Жанр: Триллер
Оно
...и внутри он увидел бутылку "Техасского драйвера", наполовину
наполненную. Он взял ее, открыл и сделал хороший глоток. Жидкость приятной
прохладой скользнула по пищеводу и обожгла желудок, как раскаленная лава.
Его всего встряхнуло.., и затем он почувствовал себя немного лучше, немного
более связанным с миром.
- Спасибо, - сказал он.
Голова Белча повернулась к нему. Генри мог расслышать скрип сухожилий на
шее Белча, звук был похож на скрип ржавых дверных петель. Минуту Белч
рассматривал его мертвым одноглазым взглядом, и Генри впервые понял, что у
Белча нет большей части носа. Собака, может быть. Или крысы. Крысы казались
более вероятными. Ходы, по которым они шли за детьми в тот день, были полны
крыс.
В таком же замедленном движении голова Белча снова повернулась в сторону
дороги. Генри был рад. Да, Белч глядел на него вот так, но что это? Генри не
мог понять. Что-то было в единственном запавшем глазу Белча. Упрек? Гнев?
Что?
За рулем машины мертвец.
Генри посмотрел на свою руку и увидел, что она покрылась гусиной кожей.
Он быстро сделал еще один глоток из бутылки. Он пошел легче и разлил свое
тепло еще дальше.
"Плимут" катился вниз с Ап-Майл-Хилла и шел по кругу против часовой
стрелки.., правда никакого движения в это время ночи не было, все светофоры
мигали на пустых улицах желтым светом, постоянно освещая ближние дома
желтыми бликами. Было так тихо, что Генри мог слышать: внутри каждой
лампочки светофора щелкает реле.., или это было его воображение?
- ..не хотел бросить тебя в тот день, Белч, - сказал Генри. - Я имею в
виду, если у тебя это на уме.
Снова этот скрип сухожилий. Белч снова смотрит на него одним ввалившимся
глазом. И его губы растягиваются в ужасную усмешку, обнажающую серо-черные
десны, которые стали сплошными морщинами.
Что это за усмешка? Приятельская усмешка? Или это усмешка, которая
говорит: Я должен забрать тебя. Генри, я должен забрать тебя за то, что ты
предал меня и Вика? Что это за усмешка?
- Ты должен понять, как это было, - сказал Генри и затем остановился. Как
это было? В его уме все смешалось, куски перемещались, куски головоломки,
которая лежала на одном из чертовых карточных столов в комнате отдыха в
"Джанипер-Хилл". Как это было конкретно? Они шли за толстяком и сучкой назад
к Канзас-стрит и ждали в кустах, следя, как они карабкаются вверх по насыпи.
Если бы они исчезли из виду, он, Виктор и Белч прекратили бы эту игру-облаву
и просто пошли бы за ними: лучше двое, чем никого, а остальных бы взяли со
временем.
Но они не исчезли, они просто прислонились к изгороди, разговаривая и
наблюдая за улицей. Время от времени они просматривали спуск к Барренсу, но
Генри держал обоих воинов вне поля зрения.
Генри помнит, что небо покрылось облаками, тучи двинулись с востока,
воздух стал плотным. Днем будет дождь.
Что случилось потом? Что...
Костлявая, покрытая кожей рука легла на плечо Генри, и он вскрикнул. Он
снова уплывал в ту ватную туманность, но ужасное прикосновение Белча и
кинжальная боль в животе от вскрика вернули его назад. Он посмотрел вокруг,
и лицо Белча было менее чем в двух дюймах от лица Генри; он уловил его
дыхание и хотел, чтобы его не было. Старина Белч на самом деле рассыпался в
прах. Генри опять вспомнились помидоры, гниющие в каком-нибудь укромном
уголке сарая. Его мутило.
Он вдруг вспомнил конец - конец Белча и Вика. Как что-то вылезло из
темноты, когда они стояли в шахте с решеткой от канализации вверху, думая,
куда идти дальше. Что-то... Генри не мог сказать что. Пока Виктор не
вскрикнул: "Франкенштейн! Это Франкенштейн!" И это было оно, чудовище
Франкенштейн, с болтами, свисающими с шеи, с глубоким шрамом от шва, идущим
через лоб, крадущийся в туфлях, наподобие детских сандалий.
"Франкенштейн! - закричал Вик, - Фр...!" И затем голова Виктора
отделилась, голова Виктора полетела по шахтному проходу, ударившись о
каменную преграду на дальнем конце с влажным отвратительным звуком.
Водянистые желтые глаза чудовища уставились на Генри, и Генри окаменел. Его
мочевой пузырь раскрылся, и он почувствовал теплый ручеек на своих ногах.
Тварь нетвердой походкой приближалась к нему, и Белч... Белч...
- Послушай, я знаю, я убежал, - сказал Генри. - Я не должен был делать
этого. Но.., но...
Белч только пристально посмотрел.
- Я растерялся, - прошептал Генри, как будто оправдываясь перед Белчем,
что он тоже поплатился. Это звучало слабо, вроде как сказать: Да, я знаю, ты
убит, Белч, но у меня тоже кое-что припасено... Но это было ужасно..,
поистине ужасно. Он часами блуждал в этой вонючей тьме и, в конце концов, он
стал кричать. В какой-то момент он упал - долгий с головокружением припадок,
за который у него было время подумать: О, боже, через минуту я буду мертв,
через минуту меня не будет, - и затем он оказался в быстротекущей воде. Под
Каналом, как он предполагал. Он вышел в угасающий солнечный свет, блуждал в
поисках выхода к берегу и, наконец, выбрался из Кендускеага менее чем в
пятидесяти ярдах от места, где Адриан Меллон утонул двадцать семь лет назад.
Он поскользнулся, упал, ударился головой и запачкался грязью. Когда он
пробудился, было уже очень темно. Как-то он нашел дорогу к шоссе ј2 и доехал
до дома. А там его ждали полицейские.
Но то было тогда, а это сейчас. Белч выступил против чудовища
Франкенштейна, и оно содрало левую сторону его лица до скальпа - это видел
Генри до своего бегства. Но теперь Белч был здесь, он на что-то показывал.
Генри увидел, что они тормозят перед деррийской гостиницей, и вдруг он
все отчетливо понял. Деррийская гостиница была единственной оставшейся. В
1958 г, были "Восточная звезда" в конце Эксчейндж-стрит и "Отдых путника" на
Террелт-стрит. Обе исчезли при обновлении города (Генри все знал об этом: в
Джанипер-Хилл он с большим интересом читал "Дерри Ньюз"). Остались только
городская гостиница и кучка маленьких мотелей на окраине.
Вот где они будут, - подумал он. - Прямо здесь. Все, кто остался. Спят в
своих кроватях и видят во сне леденцы и танцы... А может быть,
канализационные трубы... И я их заполучу. Одного за другим я заполучу их.
Он взял бутылку "драйвера" и снова отхлебнул. Он чувствовал, как свежая
кровь стекает на колени, и сиденье под ним было липким, но от спиртного
стало немного легче. Он предпочел бы хороший "бурбон", но "драйвер" был
лучше, чем ничего.
- Видишь ли, - сказал он Белчу, - мне жаль, что я убежал. Я не знаю,
почему я убежал. Пожалуйста.., не будь сумасшедшим.
Белч заговорил один единственный раз, но этот голос не был его голосом.
Голос, который исходил из гниющего рта Белча, был глубокий и сильный,
пугающий. При звуке его Генри заскулил. Это был голос с луны, голос клоуна,
голос, который он слышал, когда ему снились канализационные и сточные трубы,
где постоянно текла вода.
- Ты, заткнись и возьми их, - сказал голос.
- Конечно, - захныкал Генри. - Конечно, о'кей, я хочу, нет проблем... Он
сунул бутылку снова в бардачок. Шея у него дрожала, как и зубы. И тут он
увидел бумажку там, где была бутылка. Он вытащил ее и развернул, оставив
кровавые отпечатки пальцев на уголках. На бумаге четко было выведено
ярко-красным цветом:
ПАМЯТНАЯ ЗАПИСКА ОТ ПЕННИВАЙЗА
Ниже аккуратно выведено большими буквами:
Билл Денбро 311
Бен Хэнском 409
Эдди Каспбрак 609
Беверли Марш 518
Ричи Тозиер 217
Их номера в гостинице. Это хорошо. Это экономило время.
- Спасибо, Бе...
Но Белча не было. Место водителя было пустым. Там лежала только
бейсбольная шапочка нью-йоркских "Янкиз", смятая на козырьке. И что-то
липкое на ручке коробки передач.
Генри с удивлением смотрел, сердце билось у него в горле.., и затем он,
казалось, услышал, как что-то шевелится на заднем сиденье. Он быстро
выскочил, открыв дверь и почти вывалившись в спешке на мостовую. Он ушел от
машины...
Идти было трудно: каждый шаг отдавался и разрывался болью в его животе.
Но он добрался до тротуара и стоял там, глядя на восьмиэтажное кирпичное
здание, которое, наряду с библиотекой, кинотеатром "Аладдин" и семинарией,
было одним из немногих, которые он ясно помнил из тех прежних дней. На
верхних этажах света не было, но шары матового стекла, располагавшиеся по
бокам главного входа, мягко мерцали в темноте, окруженные ореолом летающей
мошкары.
Генри тяжелой поступью прошел вперед и плечом открыл одну из дверей.
Вестибюль был пустынен и тих. На полу лежал выцветший турецкий ковер.
Потолок представлял собой панель, разделенную на прямоугольники,
изображающие сцены времен заселения Дерри. Было много диванов, шезлонгов и
огромный камин, погасший и тихий, возле него на железной полке лежало
березовое полено. Из низких горшков выглядывали растения. Двойные стеклянные
двери, ведущие в бар и ресторан, были закрыты. Из какого-то номера слышался
приглушенный звук телевизора.
Он крадучись прошел по вестибюлю, его штаны и рубашка были испещрены
кровавыми полосами. Кровь въелась в складки рук; она сбегала по щекам и
запачкала его лоб, как косметика. Глаза его вылезли из глазниц. Любой, кто
увидел бы его в вестибюле, с криком в ужасе убежал бы. Но там никого не
было.
Двери лифта открылись, как только он нажал кнопку ВВЕРХ. Он посмотрел на
бумажку в своей руке, затем на кнопки этажей. После минуты раздумий он нажал
"б", и двери закрылись. Слышался легкий шум мотора, когда лифт начал
подниматься.
Можно начать сверху и идти вниз.
Он тяжело прислонился к задней стенке кабины, глаза полузакрыты. Шум
механизмов лифта успокаивал. Так же как шум механизмов насосов дренажной
системы. Тот день - он продолжал возвращаться к нему. Как все казалось
заранее подготовленным, как будто все они просто разыгрывали роли. Как Вик и
старина Белч казались.., ну почти накачанными наркотиками. Он вспомнил...
Кабина остановилась, тряхнув его и послав еще одну волну острой боли в
живот. Двери раскрылись. Генри шагнул в тихий холл (здесь еще больше
растений, висячих, паукообразных; он не хотел прикасаться ни к одному из
них, ни к одному из этих влажных побегов, они слишком сильно напоминали ему
о тех штуках, которые висели там в темноте). Он еще раз посмотрел на
бумажку. Каспбрак был в номере 609. Генри направился туда, держась одной
рукой для устойчивости за стену, оставляя слабый кровавый след на обоях,
когда шел (но он отступал всякий раз, когда подходил близко к одному из
висячих паукообразных, он не хотел дотрагиваться до них). Дыхание его было
резким и сухим.
Вот он. Генри вытащил лезвие из кармана, облизал языком свои сухие губы и
постучал в дверь. Ничего. Он постучал еще раз, теперь сильнее.
- Кто там?
Хорошо. Он, наверное, в пижаме, полусонный. И когда он откроет дверь,
Генри всадит лезвие прямо в полость основания горла, уязвимую полость прямо
под адамовым яблоком.
- Посыльный, сэр, - ответил Генри. - Сообщение от вашей жены.
Была ли жена у Каспбрака? Может, это было глупо говорить? Он ждал,
хладнокровно стоя на страже. Он услышал шаги - шлепанье тапочек.
- От Миры? - Голос казался взволнованным. Хорошо. Через несколько секунд
он будет еще больше обеспокоен. Пульс лихорадочно стучал в правом виске
Генри.
- Думаю, да, сэр. Имени нет. Тут говорится только, что ваша жена.
Была пауза, затем металлический лязг, когда Каспбрак возился с цепочкой.
Ухмыляясь, Генри нажал кнопку на рукоятке лезвия. Щелк. Он держал лезвие на
уровне щеки, наготове. Он слышал, как палец поворачивает замок. Всего через
мгновение он погрузит лезвие в покрытое тонкой кожей маленькое горло гадины.
Он ждал. Дверь открылась, и Эдди
10
Неудачники все вместе, 1.20
увидел, как Стэн и Ричи как раз выходят из магазина на Костелло-Авеню,
каждый ест мороженое на палочке.
- Привет! - крикнул он. - Эй, подождите!
Они обернулись, и Стэн помахал рукой. Эдди как можно быстрее побежал к
ним, хотя, по правде говоря, на самом деле это было не очень быстро. Одна
рука его была в гипсе, а в другой было его доска "Парчези".
- Что ты говоришь, Эдди? Что ты говоришь, парень? - спросил Ричи
величественным раскатистым голосом джентльмена с Юга. - Послушай...
Послушай.., у мальчика сломана ручка! Посмотри, Стэн, мальчик сломал ручку!
Послушай.., будь добреньким и понеси досточку мальчика.
- Я сам понесу, - сказал, немного задыхаясь, Эдди. - Дай лизнуть
мороженое!
- Твоя мамочка не одобрит, Эдди, - печально сказал Ричи. Он стал есть
быстрее. Он только что добрался до шоколадной части в середине, его любимой
части. - Микробы, мальчик! Послушай... Послушай, к тебе попадут микробы,
если ты будешь есть после кого-то!
- Я рискну, - сказал Эдди.
Неохотно Ричи поднес свое мороженое ко рту Эдди.., и вырвал его
быстро-быстро, как только Эдди пару раз лизнул.
- Если хочешь, можешь взять мое, - сказал Стэн. - Я еще не проголодался
после завтрака.
- Евреи мало едят, - пояснил Ричи. - Это часть их религии. Они втроем шли
в приятном обществе к Канзас-стрит и к Барренсу. Дерри казался покинутым в
глубоком туманном полуденном сне. Шторы многих домов, мимо которых они
проходили, были опущены. Игрушки оставались на площадках, как будто их
владельцев спешно оторвали от игры и послали спать. На западе собиралась
гроза.
- Правда?
- Нет, Ричи просто морочит тебе голову, - сказал Стэн. - Евреи едят
столько же, сколько обычные люди. Он указал на Ричи.
- Как он.
- Знаешь, ты как-то дерьмово ведешь себя по отношению к Стэну, - сказал
Эдди Ричи. - Как бы тебе понравилось, если бы кто-нибудь говорил всякую
дрянь о тебе только потому что ты католик?
- О, католики еще и не то делают, - сказал Ричи. - Отец говорил мне, что
Гитлер был католиком, и Гитлер убил миллионы евреев. Правильно, Стэн?
- Да, кажется, - сказал Стэн. Он выглядел смущенным.
- Моя матушка разъярилась, когда отец сказал мне это, - продолжал Ричи.
Легкая, связанная с воспоминаниями усмешка легла не его лицо. - Совершенно
разъярилась. У нас, католиков, была еще Инквизиция, у которой были крюки,
приспособления для выкручивания пальцев и все такое. Я думаю, что все
религии странные.
- Я тоже, - сказал Стэн спокойно. - Мы не ортодоксы или что-нибудь в этом
роде. Я имею в виду, мы едим ветчину и бекон. Я едва даже знаю, что такое
быть евреем. Я родился в Дерри, и иногда мы ездим в синагогу в Бангор на
праздники, вроде Йемкиппура, но... - он пожал плечами.
- Ветчина? Бекон? - Эдди был озадачен. Он и его мама были методистами.
- Ортодоксальные евреи не едят всякой такой ерунды, - сказал Стэн. - В
Торе что-то говорится о том, что нельзя есть ничего, что ползает по земле
или ходит по дну океана. Я точно не знаю, что там сказано. Но свиней есть
нельзя и крабов тоже. А мои их едят. Я тоже.
- Это странно, - сказал Эдди и залился смехом. - Я никогда не слышал о
религии, которая бы говорила вам, что можно есть. Эдак они будут вам
говорить, какой газ выпускать.
- Кошерный газ, - сказал Стэн и сам засмеялся. Ни Ричи, ни Эдди не
поняли, над чем он смеется.
- Ты должен признать, Стэнни, что это довольно-таки странно, - сказал
Ричи. - Я имею в виду не есть колбасы только потому, что тебе случилось быть
евреем.
- Да? - спросил Стэн. - Ты ешь мясо по пятницам?
- Боже, нет! - Сказал шокированный Ричи. - В пятницу нельзя есть мясо,
потому что... - Он немного ухмыльнулся. - О'кей, я понял, что ты имеешь в
виду.
- Католики действительно попадут в ад, если они едят мясо по пятницам? -
спросил Эдди, обескураженный, совершенно не представляя, что за два
поколения до него его предки были польскими католиками, которые скорее
прошлись бы голыми по улице, чем вкусили в пятницу мяса.
- Ну, вот что я тебе скажу, Эдди, - сказал Ричи. - Я на самом деле не
думаю, что Бог послал бы меня в пекло только за то, что я забылся и съел на
завтрак в пятницу сэндвич, но зачем рисковать? Правильно?
- Думаю, да, - сказал Эдди. - Но это кажется таким...
Таким глупым, собирался сказать он, и затем вспомнил историю, которую
миссис Пасли рассказала в воскресной школе, когда он был маленьким ребенком
- первоклассником в "Маленьких прихожанах". Согласно миссис Пасли, какой-то
плохой мальчик однажды украл хлеб для причастия с подноса и положил его в
карман. Он принес его домой и бросил в унитаз просто для того, чтобы
посмотреть, что будет. Сразу же - во всяком случае так сообщила миссис Пасли
своим зачарованным "маленьким прихожанам" - вода в унитазе стала
ярко-красной. Это была Кровь Христа, сказала она, и кровь эта явилась
маленькому мальчику, потому что он совершил очень плохой поступок,
называемый БОГОХУЛЬСТВО. Она явилась предупредить его, что, бросая плоть
Христа в унитаз, он подвергал свою бессмертную душу опасности ада.
К этому времени Эдди только что вкусил наслаждение от акта причастия, в
котором ему разрешили участвовать с прошлого года. Методисты использовали
валлийский виноградный сок вместо вина, а Тело Христа было представлено
нарезанными кубиками свежего упругого Чудо-Хлеба. Ему нравилась идея
принимать пищу и питье в качестве религиозного обряда. Но под влиянием
рассказа миссис Пасли его благоговение перед ритуалом превратилось во что-то
более мощное, что-то достаточно страшное. Просто протянуть руку к кубику
хлеба стало актом, который требовал мужества, и он всегда боялся
электрического разряда.., или хуже: а вдруг хлеб в его руке поменяет цвет,
станет кровавым, и безликий Голос начнет громыхать в церкви: Не достоин! Не
достоин! Осужден на муки ада! Часто после того как он принимал причастие,
его горло сжималось, дыхание стесняло, и он с паническим нетерпением ждал,
когда закончится благословение, чтобы пойти быстрее в вестибюль и
воспользоваться ингалятором.
Ты же не хочешь быть настолько глупым, - говорил он себе, когда стал
старше. - Это был просто рассказ, и миссис Пасли наверняка не была никакой
святой - мама сказала, что она развелась в Киттери и играет в динго в "Санта
Мария" в Бангоре и что настоящие христиане не играют в азартные игры,
настоящие христиане оставляют игры язычникам и католикам.
Все это освободило его чувства, но не разум. Рассказ о хлебе, который
превратил воду в унитазе в кровь, беспокоил его, глодал его, даже заставил
его потерять сон. Однажды ночью ему пришло в голову, что, чтобы навсегда
разделаться с этим, ему самому нужно взять кусочек хлеба, бросить его в
унитаз и посмотреть, что произойдет.
Но такой эксперимент был за пределами его мужества, его рациональный ум
не мог устоять против зловещего образа крови, растворяющего в воде облако
обвинения и потенциального проклятия. Он не мог устоять против магического
заклинания-талисмана: Придите и ешьте плоть Мою и кровь Мою, что Я пролил за
вас. Нет, он никогда бы не сделал этого эксперимента.
- Я думаю, все религии странные - сказал теперь Эдди. Но сильные, -
добавлял его разум, - почти волшебные.., или это БОГОХУЛЬСТВО? Он начал
думать о том, что видел на Нейболт-стрит, и в первый раз он увидел безумную
параллель - Оборотень в конце концов вышел из унитаза.
- Слушайте, мне кажется, все спят, - сказал Ричи, небрежно бросая
стаканчик от мороженого в водосток. - Вы когда-нибудь видели такую тишину?
Что, все ушли в Бар-Харбор на целый день?
- Ппппривет, пппарни! - крикнул сзади Билл Денбро. - Пппподождите!
Эдди обернулся, удивленный, что услышал голос Большого Билла. Он катил на
Сильвере из-за угла Костелло-Авеню, обгоняя Майка, хотя "Швинн" Майка был
почти новой марки.
- Эй, Сильвер, ДАВАЙЙЙЙЙ! - кричал Билл. Он катил к ним, делая наверное,
двадцать миль в час; трещали спицы и скрипели шины. Затем он нажал на педали
и с расстановкой затормозил.
- Заика Билл! - сказал Ричи. - Как дела, парень? Послушай, как ты, как
ты, парень?
- Порядок! - сказал Билл. - Видели Бена или Беверли? Подъехал Майк и
присоединился к ним. Пот капельками застыл на его лице.
- Как быстро твой велик идет, а? Билл засмеялся.
- Я не знаю точно. Довольно бббыстро.
- Я их не видел, - сказал Ричи. - Они, может, где-нибудь болтаются. Поют
дуэтом. "Ш-бум, ш-бум.., ай-да-да-да-да.., ты какой-то мечтательный,
дорогой".
Стэн У рис засвистел.
- Он просто ревнует, - сказал Ричи Майку. - Евреи не умеют петь.
"Бу-бу-бу..."
- Би-би, Ричи, - сказал ему Майк, и они все засмеялись. Они снова
направлялись в Барренс, Майк с Биллом толкали свои велосипеды. Разговор
сначала был живой, затем замедлился. Взглянув на Билла, Эдди увидел
беспокойство на его лице и подумал, что это беспокойство переходит к нему.
Он знал, что Ричи пошутил, но на самом деле казалось, что все в Дерри уехали
в Бар-Харбор на целый день.., или еще куда-то. На улице не двигалось ни
одной машины, не было ни одной пожилой женщины, толкающей тележку,
наполненную бакалеей, к себе домой.
- Определенно тихо, а? - решился Эдди, но Билл только кивнул. Они перешли
на другую сторону Канзас-стрит, к Барренсу, и там они увидели Бена и
Беверли, бегущих к ним с криками. Эдди был шокирован видом Беверли, обычно
такая чистая и аккуратная, волосы всегда вымыты и завязаны сзади в конский
хвост. Теперь она в каких-то полосах грязи, глаза дикие. На щеке была
царапина. Джинсы покрыты коркой какой-то мерзости, блузка порвана.
Бен бежал позади нее, задыхаясь, живот его колыхался.
- Нельзя идти в Барренс, - задыхалась Беверли. - Парни... Генри...
Виктор... Они где-то там.., нож.., у него нож...
- Ппппомедленнее, - сказал Билл, как-то без усилий, бессознательно
принимая на себя право принимать решения. Он внимательно посмотрел на Вена,
когда он подбежал, его щеки ярко пылали, огромная грудь вздымалась.
- Она говорит, что Генри сошел с ума. Большой Билл, - сказал Бен.
- Черт, ты думаешь, что он был ненормальным? - спросил Ричи и сплюнул
между зубами.
- Заткнись, Ррричи, - велел он. Рука Эдди полезла в карман и дотронулась
до ингалятора. Он не знал, что все это значит, но уже знал, что это
чертовски плохо.
Заставляя себя говорить как можно спокойнее, Беверли удалось подать
отредактированный вариант рассказа - вариант, который она начала с того, как
Генри, Виктор и Белч схватили ее на улице. Она не рассказала им об отце -
этого она отчаянно стыдилась.
Когда она закончила, Билл минуту стоял в молчании, с руками в карманах,
подбородок опущен, руль Сильвера упирался в грудь. Другие ждали, бросая
быстрые взгляды на перила, которые шли вдоль края Канзас-стрит. Билл долго
думал, и никто не прерывал его. Эдди осознал, что это, может быть, конец,
осознал вдруг и без усилий. Ведь это чувствовалось в дневной тишине, правда?
Чувство, что весь город взял и съехал, оставив после себя только пустые
оболочки зданий.
Ричи думал о портрете в альбоме Джорджа, который вдруг ожил.
Беверли думала о своем отце. Какие безжизненные глаза у него были!
Майк думал о той птице.
Бен думал о мумии и запахе, похожем на гниль.
Стэн Урис думал о мокрых синих джинсах и о руках - таких белых, как
смятая бумага, тоже мокрых.
- Ппппошли, - сказал наконец Билл. - Мммы спускаемся.
- Билл, - сказал Бен. Его лицо было взволнованное. - Беверли сказала, что
Генри на самом деле сумасшедший. То, что он хотел убить...
- Эээто не их, - сказал Билл, жестом показывая на зеленые, торчащие как
зубы, скалы справа от них и ниже их - подлесок, густые рощицы деревьев,
бамбук, блеск воды. - Это ннне их сссобственность.
Он посмотрел на них, лицо у него было суровое.
- Я ууустал бббояться их. Мы бббудем дддраться с ними камнями, и если нам
нннадо ббббудет побить их еще рраз, мы это ссделаем.
- Но Билл, - сказал Эдди, - что, если не только с ними! Билл повернулся к
Эдди, и совершенно шокированный Эдци увидел, какое усталое и измученное лицо
у Билла - было что-то пугающее в этом лице, но только позже, уже взрослым,
засыпая после встречи в библиотеке, он понял, что его пугало: это было лицо
мальчика, подошедшего к грани сумасшествия, мальчика, который в конце концов
был не более здоров и не более контролировал свои действия, чем Генри. И
все-таки настоящий Билл был все еще там, смотрящий из тех гонимых призраками
ужасающих глаз.., и это был сердитый, решительный Билл.
- Хорошо, - сказал он, - а ееесли ннет?.
Никто не ответил ему. Прогремел гром, теперь ближе. Эдди посмотрел на
небо и увидел, как грозовые облака движутся с запада темными сгустками.
Собирался дождь, сволочь, как говорила иногда его мать.
- Тттеперь ввот что я ввам сскажу, - обратился Билл ко всем, внимательно
глядя на них. - Никто из вас нне ддолжен идти ссо мной, если вы не хххотите.
Это ввваше ппправо.
- Я пойду, Большой Билл, - сказал спокойно Ричи.
- Я тоже, - сказал Бен.
- Конечно, - сказал Майк, поежившись. Беверли и Стэн согласились, и
последним - Эдди.
- Я думаю, тебе не надо, Эдди, - сказал Ричи. - Ты же знаешь, у тебя рука
не в порядке. Эдди посмотрел на Билла.
- Мне он нужен, - сказал Билл. - Ты пппойдешь сссо мммной, Эддди. Я буду
за тттобой сссмотреть.
- Спасибо, Билл, - сказал Эдди. Усталое, наполовину сумасшедшее лицо
Билла показалось ему внезапно прекрасным - прекрасным и горячо любимым. Он
почувствовал смутное ощущение восхищения. Я бы умер за него, мне кажется,
если бы он сказал мне. Что это
...Закладка в соц.сетях
