Жанр: Триллер
Сияние
...отография. Ее-то Дэнни и описал.
- Мистер Холлоранн сказал, он видел еще другие гадости, - сообщил
Дэнни. - Один раз - на детской площадке. И один раз что-то плохое было в
той комнате, в 217-й. Горничная увидела и потеряла работу, потому что
стала про это рассказывать. Ну вот, мистер Холлоранн пошел наверх и тоже
увидел. Но он не рассказывал про это, потому что не хотел потерять работу.
Только велел мне ни за что не входить туда. А я вошел. Он же сказал: то,
что здесь видишь, не может обидеть. Я и поверил. - Последние слова Дэнни
выговорил тихим, сиплым голосом, почти шепотом, и дотронулся до опухшего
кольца синяков на шее.
- А что насчет детской площадки? - спросил Джек странным небрежным
тоном.
- Не знаю. Он сказал, детская площадка. И живая изгородь, звери.
Джек слегка вздрогнул. Венди с любопытством взглянула на него.
- Ты там что-нибудь видел, Джек?
- Нет, - сказал он. - Ничего.
Дэнни смотрел на него.
- Ничего, - повторил он более спокойно. Он не обманывал. Он стал
жертвой галлюцинации. Вот и все.
- Дэнни, мы должны услышать про эту женщину, - мягко сказала Венди.
И Дэнни рассказал, но он так торопился излиться, освободиться, что то
и дело взрывался словами, иногда граничившими с невнятицей. Рассказывая,
он все теснее прижимался к груди Венди.
- Я пошел туда, - сказал он. - Я стащил ключ... который ко всем
дверям... и вошел. Как будто не мог с собой ничего поделать. Мне надо было
узнать. А она... та леди... оказалась в ванне. Мертвая. Вся вздутая. Она
была г-гх... на ней ничего не было. - Он жалобно взглянул на мать. - И она
стала подниматься, ей нужен был я. Я понял это, потому что почувствовал.
Она даже не думала... не так, как вы с папой думаете. Все было черное...
кусачая мысль... как... как осы той ночью в моей комнате! Она просто
хотела сделать больно. Как осы.
Он сглотнул. На минуту воцарилось молчание - все замерли, пока в них
входило воспоминание об осах.
- И я побежал, - сказал Дэнни. - Побежал, но дверь оказалась закрыта.
Я оставлял ее открытой, но она закрылась. Я просто не подумал снова
открыть ее и выбежать наружу. Мне было страшно. Поэтому я просто... я
прислонился к двери, закрыл глаза и вспомнил, как мистер Холлоранн сказал:
здешние штуки - все равно, что картинки в книжке и, если все время
повторять про себя... тебя здесь нет, уходи, тебя здесь нет... она уйдет.
Только у меня не получилось.
Голос малыша начал истерически подниматься.
- Она схватила меня... повернула... я видел ее глаза... какие они...
и она стала душить меня... от нее пахло... от нее пахло мертвой...
- Шшш, хватит, - встревоженно сказала Венди. - Хватит, Дэнни. Все
хорошо. Это...
Она опять готова была запричитать. Венди Торранс - Причитания На Все
Случаи Жизни. Своевременно. До конца.
- Пусть доскажет, - коротко распорядился Джек.
- Уже все, - сказал Дэнни. - Я отключился. Потому, что она меня
душила... или просто испугался. Когда я пришел в себя, мне приснилось, что
вы с мамой деретесь из-за меня, а ты опять хочешь Плохо Поступить, папа.
Потом я понял, что никакой это не сон... что не сплю... и... намочил
штанишки. Намочил штанишки, как какой-нибудь малыш. - Голова Дэнни опять
упала Венди на свитер и он с ужасающей слабостью разрыдался; руки вяло и
безвольно лежали в коленях.
Джек поднялся.
- Займись им.
- Что ты собрался делать? - лицо Венди переполнял страх.
- Я собрался сходить в этот номер. А что по-твоему? Выпить кофе?
- Нет! Джек, не надо, пожалуйста, не надо!
- Венди, если в отеле есть кто-то еще, нам надо знать.
- Не смей оставлять нас одних! - взвизгнула она ему в лицо. От
громкого крика с губ полетела слюна.
Джек сказал:
- Венди, ты замечательно подражаешь своей мамаше.
Тут она разрыдалась, не в состоянии укрыть лицо, потому что на
коленях у нее сидел Дэнни.
- Извини, - сказал Джек. - Но иначе нельзя, ты же понимаешь. Я же
хренов сторож. Мне за это деньги платят.
Венди только сильнее расплакалась. Джек не стал успокаивать ее, он
вышел из кухни и, когда дверь за его спиной захлопнулась, обтер губы
носовым платком.
- Мам, не волнуйся, - сказал Дэнни. - С ним все будет нормально. Он
не сияет. Ему тут ничего не может навредить.
Венди сквозь слезы сказала:
- Нет, не думаю.
30. ПОВТОРНЫЙ ВИЗИТ В ДВЕСТИ СЕМНАДЦАТЫЙ
Наверх он поехал на лифте, что было странно, поскольку с тех пор, как
они переехали сюда, лифтом никто не пользовался. Джек передвинул латунную
рукоятку и лифт, дрожа и задыхаясь, полез вверх по шахте. Латунная решетка
бешено дребезжала. Он знал, что у Венди этот лифт вызывает настоящий страх
перед замкнутым пространством, просто ужас. Ей все время представлялось:
вот они втроем застревают между этажами, а снаружи бушуют зимние бураны; у
нее на глазах все худели, слабели и умирали от голода. А может быть,
обедали друг дружкой - как та команда регбистов. Джек вспомнил, что видел
в Боулдере огромную афишу: "КОМАНДА РЕГБИСТОВ СЪЕЛА СОБСТВЕННЫХ
МЕРТВЕЦОВ". Можно было придумать и другие варианты: "ТЫ - ТО, ЧТО ТЫ ЕШЬ".
Или меню: "Добро пожаловать в столовую "Оверлука", гордости Скалистых.
Обед на крыше мира. Фирменное блюдо - человеческий окорок, зажаренный на
спичках". По лицу Джека снова скользнула презрительная улыбка. Когда на
стене шахты появилась цифра два, он вернул латунную рукоятку в исходное
положение, и лифт со скрипом остановился. Джек вынул из кармана экседрин,
вытряс в ладонь три таблетки и открыл двери лифта. Он ничего не боялся в
"Оверлуке". Он чувствовал, что между ними возникла симпатия.
Джек зашагал по коридору, одну за другой закинув в рот и разжевав
таблетки. Свернув за угол, он оказался в коротком коридорчике,
ответвляющемся от главного. Дверь в номер 217 была приоткрыта. Ключ на
белом шнурке торчал из замка.
Он нахмурился, чувствуя, как волной поднимается раздражение, и не на
шутку рассердился. Мальчишка сунул нос не в свое дело, а что из этого
вышло - неважно. Ему было сказано - и сказано совершенно недвусмысленно -
что определенные зоны "Оверлука" табу: сарай, подвал и все номера. Как
только Дэнни опомнится от испуга, Джек поговорит с ним. Поговорит разумно,
но строго. Многие отцы не ограничились бы простой беседой. Они бы задали
хорошую трепку... может быть, это и нужно Дэнни? Мальчишка перепугался, но
разве взбучка - не самое меньшее, чего он заслуживает?
Джек подошел к двери, извлек ключ, сунул его в карман и шагнул за
порог. Под потолком горела люстра. Он взглянул на постель, увидел, что та
не смята, а потом прошел прямо к двери в ванную. В нем росла странная
убежденность. Хоть Уотсон не назвал ни номеров комнат, ни фамилий, Джек не
сомневался, что именно эту комнату жена юриста делила со своим жеребцом,
что именно в этой ванной ее нашли мертвой, полной барбитуратов и выпитого
в баре "Колорадо".
Он толкнул скрытую зеркалом дверь ванной, и та распахнулась настежь.
За ней было темно. Джек включил свет и осмотрел длинную, как пульмановский
вагон, комнату. Она была оборудована в том стиле, который ни с чем не
спутать - интерьер начала девятисотых годов, обновленный в двадцатые, - он
был единым для всех ванных комнат "Оверлука". Только на четвертом этаже
ванные были другими, византийски пышными, что как нельзя лучше подходило
особам королевской крови, политикам, кинозвездам и капо, которые год за
годом останавливались в этих номерах.
Большую ванну на львиных лапах прикрывала задернутая бледно-розовая
пластиковая занавеска.
(и все-таки они действительно двигались!)
Тут Джек впервые ощутил, что его покидает та непривычная уверенность
в себе (чуть ли не самонадеянность), которая охватила его, когда Дэнни
понесся к нему с воплем: это она! это она! На копчик деликатно надавил
ледяной палец, отчего температура тела Джека понизилась на добрых десять
градусов. К этому пальцу присоединились и другие и внезапно, вдоль спины,
до самой "медуляоблонгата" побежали мурашки, они играли на позвоночнике
Джека, как на каком-то первобытном инструменте.
Гнев на Дэнни улетучился. Джек сделал шаг вперед и отдернул
занавеску. Во рту пересохло. Он чувствовал только сочувствие к сыну и ужас
за себя.
Ванна оказалась пустой и сухой.
С поджатых губ крошечным взрывом слетело неожиданное "Па!",
соединившее в себе облегчение и раздражение. В конце сезона ванну отдраили
до блеска, лишь под двумя водопроводными кранами осталось поблескивающее
пятнышко ржавчины. В воздухе стоял слабый, но явственный запах средства
для чистки того сорта, что и не один месяц спустя после того, как им
пользовались, способны раздражать ноздри запахом собственной
добродетельности.
Джек нагнулся и пробежался кончиками пальцев по дну ванны. Суше не
бывает. Ни намека на влагу. То ли у мальчишки была галлюцинация, то ли он
нагло врал. Джек опять рассердился. И тут его внимание привлек коврик для
ног. Джек сдвинул брови. Что тут делает этот коврик? Ему следует лежать
внизу, в дальней бельевой, на полке вместе с прочими простынями,
полотенцами и наволочками. Вот где должно находиться все белье. В этих
номерах даже постели не застилали по-настоящему: упаковали матрацы в чехлы
из прозрачного пластика на молнии, а потом укрыли покрывалами. Конечно,
Дэнни мог сходить и принести коврик - ключ открывал и бельевые - но зачем?
Джек провел кончиками пальцев по коврику. Он был абсолютно сухим.
Вернувшись к двери, он остановился на пороге. Все нормально.
Мальчишке привиделось. Вещи, все до единой, были на местах. Надо признать,
коврик слегка озадачивал, но и этому имелось логическое объяснение:
какая-то горничная в день закрытия безумно спешила и просто забыла убрать
его отсюда. Любое другое объяснение...
Он шевельнул ноздрями. Дезинфицирующее средство, полный собственной
правоты запах "я-чище-тебя". И...
Мыло?
Нет, конечно. Но, раз уж Джек распознал запах, тот оказался слишком
явным, чтоб пренебречь им. Мыло. Да не "Айвори", бруски которого размером
с почтовую открытку дают в отелях и мотелях. Это был легкий и душистый
аромат дамского мыла. Превосходный запах. "Кэмэй" или "Лоувайла" - сорт,
которым в Стовингтоне все время пользовалась Венди.
(Подумаешь. Все дело в твоем воображении.)
(Да, как и кусты, и все-таки они двигались.)
(Нет, не двигались!)
Он дергано прошагал к двери, ведущий в холл, ощущая только одно: в
висках бьется боль. Сегодня случилось слишком многое - более, чем. Он не
станет бить или трясти мальчишку, просто поговорит с ним, но, Бог
свидетель, он не намерен добавлять к своим проблемам еще и номер 217. Для
этого недостаточно сухого коврика для ног и слабого запаха мыла
"Лоувайла". Он...
За спиной вдруг раздался скрежещущий металлический звук. Он раздался
как раз в тот момент, когда пальцы Джека сомкнулись на ручке двери, и
наблюдатель мог бы подумать, что ее вытертый металл оказался под током.
Джек судорожно дернулся, глаза расширились, лицо исказила гримаса.
Потом, справившись с собой (кстати говоря, только отчасти), он
отпустил ручку и осторожно обернулся. Суставы хрустнули. Налившиеся
свинцом ноги шаг за шагом вернули его к дверям ванной.
Занавеска душа, которую он отодвигал, чтобы заглянуть в ванну, теперь
была задернута. Скрежет металла, прозвучавший для Джека скрипом мертвых
костей в склепе, оказался скрежетом колечек занавески о палку под
потолком. Джек уставился на нее. Лицо будто залили толстым слоем воска -
снаружи мертвая кожа, а под ней живые горячие струйки страха. Так он
чувствовал себя на детской площадке.
За розовой пластиковой занавеской что-то было. В ванне.
Оно виднелось сквозь пластик - плохо различимый, затемненный, почти
бесформенный силуэт. Оно могло оказаться чем угодно. Тенью от
прикрепленного над ванной душа. Давно умершей женщиной, которая лежит в
ванне с куском мыла "Лоувайла" в коченеющей руке и терпеливо ждет - не
придет ли хоть какой-нибудь любовник.
Джек приказал себе храбро шагнуть вперед и откинуть занавеску. Чтоб
обнаружить то, что может там находиться. Вместо того он рваными,
марионеточными движениями развернулся (в груди колотилось перепуганное
сердце) и вышел обратно в спальню-гостиную.
Дверь, ведущая в холл, была закрыта.
Секунда, в течение которой Джек не сводил с двери глаз, растянулась и
застыла. Теперь он ощутил вкус своего ужаса. Тот стоял в горле подобно
вкусу прокисшей черешни.
Прежними дергаными широкими шагами Джек приблизился к двери и
заставил пальцы сомкнуться на ручке.
(Она не откроется.)
Но она открылась.
Шаря рукой по стене, он погасил свет, шагнул в коридор и захлопнул
дверь. Он не оглядывался. Изнутри ему послышались странные звуки - далекие
влажные глухие шлепки. Будто некое существо только-только выбралось из
ванны, желая приветствовать гостя, да запоздало и, сообразив, что тот ушел
до завершения обмена любезностями, кинулось к дверям (лиловое,
ухмыляющееся) приглашать визитера обратно в номер.
Шаги приближаются к двери или это стучит сердце?
Он схватился за ключ. Тот словно покрылся тиной и не желал
поворачиваться в замке. Джек атаковал его. Вдруг замок защелкнулся, а Джек
с тихим стоном облегчения отступил к противоположной стене. Он закрыл
глаза, и в голове нескончаемой вереницей поплыли старые термины (чокнулся,
не все дома, шарики за ролики заехали, парень просто спятил, крыша
поехала, сдурел, не в себе, завернулся, ненормальный, придурок), и все они
означали одно: сошел с ума.
- Нет, - проскулил он, едва ли сознавая, что опустился до такого,
опустился до того, чтоб скулить, зажмурившись, как маленький: О Господи,
нет. Ради всего святого, только не это.
Но сквозь хаос смятенных мыслей, сквозь молотом ухающее сердце Джек
сумел расслышать тихий звук: это тщетно поворачивалась во все стороны
дверная ручка. Это напрасно пыталось выбраться наружу нечто, запертое
изнутри; нечто, чему знакомство с его семьей пришлось бы весьма по вкусу,
а вокруг визжала бы буря и белый день становился бы черной ночью. Если бы
Джек открыл глаза и увидел, как ручка движется, он потерял бы рассудок.
Поэтому глаза не открывались, а неизвестно сколько времени спустя
наступила тишина.
Джек заставил себя поднять веки, наполовину убежденный, что она сразу
же не окажется прямо перед ним. Но коридор был пуст.
Все равно, ему казалось, что за ним наблюдают.
Он посмотрел на глазок посередине двери и задумался: что будет, если
подойти и заглянуть? С чем он окажется с глазу на глаз?
Ноги Джека тронулись с места
(Теперь, ножки, не подведите)
раньше, чем он понял это. Он повернул прочь от двери и, шурша по
сине-черному ковру-джунглям, пошел к главному коридору. На полпути к
лестнице Джек остановился и взглянул на огнетушитель. Ему подумалось, что
складки полотна лежат немного иначе. Вдобавок Джек был абсолютно уверен,
что, когда шел к двести семнадцатому, латунный наконечник указывал на
лифт. Сейчас он смотрел в другую сторону.
- Этого я вообще не видел, - вполне отчетливо произнес Джек. Лицо его
побелело и осунулось, а губам никак не удавалось усмехнуться.
Но вниз он на лифте не поехал - тот слишком напоминал разинутый рот.
Слишком уж напоминал. Джек воспользовался лестницей.
31. ВЕРДИКТ
Он вошел в кухню и посмотрел на них. Левой рукой он подкидывал
ключ-универсал, так, что приделанная к язычку белого металла цепочка
звенела - и ловил его снова. Дэнни был бледным и измученным. Венди
плакала, покрасневшие глаза обвело темными кругами. При виде этого Джек
ощутил внезапную вспышку радости. Страдал не только он. Это уж точно.
Они молча смотрели на него.
- Ничего, - сказал он, пораженный искренностью своего тона. -
Абсолютно ничего.
С ободряющей улыбкой наблюдая, как по их лицам разливается
облегчение, Джек подкидывал ключ (вверх-вниз) и думал, что так, как
сейчас, ему не хотелось напиться еще ни разу в жизни.
32. СПАЛЬНЯ
Ближе к вечеру Джек забрал из кладовки на втором этаже детскую
кроватку и поставил в углу их спальни. Венди ожидала, что мальчик будет
засыпать полночи, но не успели "Уолтонсы" дойти до середины, как Дэнни
принялся клевать носом. Через четверть часа после того, как они уложили
мальчика, тот уснул глубоким сном, сунув ладошку под щеку и не шевелясь.
Венди сидела и смотрела на сына, заложив пальцем место, до которого
дочитала толстую "Кэшельмар" в бумажной обложке. Джек за своим столом
глядел на пьесу.
- А, черт, - сказал Джек.
Венди, оторвавшись от созерцания Дэнни, подняла голову.
- Что?
- Ничего.
Он уперся взглядом в пьесу и в нем затеплилось дурное настроение. С
чего он взял, что пьеса хороша? Незрелая, легкомысленная, пустая. Уже
тысячу раз следовало ее закончить. Хуже того, Джек понятия не имел, как
это сделать. Некогда это казалось довольно несложным. В приступе ярости
Денкер хватает стоящую у камина кочергу и насмерть забивает безгрешного
героя Гэри. После чего, не выпуская из рук окровавленной кочерги, встает
над телом, широко расставив ноги, и пронзительно кричит в зал: "Оно где-то
здесь, и я найду его!" Потом свет тускнеет, занавес медленно закрывается,
а публика видит лежащее на авансцене лицом вниз тело Гэри. Денкер тем
временем широким шагом подходит к книжному шкафу в глубине сцены и
принимается лихорадочно вытаскивать книги с полок, разглядывать и
отбрасывать в сторону. По мнению Джека, это настолько устарело, что
покажется новым; трагедия в пяти актах! - одного новаторства пьесы хватит,
чтобы помочь ей успешно пройти на Бродвее.
Однако мало того, что интерес Джека переключился на историю
"Оверлука". Случилось еще кое-что: он почувствовал неприязнь к своим
героям. Такого еще не бывало. Обычно Джеку, к его радости, нравились все
герои - и плохие, и хорошие. Это давало возможность попробовать увидеть их
со всех сторон и яснее понять мотивы их поступков. Любимый рассказ Джека,
который он продал в издающийся на юге Мэна маленький журнал под названием
"Контрабанда экземпляров", назывался "Вот и Мартышка, Поль Де Лонг".
Герой, помешанный на детях, собирался совершить самоубийство в своем
номере меблированных комнат. Джеку очень нравился Мартышка. Он
сочувствовал эксцентричным потребностям Мартышки, зная, что в имевшихся на
счету Поля трех изнасилованиях с убийствами следовало винить не только
его. Были еще скверные родители: папаша-драчун, точь-в-точь его
собственный, и мать - безвольная, безгласная тряпка (вылитая мать Джека).
Гомосексуальный опыт в младших классах. Публичное унижение. В средней
школе и колледже Мартышка узнал вещи и похуже. Когда он продемонстрировал
свои мужские достоинства двум малышкам, сошедшим со школьного автобуса,
его арестовали и отправили в лечебницу. Хуже всего было то, что из
больницы его выписали, выпустили обратно на улицы, поскольку тот, кто
отвечал за это, решил, что с Полем все в порядке. Фамилия того человека
была Гриммер. Гриммер знал, что Мартышка Де Лонг обнаруживает признаки
отклонений, но все равно написал бодрое, обнадеживающее заключение и
выпустил его. Гриммер тоже нравился Джеку, он и ему сочувствовал. Гриммеру
приходилось руководить больницей, в которой не хватало ни персонала, ни
средств. Он пытался удержаться на плаву при помощи кочерги, чьей-то матери
да грошовых пожертвований от федеральных властей штата, которым не
миновать было взглянуть в глаза своим избирателям. Гриммер знал, что
Мартышка в состоянии общаться с другими людьми, что он не пачкает штаны и
не пробует заколоть своих товарищей по несчастью ножницами. Мартышка не
мнил себя Наполеоном. Занимавшийся его случаем психиатр считал, что на
улице Мартышка гораздо скорее окажется на это способен, и оба знали, что
чем дольше человек пробыл в лечебнице, тем сильнее нуждается в этом
маленьком мирке - как наркоман в своей дряни. А тем временем в дверь
ломились люди. Параноики; шизофреники; циклотимики; семикататоники;
мужчины, заявляющие, будто слетали на небо в летающем блюдце; женщины,
спалившие своим детям половые органы биковской зажигалкой; алкоголики;
маньяки-поджигатели; клептоманы; больные маниакально-депрессивным
психозом; суицидные типы. Мир жесток, детка. Если тебе не подвинтить
гайки, тебе еще и тридцати не исполнится, а ты уже начнешь трястись,
дребезжать и ходить враскоряку. Джек умел посочувствовать проблеме
Гриммера. Он был в состоянии сочувствовать родителям жертв убийцы.
Разумеется, самим погибшим детям. И Мартышке Де Лонгу. Пусть обвинителем
станет читатель. В те дни Джек не желал судить. Капюшон моралиста скверно
сидел на его плечах.
В той же оптимистической манере он принялся и за "Маленькую школу".
Однако позже пришлось выбирать, на чьей он стороне и, что еще хуже, Джек
дошел до того, что герой, Гэри Бенсон, стал ему просто отвратителен.
Вначале Гэри был задуман неглупым юношей, для которого деньги скорее
проклятие, чем благословение. Юношей, который больше всего на свете хочет
получить приличный аттестат - тогда можно будет поступить в хороший
университет не потому, что отец на кого-то нажал, а честно сдав
вступительные экзамены. Но для Джека он превратился в какого-то глупо
улыбающегося паиньку, подлизу, скорее, в кандидата Ордена Знаний, нежели в
искреннего его служителя. Внешне Гэри обращался к Денкеру "сэр" и не разу
не забыл об этом - Джек и собственного сына научил так адресоваться к тем,
кто старше и имеет вес. Он считал, что Дэнни пользуется словом вполне
искренне, как и Гэри Бенсон, такова была исходная мысль, но, когда Джек
принялся за пятый акт, он все яснее и отчетливее понимал: Гэри пользуется
словом с сатирическим оттенком, при строгом выражении лица Гэри Бенсон
внутри глумился и насмехался над Денкером. Над Денкером, у которого сроду
не было ничего из того, что имел Гэри. Над Денкером, которому всю жизнь
приходилось трудиться только для того, чтобы стать директором
одной-единственной небольшой школы. Над Денкером, который сейчас оказался
на грани краха из-за того, что этот красивый, с виду невинный богатый
мальчишка смошенничал со своим итоговым сочинением, а потом хитро замел
следы. В представлении Джека Денкер-учитель не слишком-то отличался от
дерущих нос мелких южноамериканских Цезарей, которые в своих банановых
царствах ставят инакомыслящих к стенке на гандбольной площадке или
площадке для сквоша. Он виделся Джеку фанатиком в слишком маленькой луже,
человеком, каждая прихоть которого превращается в крестовый поход. Вначале
он собирался использовать пьесу, как микрокосм, чтобы высказаться насчет
злоупотребления властью. Теперь же Джек все больше склонялся к тому, чтобы
рассматривать Денкера в качестве мистера Чипса, да и трагедией уже
казались вовсе не интеллектуальные мучения Гэри Бенсона, а, скорее,
уничтожение старого добряка-учителя - директора школы, не сумевшего
разгадать циничные уловки чудовища, прикинувшегося мальчиком.
Джек был не в состоянии закончить эту пьесу.
Сейчас он сидел и глядел на нее, сердито хмурясь, прикидывая, нельзя
ли как-нибудь спасти положение. Честно говоря, Джек считал, что нельзя.
Начинал он одну пьесу, а та каким-то образом - раз-два - превратилась в
другую. Да что за черт! Все равно, следовало закончить ее раньше. Все
равно она сплошное дерьмо. Кстати, почему это он решил довести себя этой
пьесой до помешательства именно нынче вечером? Денек выдался такой, что
нечего удивляться, если голова отказывается работать как надо.
- ...забрать его вниз?
Джек оторвал взгляд от пьесы, пытаясь сморгнуть паутинки.
- А?
- Я сказала, как нам забрать его вниз? Нам надо отправить Дэнни
отсюда, Джек.
На мгновение в мыслях Джека воцарилась такая сумятица, что он никак
не мог понять, о чем речь. Потом сообразил и издал короткий, лающий
смешок.
- Тебя послушать, так это - раз плюнуть.
- Я не это имела в виду...
- Что за вопрос, Венди. Вот переоденусь в вестибюле в телефонной
будке, посажу его к себе на спину и слетаю в Денвер. Супермен Джек Торранс
- вот как меня звали в дни моей юности.
Лицо Венди медленно выразило обиду.
- Я понимаю, что это трудно, Джек. Передатчик сломан. Снег... но
пойми же и трудности Дэнни. Господи, до тебя что, не доходит? Он чуть не
впал в кататонию, Джек! Что, если бы он не вышел из нее?
- Но ведь вышел же, - сказал Джек чуть отрывистей, чем следовало. Его
тоже испугало состояние Дэнни - пустые глаза, расслабленное лицо...
конечно, испугало. Сперва. Но, чем больше он размышлял об этом, тем
сильнее недоумевал - не было ли все это представлением, затеянным, чтобы
избежать наказания. В конце концов, мальчишка же сунул нос, куда не
следовало.
- Какая разница, - сказала Венди. Она подошла к мужу и уселась на
край кровати у стола. На лице смешались удивление и тревога. - Джек, а
синяки на шее! Что-то же добралось до него! И я хочу, чтоб он оказался от
этого подальше!
- Не кричи, - выговорил он. - У меня болит голова, Венди. Я
обеспокоен не меньше твоего, так что, пожалуйста... не... кричи.
- Ладно, - сказала она, понижая голос. - Не буду кричать. Но я не
понимаю тебя, Джек. Здесь есть
...Закладка в соц.сетях
