Жанр: Триллер
Соня блу 1. Ночью в темных очках
...тати, вы помните, я вам говорил, что катакомбы - священная нейтральная
территория? Так вот, мы с нее уже вышли.
Тусклые лампочки в потолке вдруг вспыхнули втрое ярче номинала и
одновременно с шумом сгорели.
Панглосс набросился на меня, сдавив шею стальными пальцами. Глаза у милого
доктора вспыхнули в угольной темноте как крысиные, когда я всадила нож ему в
грудь. Серебряное лезвие вошло по рукоять, и Панглосс взвыл так, что мертвецы
вокруг вздрогнули. Я ударила еще раз, но его уже не было.
Я поднялась на ноги, тяжело дыша и трясясь, как загнанная лошадь. На плече у
меня была кровь - от укуса. Откуда-то из бесчисленных переходов, отходящих от
главного коридора, слышались ругательства и визг, будто кто-то поджаривал кота.
Наверное, я ранила Панглосса сильнее, чем сама думала. Держа нож наготове, я пошла
дальше по цепи перегоревших лампочек и чувствовала себя как Гензель и Гретель,
идущие по хлебным крошкам, когда злая мачеха бросила их в лесу помирать с голоду.
Тут вспомнился огр-людоед с той стороны двери, и я захихикала.
Меня бросало то в жар, то в холод, суставы страшно болели, а голова, казалось,
раскалывается по черепным швам. Какой-то яд, что ли, был в укусе Панглосса? Я
вспомнила его рассказ, что вампиры вводят в своих жертв какую-то свою часть.
Может быть, внутри меня Морган бился за власть с Панглоссом. Мне представилась
эта смертельная схватка: у меня глубоко в животе бьются насмерть аристократ из
высшего общества и рафинированный интеллектуал.
Не знаю, долго ли я брела по катакомбам в горячечном ступоре, но мне удалось не
потерять нужный коридор. Несколько минут я пялилась на тяжелую дверь, и до меня
доходило, что мой путь окончен. Петли были снаружи, а внутри не было ручки -
только замочная скважина. Не заботясь о том, услышит меня огр или нет, я стала
ножом, как отмычкой, открывать замок. Это было нетрудно: дверь была старая, а
замок, по современным меркам, примитивен.
Дверь я открывала медленно, зная, что в любую минуту огр может вытянуть лапу и
схватить меня за волосы. Живо представилось, как меня держат за ноги и опускают
головой вперед в гостеприимно распахнутую пасть. Я отогнала видение и выглянула.
Подвал был пуст. Огра не было.
С облегчением, но не теряя осторожности, я открыла дверь до конца и вошла в
подвал. Судя по наклону лучей света, проникавших в окна на уровне земли, был конец
дня. Я побежала по лестнице вверх, не обращая внимания на скрипы и стоны
ступеней. Надо убраться отсюда, пока не вернулся огр.
Я уже вылезла на первый этаж и стояла в футе от полуразрушенной лестницы,
когда заметила, что дверь наверху открыта. Когда Чезаре вел меня через эту виллу, она
была заперта. Меня измотала лихорадка, и кости были будто свинцом налиты, но
потребность исследовать комнату наверху оказалась непреодолимой.
Меня тянула вверх по лестнице сила, которой я не могла противиться и которую
не могла понять - как игрушечные фигуристы, выписывающие пируэты на своих
зеркальных озерах. Мне не хотелось видеть комнату наверху. Мне хотелось бежать с
виллы и от ее стража-чудовища, но я шла вверх по ступеням, не отрывая глаз от
полуоткрытой двери.
Когда на вилле была жизнь, в этой комнате была детская. Она была светлой,
просторной, и до сих пор можно было разглядеть сказочных персонажей, украшавших
лепнину потолка. Мебели не было, если не считать засаленного матраса в углу,
покрытого грязными одеялами. Здесь пахло, как в клетке льва. На стенах на высоте
человеческого роста виднелись потеки мочи.
По комнате были разбросаны игрушки - и новые, и старые, но все поломанные.
Из сгущающихся сумерек на меня смотрела лошадка-качалка со сломанной спиной и
покосившимся седлом.
Я шагнула за порог, переступив батальон согнутых пополам раскрашенных
оловянных солдатиков. Стены возле постели огра были украшены иллюстрациями,
выдранными из детских книжек. Я обо что-то споткнулась. Это была большая
тряпичная кукла. Пакля ее волос съехала набок, одного пуговичного глаза не было.
Меж полосатых ног зияла дыра, оттуда вылезала набивка. С возгласом отвращения я
повернулась, чтобы покинуть логово монстра, и тут снова споткнулась. Обо что-то
вроде оторванной руки большого пупса. Нет. Из нее торчал бугорок кости, когда-то
входившей в плечевой сустав. Совсем не пупс.
Меня рвало громко и обильно, я очищалась от заразы Пан-глосса и так
сосредоточилась на этой очистке, что не слышала, как вернулся монстр. Снизу
донесся звук - гибрид рычания пантеры и визга летучей мыши, и огр бросился вверх
по ступеням.
Дверь распахнулась и ударила в стену так, что повисла на одной петле. Огр стоял в
проеме, капюшон монаха был откинут, обнажив мерзкое, нечеловеческое лицо.
Людоед таращился на меня, раздувая ноздри, и в этих глазах мелькнула искра
смутного узнавания. Потом он бросился, расставив руки и ревя во всю силу своих
легких.
Я ушла в сторону, и пятьсот фунтов разъяренного огра ударили об стену так, что
полетела штукатурка и дом задрожал. На месте удара огра появилась трещина. Монстр
выплюнул кривой зуб, не обращая внимания на хлещущую из носа кровь.
Драться с таким монстром лицом к лицу - об этом не могло быть и речи. Черт его
знает, есть ли вообще у него слабые места.
Я стояла спиной к створчатому окну, выходящему на задний фасад дома. Не думая
о том, на что я буду падать, я ударила в окно спиной и полетела в неизвестность.
И оказалась в переулке со сломанной рукой и ушибленными ребрами.
Приземлилась я в разросшемся саду и как-то сумела перелезть через стену, пока огр
меня не обнаружил. Мне все еще было очень хреново, и несколько дней я оправлялась
от действия укуса Панглосса. Одно время я отчетливо слышала у себя в голове его
голос, зовущий объединяться с ним. Но это могла быть слуховая галлюцинация.
Вернувшись в Женеву, я не смогла заставить себя пересказать Жилярди свою
встречу с Панглоссом и услышанные от него откровения. От них погибла бы его книга.
1978. Жилярди как раз искал издателя для своей новой книги, когда у него
случился обширный инсульт. Я прекратила охотничьи вылазки и оставалась в Женеве.
Когда я познакомилась с Жилярди, у него были глаза цвета сапфиров. После инсульта
они стали выцветать, становясь с каждым днем бледнее. Было тяжело смотреть на него
в таком состоянии, особенно помня, сколько в нем было раньше жизни, но меня
донимало любопытство. Никогда раньше я не видела естественной смерти.
Он умер 2 июня 1978 года. Я была с ним, когда это случилось. К тому времени у
него глаза выцвели до почти бесцветных, как у только что рожденного младенца.
Левая сторона лица у него провисла, а левая рука была бесполезным куском мяса на
кости.
- С-с-соня, - прошепелявил он, и мне показалось, что он бодрее, чем был весь
день. - Ты это видишь?
Я оглядела спальню внизу, вверху, повсюду. Мы были одни.
- Что я должна видеть, Эрик?
Я повернулась и увидела, как закрылись его глаза, и мне не надо было до него
дотрагиваться, чтобы знать, что он умер. Я долго сидела неподвижно, испытывая такое
поглощающее ощущение потери, что его даже эмоцией назвать трудно, и только
глядела на то, что осталось от моего учителя и друга.
Жилярди назначил меня своей главной наследницей и душеприказчицей. Я
унаследовала дом, землю, семейное состояние и профессионально выполненные
поддельные документы, дающее Соне Блу личность и прошлое.
Еще мне остались его записные книжки и машинописная рукопись о его
величайшем открытии: обо мне. Эта книга должна была навеки похоронить мнение,
что Эрик Жилярди был шарлатаном. Я ее сожгла до последней страницы в мраморном
камине центрального холла.
Предав репутацию Жилярди огню, я села в свой "ягуар" и отправилась в Женеву.
Несколько часов я бродила по улицам, и они привели меня на берег Женевского озера.
По этому озеру катался на лодке Жан-Жак со своей возлюбленной дурой, МариейТерезой,
и здесь через пятьдесят лет после этого жена поэта родила чудовище.
Я точно знала, что в Европе мне ответов не найти. Я позвонила адвокатам
Жилярди, ликвидировала все свое наследство, кроме двух книг, и купила билет на
восток в один конец.
7
Направилась я в Японию, надеясь, что святые в шафрановых рясах и жрецыубийцы
в черном облачении могут знать о Реальном Мире больше, чем ученые и
оккультисты Запада.
Ожидая сверхскоростной экспресс из аэропорта в Токио, я заметила девочку,
одетую в тусклую форму японской школьницы, содранную со старых образцов
немецких частных школ. Ей было лет двенадцать - тринадцать, но она казалась еще
моложе.
Девочка жевала жвачку и листала книжку комиксов размером с телефонный
справочник. Мелькнуло изображение женщины, полностью обнаженной, если не
считать стратегически важных пунктов. Она стояла на коленях, уткнувшись лбом в
пол, перед нависшим над ней великаном. Он был покрыт шрамами и татуировками, а
вокруг его возбужденного члена обвилась ядовитая змея. Точнее, она обвилась вокруг
того места, где был бы пенис великана, не вымарай его цензура.
Девочка пустила пузырь жвачки, перевернула страницу и стала читать дальше. На
этой странице гигант приставил большие пальцы к глазам своей жертвы. Я поняла, что
найти здесь ответы будет не так легко, как казалось.
Вскоре я обнаружила, что приезжать в Японию не надо было. Я бродила по
человеческим муравейникам Токио, безуспешно разыскивая Притворщиков. В этом
городе у всех были свои маски - неотъемлемая часть местной культуры.
Притворяться кем-то другим - это для японцев вторая натура. Их мысли
образовывали непроницаемую стену, и мне не хватало ни умения, ни желания их
понять. Здесь я была еще более чужой, чем в Европе.
Но все же результат был для меня не совсем нулевой. Как-то раз я оказалась в
огромном магазине в центре Токио. Был конец дня, и вся страна, казалось, именно в
этот день решила заняться покупками. Несмотря на толпу, мне удалось сохранять
личное пространство. Не знаю, почему люди старались не подходить слишком близко
- то ли потому, что я Притворщик, то ли потому, что я гайдзин.
Как бы там ни было, я пошла по линии наименьшего сопротивления и позволила
себе плыть в общем потоке. Японский вариант попсовой музыки ревел из динамиков,
смешиваясь с рокотом тысяч непонятных голосов.
Толпа вынесла меня к лифтам. Там стояли две молодые японки, одетые в форму
сотрудниц универмага. Обе были в белоснежных перчатках, и обе говорили
искусственным фальцетом, как мышки из мультфильмов. Они постоянно улыбались, с
машинной точностью движений кланялись посетителям и делали жесты, похожие на
какой-то ритуал. Их руки качались, подобно стрелкам метрономов, указывая, какой
лифт идет на какой этаж. Глядя на этих марионеток, не теряющих ни на секунду
улыбок, снова и снова повторяющих автоматические жесты над непрестанным
потоком покупателей, я вдруг ощутила подступившие слезы. Странно. Я даже над
смертью Жилярди не плакала.
И внезапно я удивилась, когда увидела глядящее на меня сморщенное, как у
священной обезьяны, лицо. Оно принадлежало склоненному человеку небольшого
роста. Сначала я подумала, что это какой-то экзотический вид Притворщиков. Потом
поняла, что передо мной просто очень старый человек.
- Вы уходить отсюда, - сказал он по-английски. - Не место вам.
Он поманил меня скрюченным пальцем и пошел прочь, пробираясь в толпе
покупателей. Я пошла за ним, заинтригованная. У него была светлая розоватая аура,
но я не могла понять, Притворщик ли он.
Скрюченный старик привел меня в традиционный японский дом, отделенный от
уличной суеты старой каменной стеной. Он показал мне сад с причудливыми узорами
из песка и выпил со мной чаю.
Его звали Хокусаи, и он был потомком мудрецов Синто и самурайских
оружейников. Дед выучил его искусству "видеть дальше мира", и он приобрел умение
определять людей и места, обладающие "силой".
- Вы сияла очень сильно. Если не слишком сильно. Иногда на краю света есть
темнота. - Он морщился, не в силах точно выразить свою мысль по-английски.
Хотя, наверное, даже если бы я бегло говорила по-японски, нужные слова все
равно найти было бы нелегко.
- Зачем вы позвали меня за собой?
- Я видел вас смотрела девушки у лифта. Темнота кушала свет.
Я кивнула, показывая, что поняла, и сморщенная обезьянья мордочка осветилась
радостью. Впервые после смерти Жилярди мне было легко в обществе другого.
Старый джентльмен поведал мне, что в детстве дед рассказывал ему множество
сказок о духах стихий, которые правили островами когда-то давно, еще до первого
императора. Старый мудрец твердо верил, что эти духи вернутся еще при жизни его
внука, и учил Хокусаи узнавать их черты. И теперь, кажется, предсказание деда
сбывается.
Меня смутило гостеприимство старика и откровенность, по отношению к
иностранцу, как я знала, необычная. У меня не хватило духу сказать ему, что он пьет
чай с монстром. Хокусаи переделал серебряный кинжал, который подарил мне
Жилярди, и превратил его в красивый пружинный нож. Драконий глаз, сделанный из
рубина, был спусковой кнопкой. От платы Хокусаи отказался, утверждая, что делает
это из чувства долга перед духом деда.
Пробыв месяц в Японии, я уехала в Гонконг. Хокусаи я больше не видела и о нем
не слышала.
То, что произошло в Гонконге, должно было когда-нибудь случиться. Мне и так
многие годы удавалось уходить от неизбежного. Гонконг - настолько чужое место
для уроженцев Запада, даже для нелюдей, что там легко забыть о прошлом и будущем.
В Гонконге есть только настоящее, и оно лишено времени.
Как-то я оказалась на большом базаре под открытым небом - если слова "под
открытым небом" можно отнести к улице, забитой навесами рыботорговцев. Шум был
ужасающий. Сотни и тысячи голосов вопили, заманивали и спорили на стольких же
диалектах. Уличные сироты неопределимого пола и возраста лезли мне в глаза
пачками, визжа: "Янки! Дешево! Купи!" Я после неудачи в Токио стала сканировать
не всех подряд, а случайно выбирая из толпы. Тут-то я его и увидела.
Это был пожилой буддийский монах в шафрановом облачении, и над гладко
выбритым лбом виднелся красный мазок. Он ковылял, опираясь на суковатую палку,
но кто умеет видеть, тот не мог не заметить его силы. Монах остановился и поглядел в
мою сторону. Безмятежные и округлые черты лица вдруг сменились лисьей мордой. Я
попыталась пойти за ним, но дорогу мне перегородила группа местных теток,
спорящих о цене на змею. Когда я добралась туда, где видела его последний раз, его
уже не было.
- Вы кого искать?
Это спросил длинноволосый потрепанный китаец лет под тридцать. Он стоял,
прислонившись к ближайшей двери, сложив руки на груди. Одет он был в сильно
заплатанные американские джинсы и футболку с надписью "БРЮС ЛИ ЖИВ".
- Да. Здесь минуту назад был монах. Вы не видели, куда он пошел?
Китаец кивнул:
- Я видели. Я его знать. Я показать, куда он пошел. Десять доллар.
Увлеченная поиском, я, не вспоминая об осторожности, сунула ему в руку десятку.
Он широко улыбнулся кривыми зубами цвета табачной пасты и повел меня цепочкой
узких улиц, уходящих прочь от главных туристских маршрутов. Мы подошли к
грязному и темному переулку.
- Здесь жить монах. Очень святой. Очень бедный.
Я в этом сильно сомневалась и знала, что сейчас произойдет, но не могла упустить
ничтожного шанса, что он говорит правду. И сделала неуверенный шаг в переулок.
- Вы уверены, что это здесь...
Договорить мне не удалось. Я получила сильный удар по затылку и упала лицом
на мостовую, метнувшуюся мне навстречу. Дура дурой. Руки моего проводника
шарили у меня по карманам с ловкостью и быстротой профессионального мародера.
Он нашел нож и прервал на время свое занятие, любуясь красотой работы, потом
нашел кнопку и нажал. Нож выбросил лезвие. Грабитель наклонился и прижал острие
мне к горлу, пустив капельку крови.
- Хороший нож. Есть деньги, янки? Доллар? Дорожный чек? Что есть у тебя? Что
есть?
Мой ответ ему не понравился.
Пальцы моей правой руки стиснули ему шею, и глаза у него полезли на лоб. Он
забыл, что хотел перерезать мне глотку, и попытался оторвать мою руку от
собственной трахеи. Я чувствовала, как крошится гортань у меня под пальцами. В
другой ситуации я бы просто сломала ему шею и бросила, но сейчас у меня было
мерзкое настроение. Я чуть было не нашла - почти уже нашла, что искала, и тут этот
гад сбивает меня со следа.
Цвет его лица менялся у меня на глазах. Язык у него распух и высунулся так, что
уже был откушен наполовину. Грабитель пищал, как мышь, пойманная в коробке. С
ленивым любопытством я заглянула ему в голову, посмотреть, что там за мысли у него
перед лицом смерти.
Как сточная канава. Мой проводник оказался весьма мерзким образчиком.
Несколько лет он провел во Вьетнаме, скупая осиротевших во время войны детей и
продавая их в бордели Гонконга, Токио, Сеула и Манилы. Когда это стало невыгодно,
он начал продавать наркотики американским солдатам, пока южновьетнамские власти
не выперли его из Сайгона за неуплату взяток вовремя. Сейчас он заманивал
иностранцев в темные переулки, обещая зрелища или секс, и убивал, забирая
бумажники и часы. Это было куда безопаснее и проще, чем работать на якудзу или
триады, а накладных расходов почти не было.
Я отшатнулась с отвращением - так мало человеческого было в моей жертве.
Так кто же из вас монстр, Соня? Ты или он?
Я вздрогнула. Другая никогда не обращалась ко мне прямо. Задыхающийся
человек у меня в руке был похож на вывернутую перчаточную куклу. В углах губ у
него выступила кровь, слюна и пена, а язык формой и размером напоминал черный
пудинг.
Правда ведь, слово "монстр" несправедливо? Как ты думаешь?
Я чувствовала растущий в глубине моего существа голод. На лбу у меня выступил
холодный пот, меня затрясло.
Чем так хороши слова "человек", "человечный", "человеческий"? Ты все время
оплакиваешь свою человеческую сущность, отказываясь от силы и привилегий,
которые твои по праву, - а все потому, что боишься перестать быть человеком. Ты не
даешь себе делать то, что для тебя естественно, - только потому, что гордишься своей
человечностью. А что такое - быть человеком? Это значит - быть как вот этот? И
почему бы тебе не извлечь из него пользу? И обществу окажешь услугу...
Я стояла на вершине горы, и Сатана шептал мне на ухо. И я была слаба.
Он был так близок к смерти, когда я им овладела, что в нем уже не осталось страха
- только покорность судьбе. Кожа его горла была немытой, отдавала потом и грязью.
И еще почему-то имбирем.
Меня трясло, как от эротической страсти. Мягкая кожа под моими губами
натянулась, и под остриями клыков бился слабеющий пульс, провоцирующий
проникновение.
- Нет. Не могу, пусть он бандитское отребье. Не для того... не для того прошла я
весь этот путь.
В самом деле? Ведь ты же с самого начала знала, что у него на уме. Знала, но
пошла. Зачем? Разве не к этому вела тебя жизнь с той самой минуты, как ты
попробовала человеческую кровь и тебе понравился ее вкус?
- Нет! Я могу купить кровь на черном рынке. А не вот так...
Ах да. Кровь в бутылках. Стерилизованная, как бы чего не вышло. Как это до
офигения диетично. Соня, ты меня разочаровываешь... или нет?
Голод бился в животе темным шаром. Я нюхом чуяла, как кровь этого хмыря ждет
меня по ту сторону кожи. Я не могла этого сделать. Я не буду...
Я это сделала.
Клыки вошли в тепло яремной вены, и мужчина вздрогнул. До чего же пресной и
безвкусной показалась мне кровь из бутылок! Другая была права: ничто не может
сравниться со вкусом крови прямо из жил. Разница как между пивом и шампанским. И
так естественно было пить горячую, свежую людскую кровь, и я пила как человек,
спасенный из безводной пустыни, боящийся упустить хоть каплю.
Меня окатывало наслаждение волна за волной. Пять лет я была проституткой, но
сейчас впервые в жизни испытала оргазм.
Когда все кончилось, мой неудачливый убийца был очень бледен и очень мертв.
Он остался в этом безымянном переулке, и там же осталась все, что было во мне
человеческого.
Более растревоженная, чем просвещенная своим пребыванием на Востоке, я
решила посетить место преступления: Лондон. Если пытаться выследить Моргана, то
логично будет оттуда начать. Был 1979 год, десять лет после загадочного исчезновения
Дениз Торн и моего тайного рождения.
С последнего раза как я здесь была, многое переменилось. Панковская музыка
набрала популярности и перепрыгнула в Америку. Хиповские сантименты насчет
мира и любви прокисли и превратились в злость и горечь. Но многое осталось и
прежним.
Дискотека "Тележка с яблоками" за десять лет переменилась и превратилась в
заведение "У Фагга". Жирные шлюхи в дешевых париках и с еще более дешевой
косметикой вихлялись у столиков, безуспешно пытаясь привлечь внимание
нескольких закоренелых алкашей. Они мрачно жевали резинку и грубо имитировали
бедрами сексуальные движения. Немногочисленных посетителей это возбуждало не
больше, чем дохлых головастиков.
Я подошла к стойке. В памяти всплыли образы модных девчонок и аристократов в
шелковых рубашках.
Бармен глянул на меня без энтузиазма.
- Нет у нас работы. Еле-еле перебиваемся.
- Я не работу ищу. Вы знаете человека по имени Морган? Говорит, что он пэр. -
Я протянула бармену пятерку.
Он пожал плечами:
- Вроде бы. Так он себя называет. Называл, точнее. Давно не появлялся.
- И как давно?
- Год или два. По мне, хоть бы его и вовсе не было. Каждый раз как он сунется,
так наша лучшая девчонка смывается. Тут же собирает вещички, даже не известив, и с
тех пор носа не кажет. - Он покачал головой. - Не понимаю. На хрена такому
франту девицы этой породы? Я вот со своей женой познакомился на церковном
вечере.
Куда бы я ни пошла, всюду говорили одно и то же: да, Моргана они знают, нет,
когда он появится, не знают и знать не хотят.
Морган придерживался расписания, по крайней мере в Лондоне, и мне просто не
повезло попасть в его мертвый сезон. Выходило, что может еще десять лет пройти,
пока он появится, потому что для Притворщиков время мало что значит. Мысль, что
придется ждать, меня бесила. Я хотела насладиться местью, пока еще могла
почувствовать ее.
Пришлось утешиться очисткой Лондона и окрестностей от нежити.
Убирать выходцев с того света было достаточно просто, а вот с вампирами -
теми, у кого хватало мозгов и умения сойти за человека - дело было другое. Они
почти все маскировались под незаметных продавщиц и младших банковских клерков
- таких, которых в толпе и не заметишь. Хотя я обнаруживала их без труда, им часто
удавалось от меня ускользнуть.
Как-то в небольшом пабе Ист-Энда я заметила бледную девушку, сидевшую над
пинтой пива за почерневшим столом. Она была неряшливо одета и вообще ничем не
примечательна. Обыкновенная работающая девица за субботней кружкой пива. Но
странно было то, что она подносила кружку к губам, а жидкости в ней не убавлялось.
Я переключила зрение, чтобы посмотреть, на что она похожа в Реальном Мире.
На месте девушки сидела старая карга с мерзкой морщинистой физиономией.
Заметив мой взгляд, она поставила кружку и вышла. Я бросилась за ней. Старуха
двигалась куда быстрее, чем я ожидала, и уже оторвалась от меня на целый квартал.
Она нырнула в какой-то проходной двор, которых тут было полно, я за ней, сжав в
руках пружинный нож и предвкушая схватку. А ее уже не было. След простыл. Но как
она узнала?
- Ты ее пыталась убить? Лапуля, ты когда последний раз в зеркало смотрелась?
На тебе ж так и написано: КРУПНЫЙ ХИЩНИК.
Он возник из тумана, одетый в шелковый костюм цвета рептилии, с вонючей
французской сигаретой, прилипшей к губе. Я ухватила его за грудки. Он несколько
смешался, но страха в его голосе не было.
- Тише, лапуля! Костюм помнешь.
- Кто ты такой? Откуда ты...
- Откуда я знаю, что ты думаешь? Работа у меня такая.
У меня в мозгу мелькнуло что-то темное, быстрое и с острыми краями. Я
хмыкнула и отпустила его костюм.
Он аккуратно поправил лацканы.
- Ты не волнуйся, я человек. Можно подумать, это что-то значит. Но кое-что я
знаю. Знаю, что ты не человек, но ты и не из них.
- Ты... ты их видишь? Видишь Реальный Мир.
- Если ты это так называешь... в общем, вижу я эту фиг-ню. Когда-то я думал, что
мамаша из ума выжила - она старушку в конце улицы обзывала оборотнем. А потом
сам начал видеть.
Он усмехнулся, показав зубы как с рекламы зубной пасты.
Мне не нравилось стоять посреди улицы и толковать о Реальном Мире и особо не
нравился смешливый юнец, появившийся невесть откуда и знающий мою тайну.
Другая шепнула, что у этой проблемы есть быстрое и небескровное решение.
У него на лице мелькнул страх, тут же сменившийся хитрой ухмылкой.
- Ты их ищешь и убиваешь, бестий этих? В смысле, у тебя от одного их вида с
души воротит, так? Но ты слишком на них подсела, лапуля. Они теперь тебя за
полмили чуют. Вот, гляди.
Он вынул из кармана зеркальце и показал мне. Я с того самого вечера, как мое
отражение захотело жить своей жизнью, в зеркала не смотрелась. Сейчас я поняла, что
это было ошибкой.
Меня окружал алый нимб, пульсирующий в такт биению сердца. Я была похожа
на православную святую.
- Вот потому-то они и линяют, как только завидят твое прекрасное лицо. Знаешь,
что тебе нужно? Наводчик. Чтобы заманивал их туда, где ты их нормально схарчишь.
- Ну-ну. И что ты с этого будешь иметь? Кроме денег.
Он снова усмехнулся, и я вдруг заметила, что он потрясающе красив.
- У меня, лапуля, отличная голова для бизнеса. Первый класс. Скажем так: мне
нужна небольшая защита. Есть тут один хмырь - даже пара хмырей, которые на меня
имеют зуб.
Они думают, что я их в одном деле кинул. Только это неправда, конечно.
- Конечно, - отозвалась я, выходя из двора в переулок.
Мой спутник не отставал, продолжая говорить.
- Я проверил, ты свое дело знаешь. Отлично знаешь. Так как, лапуля?
- Меня зовут не лапуля.
- Как скажешь, лапуля. Так как, договорились?
- Как тебя зовут?
Он вдруг остановился, пялясь в туман.
- Черт бы побрал!
Он попытался скрыться обратно во двор. Громилы возникли из тумана - быстрые
и безмолвные
...Закладка в соц.сетях
