочка, подруга Насти, ее ровесница. Эта девочка тоже
выросла. Эта девочка... Эта девочка лежит у него в кровати. "Подарок". Подарок судьбы.
- Может, ты все-таки скажешь, как тебя зовут?
- Не помню.
- Не ври!
- Зови меня просто "девка". Это будет правильно.
- Нет. Я всю жизнь только и делал, что спал с девками. Ты на них не похожа. Ты
другая.
- Какая?
- Необыкновенная!
- Неужели влюбился?
- А ты? Разве нет?
- Разве да!
- Я должен хоть что-нибудь знать о тебе.
- Чтобы жениться? Я не собираюсь за тебя замуж.
- При чем тут это? Ведь ты обо мне знаешь все или почти все. Мы должны быть на
равных.
- Мы никогда не будем на равных!
- Мы уже на равных!
- Да... Это тупик...
Она первая произнесла это слово. Она первая дала такое четкое определение их
прошлому, их настоящему, их будущему.
Лес закончился. Начались перекошенные халабуды. Даже бескрайние, величественные
леса кончаются. Да еще кончаются убогими жилищами. Кто здесь живет? И зачем? Его
серебристый "крайслер" - как инопланетный корабль на фоне этой нищеты! А чем лучше
дом его родителей в глухой уральской деревушке? Вот как он вознесся! А зачем? Чтобы
угодить в тупик?..
- Мы были совсем девчонками, - начала наконец она, - ходили в одну престижную
школу - не для особо одаренных детей, а для детей особо продвинувшихся родителей.
Занимались в одном драмкружке, любили одних и тех же артистов, певцов, писателей. Это
глупо, наверно, но наши вкусы во всем совпадали. Вот только дом мой стоял по другую
сторону проспекта Мира, и комнат у нас было всего три, и отец мой был мелким
чиновником, инструктором райкома партии, правда, допущенным к каким-то тайнам
мадридского двора, к святая святых партийной ложи. И еще была у меня сестра, а не брат.
Почти одного возраста с Настиным братом. Мы все мечтали их потом поженить.
В то злосчастное лето девяносто первого мы жили на своей даче, Овчинниковы - на
своей. Это не одно и то же. У моего отца был невзрачный домик, без ворот с
фотоэлементами и без охраны. Но самое печальное то, что он находился за тридевять земель
от загородного дома Овчинниковых, и я скучала по подруге. Писала Насте письма, одно
мрачнее другого. Она мне ответила лишь раз.
С увлечением расписывала развалины монастыря. Ей очень хотелось увидеть монахов в
белых капюшонах, которые как-то привиделись их горничной. Настя звала в гости. Но это
было невозможно. Мой отец соблюдал субординацию. Кто он, а кто Овчинников! Впрочем,
отца мы почти не видели на даче в то лето. Стояли последние коммунистические деньки, и
он, наверно, предчувствовал скорый конец.
А может, и нет. Человек ведь всегда надеется на лучшее. Мать тоже часто уезжала по
делам, оставляла нас с сестрой вдвоем под присмотром соседей. Потом я догадалась, что это
были за "дела". У моих родителей была огромная разница в возрасте, почти двадцать лет, и
мать потихоньку от отца гуляла.
Дачная скука переходила всякие границы. Я не завела там подруг. Мне ни с кем
никогда не было так интересно, как с Настей Овчинниковой. Я продолжала писать ей
письма, скрашивая этим свой досуг, заполненный чтением одних и тех же книг, подготовкой
сестренки в школу, нудным вязанием и еще более нудной рыбной ловлей.
Настя мне больше не отвечала, и я обиделась, перестала ей писать.
Как-то в начале августа я подслушала разговор двух рыбаков. Они говорили о
Настином отце, но почему-то в прошедшем времени. Я помню, это ужасно меня напугало.
Прибежала домой и с порога закричала: "Мама! Мама, что с Настей?"
Меня уже терзали дурные предчувствия. Не могла Настя ни с того ни с сего порвать со
мной отношения. Не было никаких причин. А если уехала отдыхать на море, то обязательно
бы сообщила. Значит, произошло что-то существенное в ее жизни, раз ей не до меня. Это я
уже понимала своим детским умишком.
Оказывается, мама давно все знала, но скрывала, боялась за мою психику. Но и она не
могла мне вразумительно ответить, жива моя подруга или нет. Официально сообщалось, что
погибла вся семья председателя райисполкома, но нигде не упоминалась дочь Овчинникова,
только жена и сын, будто Настя вообще никогда не существовала. Может, это делалось в
целях ее безопасности?
Я тяжело переживала утрату, но вскоре трагедия моей собственной семьи сделала меня
не чувствительной к боли.
Наступили славные дни путча. По московским улицам грохотали танки.
Гэкачеписты трясущимися руками пытались захватить власть. Дачный поселок вымер.
Отцы семейств, все как один, отбыли в город, чтобы занять исходные позиции, в страхе
лишиться натруженных кресел, будто их задницы играли какую-то роль! Жены мелких
партийных функционеров замерли в томительном ожидании. Они, конечно, грезили, что
режим вернется, ведь все рушилось на глазах, а их мужья еще не сделали блестящих карьер!
Дачные дети притихли.
Мама снова бросила нас с сестрой и умчалась в город, как я тогда наивно думала,
чтобы поддержать отца в трудную минуту. С утра до ночи слушала радио. Понимала почти
все. И почему-то была на стороне защитников Белого дома.
Может, назло всей этой дачной кодле?
ГКЧП скинули, компартию объявили вне закона, а мама все не возвращалась.
К нашей даче подъехала черная "Волга". Из нее вышел высокий мужчина в строгом
костюме и галстуке, несмотря на жару.
"Мама дома?" - спросил он через калитку.
"Нет. Она уже шестой день в городе", - ответила я.
Он как-то странно усмехнулся. Мне не понравилось. И глаза у него были какие-то
грязные, мутноватые.
"А что случилось?"
Я поняла, что это не простой визит, ведь все рухнуло, а дача-то у нас казенная.
Не убрав усмешки с лица, он сказал:
"Папа ваш, девочки, умер, а мама... Маму вашу мы попробуем найти".
"Волга" вскоре исчезла с проселочной дороги, а я еще долго не могла отойти от
калитки, будто приросла. Сестренка тянула меня за руку, о чем-то спрашивала,
капризничала,но все напрасно.
Сестренка почти не знала отца. Когда он возвращался с работы, она уже спала. В
последние годы он уделял нам мало внимания. Но я помнила еще те счастливые времена,
когда он работал в парткоме крупного завода. Тогда он меньше уставал и по выходным
принадлежал семье. Водил меня в театры, на концерты в филармонию. Помню, как мы
однажды с ним пришли в Парк культуры к самому открытию и катались совершенно одни на
американских горках, и орали на весь парк наши любимые песни.
Я проревела всю ночь, а наутро приехала мама. Она забрала с дачи все необходимое и
не забыла нас с сестрой.
"Где ты была все эти дни?" - попыталась выяснить я. "Не твое дело!" - грубо оборвала
она. Мы навсегда распрощались с дачей, и я даже по-детски была рада, что не будет у меня
больше таких скучных каникул.
В город подоспели к самым похоронам. Отец лежал в гробу какой-то искусственный. Я
уже знала от матери, что он покончил жизнь самоубийством, выбросившись с четвертого
этажа здания райкома партии.
До сих пор не верю в эту версию самоубийства. Отец никогда не был фанатиком и
любил жизнь. Думаю, к этому причастны те тайны партийной ложи, в которые он был
посвящен.
Не прошло и месяца после гибели отца, как в нашей квартире завелся "новый папа".
Мой отчим был моложе матери лет на пять, работал официантом в ресторане, имел
судимость и пел блатные песни под гитару. Из разговоров я поняла, что они с матерью
знакомы больше года. Вот с кем, оказывается, она провела тяжелые дни и ночи ГКЧП. Мама
больше не заботилась о моей психике. Мы с сестрой ей вообще были уже не нужны. Она с
удовольствием оставила бы нас на даче на осень и на зиму, если бы дачу не отняли.
Отчим принадлежал к той разновидности самцов, которые не успокаиваются на
достигнутом и, трахая мать, не брезгуют и малолетней дочкой на десерт. Это случилось в
ноябре. Мне только исполнилось тринадцать. Я болела ангиной. Мать ушла на работу, сестра
в школу. Отчим работал во вторую смену. Он залез ко мне в постель со словами: "Я сейчас
тебя подлечу!"
Матери я ничего не сказала. Наши отношения к тому времени не располагали к
откровенности. Кроме всего прочего, в этом я видела своеобразный акт мести за отца. "Так
тебе и надо!" - говорила я всякий раз, покорно ложась под официанта.
Неожиданно перед Новым годом пришла поздравительная открытка из Москвы (или с
того света?). "Ты меня еще не забыла?" - спрашивала Настя. Ничего себе - забыла! Я
прыгала от счастья в тот день! Ответила большим, подробным письмом, завязалась
переписка. Вскоре я поняла, что Настя здорово изменилась, стала злая, недоверчивая,
язвительная. Так ведь и я тоже изменилась. И моя жизнь была не сахар.
Наши школьные подруги не выдержали такого обилия желч
...Закладка в соц.сетях
