Жанр: Триллер
Метод дыхания
... его рождественский
гонорар. В какой-то момент во время этой церемонии я услышал звон монет,
переходящий из рук дающего в руки получателя; в другой раз при свете
огня я увидел тысячную купюру. В обоих случаях Стивенс был одинаково
почтителен и корректен. Вот уже десять лет, немногим больше или меньше,
прошло с тех пор, когда я впервые переступил порог 249Б вместе с Джоржем
Уотерхаузом, и в то время как многое изменилось в мире снаружи, ничего
не менялось здесь внутри. Казалось, что Стивенс не постарел не то, что
бы на один месяц а даже ни на один день.
Он удалился в тень, и на мгновение воцарилась абсолютная тишина. Мы
слышали даже, как шипел кипящий сок на дровах в камине. Эмлин Маккэррон
смотрел в огонь, и мы проследили за его взглядом. Языки пламени казались
особенно неистовыми в этот вечер.
Я почувствовал себя загипнотизированным огнем. То же самое, как я
предполагаю, должен был ощущать и пещерный человек, породивший нас, сидя
у костра в то время, как ветер гулял и завывал вокруг его холодной
пещеры. Наконец, не отводя глаз от огня, немного наклонившись вперед и
соединив руки между коленями, Маккэррон заговорил.
II. Метод дыхания
Мне сейчас почти восемьдесят, что говорит о том, что я родился вместе
с веком. Вся моя жизнь была связана со зданием, которое стоит прямо
поперек Мэдисон Сквер Гарден. Это здание, выглядящее как большая серая
тюрьма, является в настоящее время больницей, как должно быть известно
многим из вас. Это - больница Гарриет Уайт Мемориал.
Гарриет Уайт, чьим именем она названа, была первой женой моего отца,
получившей первый опыт работы сиделкой, когда еще действительно паслись
овцы на Овечьем лугу в Центральном парке. Ее статуя стоит на постаменте
во дворе перед зданием, и если кто-то из вас видел ее, то, наверное,
испытал удивление, как женщина с таким суровым лицом могла посвятить
себя столь мягкой профессии. Девиз, высеченный в основании статуи, еще
менее располагает к себе: "Нет покоя без боли, поэтому мы определяем
спасение через страдание".
Я был рожден внутри этого серого здания 20 марта 1900. И вернулся
туда как стажер в 1926. Двадцать шесть - это слишком поздно, чтобы
делать первые шаги в мире медицины, но у меня уже была практика во
Франции в конце Первой мировой, где я пытался заштопать разорванные
животы и доставал морфин на черном рынке, который часто был плохого
качества.
Как и все поколение хирургов перед Второй мировой войной, мы были
хорошими практиками: и между 1919 и 1928 в высших медицинских школах
были зарегистрировано удивительно мало случаев отчислений за
непригодностью. Мы были старше, более опытнее и уравновешеннее. Были ли
мы также и мудрее? Не знаю, но, несомненно, мы были более циничными.
Никогда не случалось ничего подобного той чепухе, о которой пишут в
популярных романах о врачах, падающих в обморок или блюющих во время
первого вскрытия.
Гарриет Уайт Мемориал также сыграл центральную роль в событиях,
которые случились со мной девять лет спустя после моего поступления в
больницу. И эту историю я хочу рассказать вам сегодня, джентльмены.
Вы можете сказать, что это не совсем подходящая история для Рождества
(хотя разведка произошла как раз в сочельник), но я вижу в ней, какой бы
ужасной она ни была, проявление той поразительной силы, которая заложена
в обреченных и богом проклятых человеческих существах. В ней я вижу
также невероятные возможности нашей воли и ее ужасную и темную силу.
Рождение само по себе, джентльмены, - лишь одна из множества ужасных
вещей. Сейчас модно, чтобы отцы присутствовали при рождении собственных
детей, и эта мода способствовала тому, что у многих мужчин появилось
чувство вины, которого, я полагаю, они не всегда заслуживали (некоторые
женщины потом с умением и жестокостью им воспользовались). Это считается
нормальным и даже полезным. Однако, я видел мужчин, выходящих из
операционной нетвердой походкой, с белыми бескровными лицами. Я видел,
как они теряли сознание от криков и обилия крови. Я вспоминаю одного
отца, который неплохо держался... только начал истерически кричать,
когда его сын пытался проложить себе дорогу в мир. Глаза ребенка были
открыты, казалось, что он осматривается вокруг, а затем его глаза
остановились на отце...
Рождение - это удивительная вещь, джентльмены, но я никогда не
находил его прекрасным. Я думаю, что оно слишком грубо, чтобы быть
прекрасным. Матка женщины похожа на двигатель. С зачатием этот двигатель
приводится в действие. В начале он работает почти вхолостую... Но с
приближением рождения он все набирает и набирает обороты. Его холостой
звук становится размеренным гулом, а затем переходит в пугающий рокот.
Коль скоро этот двигатель был заведен, каждая будущая мать должна
понимать, что ее жизнь поставлена на карту. Либо она родит, и двигатель
остановится, либо этот двигатель начнет разгоняться все сильнее, пока не
взорвется, неся кровь, боль и смерть.
Эта история о рождении, джентльмены, в канун другого рождения,
которое мы празднуем вот уже почти две тысячи лет.
Моя медицинская практика началась в 1929 - слишком плохом году, чтобы
что-то начинать. Мой дед оставил мне в наследство небольшую сумму денег,
и хотя я и был удачливее многих моих коллег: мне пришлось вертеться,
чтобы прожить в последующие четыре года.
К 1935 дела пошли немного лучше. У меня появились настоящие пациенты
и некоторые больные, проходящие амбулаторное лечение в Уайт Мемориал. В
апреле месяце того года я увидел нового пациента - женщину, которую я
буду называть Сандра Стенсфилд, что почти соответствует ее настоящему
имени. Это была молодая женщина, с бледной коей, утверждавшая, что ей
двадцать восемь лет. После осмотра я понял, что на самом деле она была
на три-четыре года моложе. У нее были светлые волосы, изящная фигура и
высокий рост - около пяти футов и восьми дюймов. Ее можно было бы
назвать красивой, если бы не излишняя суровость ее черт. В ее глазах
светился ум, а линия рта была столь же резкой и решительной как у
каменной статуи Гарриет Уайт перед зданием больницы. Имя, которое она
указала в карточке, было не Санда Стенсфилд, а Джейн Смит. Осмотр
показал, что она примерно на втором месяце беременности. Обручального
кольца она не носила.
После предварительного осмотра, но до того, как были получены
результаты анализов, моя медсестра Элла Дэвидсон, сказала: "Та девушка,
что приходила вчера, Джейн Смит? Я больше чем уверена, что это
вымышленное имя".
Я согласился. И все же я ей восхищался. В ее поведении не было и тени
нерешительности, стыдливости и робости. Меня поражала ее прямота и
деловитость. Казалось даже, что и вымышленное имя она взяла по деловым
соображениям, а не от стыда. Она как бы говорила вам: "Вы требуете имя,
чтобы занести его в вашу картотеку, таков порядок. Что же, вот вам имя.
Чем полагаться на профессиональную этику человека, которого я не знаю, я
лучше положусь на саму себя".
Элла отпустила несколько замечаний на ее счет, типа "современные
девицы" и "наглая молодежь", но она была доброй женщиной, и я думаю, что
эти слова были произнесены так, для проформы. Она прекрасно понимала,
так же как и я, что кем бы ни была моя новая пациентка, она не имела
ничего общего с проституткой с выцветшим взглядом и на высоких каблуках.
Напротив, "Джейн Смит" была крайне серьезной и целеустремленной молодой
женщиной. Она оказалась в неприятном положении и была полна решимости
пройти через это со всем достоинством, на которое способна.
Через неделю она пришла во второй раз. Стоял обычный день - один из
первых настоящих весенних дней. Воздух был мягким, небо -
молочно-голубого цвета, и чувствовался запах ветра - теплый, едва
ощутимый запах возрождения природы. В такие дни хочется уйти от всех
забот и волнений, сидя рядом с перкариной женщиной где-нибудь в Кони
Айленде, с корзиной доля пикника на разостланном покрывале, а на твоей
спутнице - большая белая шляпка и платье без рукавов, прекрасное, как и
сам день.
На "Джейн Смит" было платье с рукавами, но все равно не менее
прекрасное, чем тот день весны. Из белого льна с коричневой окантовкой.
Она надела также коричневые туфельки, белые перчатки и шляпку "колокол",
немного старомодную - первый признак того, что она была далеко не
богатой женщиной.
"Вы беременны, - сказал я. - Думаю, что вы не очень-то в этом
сомневались, да?"
Если и должны быть слезы, подумал я, то они появятся сейчас.
"Да, - ответила она с завидным самообладанием. В ее глазах не было и
намека на слезы. - Я догадывалась".
Возникла небольшая пауза.
"Когда я должна родить?" - спросила она почти беззвучно.
"Это будет рождественский ребенок, - сказал я. - Примерный срок
-десятое декабря, плюс минус две недели".
"Хорошо. - Она поколебалась немного, а потом решилась, - вы будете
принимать роды? Даже если я не замужем?"
"Да, - сказал я. - При одном условии".
Она нахмурилась, и в этот момент ее лицо стало еще больше походить на
лицо Гарриет Уайт. Трудно поверить, что хмурое выражение лица молодой
женщины двадцати трех, вероятно, лет может быть настолько грозным. Но
именно таким оно и было. Она уде была готова уйти, и даже мысль о том,
что ей придется начинать все сначала с другим врачом, не смогла бы ее
удержать.
"И каким будет условие?" - спросила она подчеркнуто холодно.
Теперь уже я почувствовал желание отвести свои глаза от ее лица, но я
выдержал ее взгляд. "Я настаиваю на том, чтобы знать ваше настоящее имя.
Мы можем продолжать наши финансовые отношения при помощи наличных денег,
если вас это больше устраивает, и миссис Дэвидсон по-прежнему будет
выдавать вам рецепты на имя Джейн Смит. Но если мы собираемся
отправиться вместе в это путешествие в течение следующих семи месяцев, я
хотел бы иметь возможность обращаться к вам по имени, на которое вы
отзывались всю вашу жизнь".
Я закончил свою миленькую, наигранную строгую речь, ожидая, пока она
обдумает мои слова. Я был почти уверен, что она поднимется, поблагодарит
меня и исчезнет навсегда. Я испытал бы растерянность, если бы это
произошло. Она нравилась мне. Более того, мне нравилась прямота и
решимость, с коими она бралась за проблему, в то время как девяноста из
ста женщин на ее месте запутались бы в собственной лжи и от страха и
стыда перед такой ситуацией оказались бы неспособными ее преодолеть.
Я полагаю, что многие нынешним молодым людям такая ситуация
показалась бы нелепой и даже невообразимой. Все стремятся сейчас
продемонстрировать широту взглядов в отношении того, что беременная
женщина без обручального кольца должна быть окружена большим внимание и
заботой, чем любая другая. Но джентльмены хорошо знают, что в те времена
все было по-другому. Бытующие тогда нравственные нормы и лицемерие
ставили незамужнюю беременную женщину в крайне затруднительное
положение. В те годы замужняя беременная женщина чувствовала себя
счастливой и гордой тем, что собиралась выполнить предназначение, данной
ей Богом. Незамужняя же выглядела проституткой в глазах окружающих, да и
сама была склонна считать себя таковою. Она была, используя выражение
Элла Дэвидсон, "легкой" женщиной, а в те времена о "легкости" забывали
не скоро. Такие женщины уезжали рожать и жить в другие города. Некоторые
из них глотали таблетки или выбрасывались из окон. Другие шли к
подпольным акушеркам-мясникам с грязными руками или пытались сделать все
сами. За мою хирургическую практику четыре женщины умерли у меня на
глазах от потери крови из-за тяжелых ранений матки. Помню один случай,
когда ранение было нанесено зазубренным горлышком бутылки, привязанным к
венику. Сейчас трудно в это поверить, но подобные вещи происходили,
джентльмены. В общем, такая ситуация была для здоровой молодой женщины
худшей из всех, какие только можно вообразить.
"Я согласна, - сказала она, наконец. - Это справедливо. Меня зовут
Сандра Стенсфилд". Она протянула мне руку. С удивлением я пожал ее. Я
был рад, что Элла Дэвидсон не видела, как я сделал это. Она бы ничего не
сказала, но целую неделю кофе был бы горше, чем обычно.
Она улыбнулась в ответ на мое замешательство - я думаю - и посмотрела
на меня открыто. "Я надеюсь, мы будем друзьями, доктор Маккэррон. Сейчас
мне нужен друг. Я немного напугана".
"Я вас понимаю и постараюсь стать вашим другом, если смогу, мисс
Стенсфилд, Я что-нибудь могу для вас сделать в настоящий момент?"
Она открыла сумочку и достала блокнот и ручку. Раскрыв блокнот, она
посмотрела на меня. В какой-то момент я с ужасом подумал, что она
спросит у меня имя и адрес акушерки. Затем она сказала: "Я хотела бы
знать, что мне лучше есть. Для ребенка, конечно".
Я громко рассмеялся. Она взглянула на меня с удивлением.
"Извините. Просто у вас такой деловой вид".
"Ну уж наверное. Этот ребенок теперь часть моих дел, разве не так?"
"Да, естественно. У меня есть брошюра, которую я даю всем моим
беременным пациенткам. Здесь говорится о диете, весе, питье, курении и
многом другом. Пожалуйста, не смейтесь, когда будете читать. Это
затронет мои чувства, потому что я сам писал текст".
Хотя это был скорее памфлет, а не брошюра, однако это не помешало ему
стать впоследствии книгой: "Практическое руководство по беременности и
родам". В то время я серьезно увлекался акушерством и гинекологией и,
начав довольно поздно из-за войны, не собирался терять время. Меня
подбадривала мысль о том, что я увижу множество счастливых женщин в
ожидании ребенка и приму много детей за мою практику. Так и случилось:
по последним подсчетам я участвовал в появлении на свет около двух тысяч
младенцев - достаточно, чтобы заполнить пятьдесят классных комнат.
Я читал много литературы о беременности и родах и более разумно
применял свои знания по этому вопросу, чем в других областях медицинской
практики. Поскольку я был энтузиазмом и у меня сложились собственные
представления о предмете, то предпочел написать собственную брошюру, чем
следовать избитым предписаниям, которыми в избытке потчевали беременных
женщин. Я не буду излагать полный набор этих предписаний - для этого не
хватило бы и ночи, - но приведу лишь два примера.
От будущих матерей требовали как можно меньше находиться на ногах и
тем более не совершать длительных прогулок из-за опасности выкидыша и
других "нежелательных для родов" последствий. Но роды как таковые - это
в первую очередь, что сказать футболисту, готовящемуся к важной встрече,
чтобы он как можно больше проводил время сидя и сохранял силы для
предстоящей игры! Другой столь же "мудрый совет", часто даваемый многими
докторами упитанным женщинам, - начать курить! Курить! Эти рекомендации
отражены в имевшем хождение лозунге тех дней: "Возьми сигарету Lucky
вместо конфеты". Те, кто думает, что, вступив в двадцатый век, мы вошли
в эпоху просвещенной медицины, не представляет, какие безумные идеи
иногда приживаются и в наши дни.
Я дал мисс Стенсфилд мою брошюру, и она внимательно изучала ее в
течении минут пяти. Когда я спросил у нее разрешения закурить трубку,
она кивнула мне, не отрываясь от чтения. Потом она подняла глаза и
улыбнулась: "Вы радикал, доктор?"
"Почему вы это говорите? Не потому ли, что я советую ожидающим
ребенка женщинам ходить пешком, а не ездить в прокуренных и трясущихся
поездах подземки?"
"Витамины... всякого рода... плавание и дыхательные упражнения! Какие
дыхательные упражнения?"
"Об этом вы узнаете позже, но я не радикал. Далеко не радикал. Я тот,
кто задерживает на пять минут моего следующего пациента".
"О, прошу прощения". Она быстро встала, запихивая толстую брошюру в
сумочку.
"Ничего".
Она набросила на себя легкое пальто, смотря на меня своими карими
глазами. "Нет, - сказала она. - Вы совсем не радикал. Ну а теперь вы
себя чувствуете более... умиротворенно? Я правильно подобрала слово?"
"Вполне подходяще, - сказал я. - Это слово мне нравится. Скажите
миссис Дэвидсон, чтобы она выписала талон на следующее посещение. Я хочу
вас видеть в начале следующего месяца".
"Ваша миссис Дэвидсон меня не одобряет".
"Я уверен, что это не так. - Но я никогда не умел врать, и теплота,
возникшая между нами, сразу же испарилась. Я не провожал ее до двери
моего кабинета. - Мисс Стенсфилд?"
Она обернулась и застыла в ожидании вопроса.
"Вы собираетесь оставить ребенка?"
Она окинула меня взглядом, потом улыбнулась той загадочной улыбкой,
секрет которой знаю только беременные женщины. "О, да", - услышал я в
ответ, и она ушла.
До конца этого дня я занимался похожими друг на друга случаями
пищевого отравления, ожогов кипятком, вытаскивал кусок металла из глаза
и дал направление на госпитализацию моему старому пациенту, у которого,
я уверен, была раковая опухоль. Я совершенно позабыл о Сандре Стенсфилд.
Элла Дэвидсон напомнила мне о ней, заметив:
"Возможно, она вовсе и не потаскушка".
Я оторвал взгляд от карточки моего последнего пациента. Я изучал ее,
ощущая раздражение, которое чувствует большинство врачей, оказавшихся не
в силах помочь больному. Мне пришла в голову мысль, что вместо всех этих
колонок "Сумма к оплате", "Оплачено полностью" или "Пациент переведен",
я должен был бы написать "Ордер на смерть". Наверное, с черепом и
костями вверху, как на бутылках с ядом.
"Простите?"
"Я о вашей мисс Джейн Смит. Она сделала удивительную вещь сегодня
утром после того, как записалась на прием. Поза миссис Дэвидсон давала
недвусмысленно понять, что эту вещь она одобряла.
"И что же она сделала?"
"Когда я дала ей талон на посещение, она попросила подсчитать ее
расходы, все до единого. Включая роды и пребывание в больнице".
Это действительно вызывало удивление. Не забывайте, что речь идет о
1935 годе, а мисс Стенсфилд, похоже, была предоставлена самой себе. Жила
ли она в достатке? Сомневаюсь. Ее платье, туфли и перчатки были
красивыми, но она не носила ювелирных украшений, и к тому же, ее шляпка
явно уже вышла из моды.
"И вы сделали, что она просила?:
Мисс Дэвидсон посмотрела на меня так, словно я лишился чувств.
"Конечно же, я сделала это! И она заплатила всю сумму. Наличными". Это
обстоятельство, по-видимому, больше всего поразило миссис Дэвидсон
(самым приятным образом, несомненно), но только не меня. Единственное,
чего не смогут делать все Джейн Смит этого мира, так это выписывать
чеки. "Она вытащила из сумки бумажник, открыла его и отсчитала деньги
прямо на моем столе, - продолжала миссис Дэвидсон. - Затем убрала рецепт
туда, где лежали деньги, положила бумажник в сумочку и попрощалась.
Совсем неплохо, если подумать о том, как иногда мы вынуждены бегать за
их так называемыми "респектабельными" милостями, чтобы она заплатили по
счету!"
По непонятной причине я почувствовал себя огорченным. Я не был
доволен тем, что Сандра Стенсфилд сделала это, вызвав такую радость у
миссис Дэвидсон, как и не был доволен самим собой. Сам не знаю, почему.
Что-то во всем этом заставляло меня почувствовать собственную
неполноценность.
"Но не могла же она заплатить за пребывание в больнице, ведь так?"
-спросил я. В конечном счете, это не имело никакого значения, но мне
нужно за что-нибудь зацепиться, чтобы дать выход охватившему меня
чувству огорчения. "Разве можно сказать заранее, сколько времени ей
придется пролежать в больнице. Или вы читаете будущее, Элла?"
"Я ей говорила то же самое, но она спросила, сколько времени в
среднем находятся в больнице женщины при отсутствии каких-либо
осложнений. Я сказала, что шесть дней, разве нет?"
Я был вынужден признать, что это так.
"Она сказала, что заплатит за шесть дней, а если ей придется
пролежать дольше, то она внесет дополнительную плату. Но если..."
"Если меньше, то мы можем возместить ей лишние расходы", - утомленно
закончил я. Я подумал: "Черт бы побрал этих женщин". И тут же
рассмеялся. У нее есть голова на плечах. Невозможно это отрицать. И
неплохая голова. Миссис Дэвидсон позволила себе улыбнуться... и если я в
какой-то момент, особенно сейчас, когда нахожусь в старческом маразме,
начинаю верить, что знаю все о людях, которые меня окружают, то пытаюсь
вспомнить эту улыбку. До того дня я готов был поклясться жизнью, что
никогда не увижу, как миссис Дэвидсон, одна из самых лучших "правильных"
женщин, которых я когда-либо знал, улыбается при мысли о девушке,
забеременевшей не в замужестве.
"Голова на плечах? Может быть, доктор. Но она знает свои умственные
способности, это уж точно".
Прошел месяц, и мисс Стенсфилд пришла вновь в назначенное ей время,
просто возникнув из этого удивительного человеческого потока, каким был
и есть Нью-Йорк. На ней было надето голубое платье, которое выглядело
довольно оригинально, хотя и явно было выбрано среди множества ему
подобных. Ее туфельки не очень подходили к нему - это была та же
коричневая пара, в которой она приходила в последний раз.
Я тщательно осмотрел ее и счел, что все идет нормально. Я сказал ей
об этом, и она осталась довольна.
"Я нашла витамины, которые нужно принимать во время беременности".
"В самом деле? Превосходно".
Ее глаза озорно сверкнули: "Аптекарь предостерегал меня от их
употребления".
"Избави меня Бог от этих порошковых дел мастеров - сказал я, и она
прыснула в ладошку. Это был жест ребенка, покоряющий своей
непроизвольностью. - Я еще не встречал аптекарей, которые не были бы
неудавшимися врачами. И республиканцами. Эти витамины - пока еще в
новинку, и к ним относятся с подозрением. Вы последовали его совету?"
"Нет, только вашему. Вы же мой врач".
"Благодарю".
"Не за что. - Она посмотрела прямо мне в глаза, уже не хихикая.
-Доктор, когда по мне станет заметно?"
"Не раньше августа, я думаю. Или сентября, если вы будете носить...
гм, широкие одежды".
"Спасибо". Она взяла свою сумочку, но не встала сразу, чтобы уйти. Я
подумал, что она хочет поговорить, но не знает, как и с чего начать. "Вы
ведь работаете, правда?" Она кивнула. "Да, я работаю". "Могу я просить,
где? Если вы считаете, что я не должен..."
Она засмеялась, но каким-то ломанным, невеселым смехом. "В
универсальном магазине. Где же еще незамужняя женщина может работать в
городе? Я продаю духи толстым леди, которые смачивают свои волосы, а
затем накручивают на тонкие бигуди".
"Как долго вы еще сможете там работать?"
"Пока мое деликатное положение не станет заметным. Предполагаю, что
тогда меня попросят уйти, чтобы не огорчить какую-нибудь толстую леди.
Потрясение от того, что их обслуживает беременная женщина без
обручального кольца, может вызвать выпрямление волос".
Почти мгновенно ее глаза заблестели от слез. Ее губы задрожал, и я
стал нащупывать платок. Но слезы не закапали. Глаза вновь прояснились,
губы затвердели, но тут же смягчились. Она просто решила, что не будет
терять контроля над своими эмоциями, и не потеряла. Это было
впечатляющее зрелище.
"Извините, - сказала она. - Вы очень добры ко мне. Я не хочу
отплатить вам за вашу доброту, рассказывая всякие банальные истории".
Она встала, чтобы идти, и я поднялся вместе с ней.
"Я умею слушать, - сказал я, - и у меня есть время. Мой следующий
пациент отменил свой визит".
"Нет, - ответила она. - Спасибо, но не стоит".
"Хорошо, - согласился я. - Но я хотел бы сказать кое-что еще".
"Да?"
"Не в моих правилах делать так, чтобы мои пациенты - любые пациенты
-оплачивали вперед услуги, которые им будут оказаны. Я думаю, что если
вы... то есть, если бы вы хотели... или вам необходимо..." - промямлил я
и замолчал.
"Я уже четыре года в Нью-Йорке, доктор. И по своей природе я
терпелива. После августа или сентября я вынуждена буду жить на мои
сбережения, пока не смогу снова устроиться на работу. Это не очень
много, и иногда, по ночам, мне становится страшно".
Она внимательно посмотрела на меня своими чудесными карими глазами.
"Мне казалось, что будет лучше - надежней скорее, - если я заплачу за
ребенка. В первую очередь. Потому что я много думаю о нем, а искушение
истратить эти деньги может стать очень сильным".
"Хорошо, - сказал я. - Но, пожалуйста, запомните, что если они вам
понадобятся, сразу скажите мне об этом".
"И снова разбудить дракона в миссис Дэвидсон. - Игривые огоньки вновь
появились в ее глазах. - Не думаю, что это нужно делать. Ну, а теперь,
доктор..."
"Вы намерены проработать до конца, сколько сможете? Это действительно
необходимо?"
"Да, я должна. Но почему вы спрашиваете?"
"Боюсь, мне придется попугать вас немного, прежде чем вы пойдете",
-сказал я.
Ее глаза стали чуть шире. "Не делайте этого, - попросила она. - Я и
так уже достаточно напугана".
"Именно поэтому я и собираюсь поговорить с вами. Сядьте, мисс
Стенсфилд". Но поскольку она осталась стоять, я добавил: "Прошу вас".
Она села. Не очень охотно.
"Вы находитесь в довольно-таки незавидном положении, - начал я, сидя
на краю письменного стола. - Но вы не без изящества справляетесь с
встающими на вашем пути трудностями".
Она собиралась что-то сказать, но я поднял руку, прося не перебивать
меня.
"Это очень похвально. Но я не хотел бы, чтобы вы навредили своему
ребенку вследствие заботы о ва
...Закладка в соц.сетях
