Жанр: Триллер
Метод дыхания
...сса? И пусть даже в этом и было что-то зазорное, кто
узнал бы, что я это сделал? Нет, воистину все это было смешным и
безумным одновременно. Однако, мое сердце подсказывало мне, что то, о
чем я думал, действительно имеет место.
Я встретил Джорджа Уотерхауза на следующий день в холле между
бухгалтерией и библиотекой. Встретил? Точнее сказать, прошел мимо. Он
кивнул мне и удалился, не сказав ни слова... как он поступал все эти
годы. Весь день у меня болели мышцы живота. Это было единственным, что
убеждало меня в реальности проведенного мной вечера в клубе.
Прошло три недели. Четыре... пять. Второго приглашения от Уотерхауза
не последовало. Наверное, я сделал что-то не так, не подходил им. Или
просто я сам убеждал себя в этом. Подобные мысли угнетали меня. Я
полагаю, что со временем мои переживания потеряли бы остроту, утихли,
как случается со всякими неприятными ощущениями. Но я не переставал
вспоминать наиболее необычные моменты того вечера - отдельные островки
света в библиотеке; абсурдный и потешный рассказ Уотерхауза об
учительнице, застрявшей в туалете; запах кожи среди узких стеллажей, и
мои чувства, когда я стоял у того узкого окна и смотрел на ледяные
хрусталики, меняющие цвет от зеленого к янтарному и красному. Я подумал
о состоянии покоя, который я тогда испытывал.
В течении этих пяти недель я заходил в библиотеку и пролистывал книги
Алджернона Уильямса (у меня были собственные три тома, и я уже их
просмотрел). Одно издание претендовало на полное собрание стихотворений
этого поэта, но и там я не обнаружил "Колокольного звона".
Во время посещения нью-йоркской публичной библиотеки я пытался найти
в каталоге карточку с перечислением произведений Эдварда Грея Севиля, но
отыскал лишь мистический роман, написанный женщиной по имени Рут Севиль.
Приходите снова, если захотите. Не ждите приглашений...
Тем не менее, я, конечно же, ждал приглашения. Моя мать приучила меня
не принимать легко на веру слова людей, которые говорят вам, чтобы вы
заходили к ним в любой момент и что их двери всегда для вас раскрыты.
Мне не нужно было открытки с приглашением, принесенной ко мне домой
почтальоном, я не это имею в виду, но я действительно ждал чего-то,
пусть даже наспех оброненной фразы: "Вы как-нибудь зайдете вечером,
Дэвид? Надеюсь, вам с нами не очень скучно". Или чего-нибудь в это
роде...
Но, ничего не дождавшись, я начало более серьезно думать о том, чтобы
прийти туда снова, несмотря ни на что. В конце концов, иногда люди
действительно желают, чтобы вы забегали к ним в любое время. Я
предполагаю также, что в некоторых местах двери на самом деле открыты, а
матери не всегда бывают правы.
...Не ждите приглашений...
Как бы то ни было, так случилось, что 10 декабря этого года я надел
свой твидовый пиджак и темно-коричневые брюки и стал искать
темно-красный галстук. Я помню, что ощущал свое сердцебиение более
отчетливо, чем обычно.
"Джордж Уотерхауз наконец-то сломался и позвал тебя? - просили Эллен.
- Назад в стойло к остальным старым шовинистам?"
"Да, ты права", - сказал я, сознавая, что я солгал ей, наверное,
впервые по крайней мере за последние двенадцать лет. Я вспомнил также,
что после нашей первой встречи она спросила меня, на что похожа ложь.
Старые люди, рассказывающие о войне, ответил я тогда.
"Ну что ж, может быть действительно это обещает твое продвижение",
-заметила она, хотя и без особой надежды. К ее чести она сказала это и
без особой горечи.
"Случались и более невероятные вещи", - подытожил я и поцеловал ее на
прощание.
"Ну-ну",- сказала она, когда я выходил на улицу.
В эту ночь поездка в такси показалась мне слишком долгой. Вечер
выдался холодный и звездный. Машина была огромной, и я чувствовал себя
маленьким мальчиком, впервые попавшим в большой город. Меня охватило
возбуждение, когда такси остановилось перед коричневым зданием клуба.
Такие чувства незаметно перестают посещать нас с возрастом, но,
ощутив их вновь, вы испытываете удивление, наподобие человека, нашедшего
один или два темных волоса в расческе спустя много лет после того, как
полностью поседел.
Я расплатился с таксистом и направился к четырем ступенькам, ведущим
к двери. Когда я поднялся, мое возбуждение сменилось чувством
неуверенности и тревоги. Зачем я приехал сюда?
Дверь была обшита дубовыми панелями и казалась мне крепкой, как
ворота замка, там не было ни звонка, ни молоточка или камеры,
установленной незаметно в тени коридора, и, конечно, Уотерхауз не ждал
меня у входа. Я остановился у ступенек и огляделся. Тридцать пятая
Восточная улица неожиданно показалась мне более темной, холодной и
угрожающей. Коричневый камень выглядел таинственно, как будто скрывая
что-то, о чем было бы лучше и не пытаться узнать. Окна напоминали
глазницы.
Где-то, за одним из этих окон могли находится мужчина или женщина,
наблюдающие за убийством, - подумал я. Дрожь пробежала по моей спине.
-Наблюдающие... или совершающие его.
Вдруг дверь открылась, и появился Стивенс.
Я почувствовал огромное облегчение. Думаю, что у меня не слишком
богатое воображение - по крайней мере не в обычных обстоятельствах, - но
недавняя мысль отличалась жуткой ясностью предвидения. Я мог бы
заговорить об этом, если бы не посмотрел в глаза Стивенсу. Его глаза на
знали меня. Совершенно не знали.
В этот момент я вновь с жуткой пророческой ясностью увидел весь мой
вечер в деталях. Три часа в тихом баре. Три виски (возможно, четыре),
дабы заглушить чувство неловкости и собственной глупости, придя туда,
где я не был желанным гостем. Унижение, от которого совет моей матери
был призван меня спасти. Совет, чью цену можно понять, лишь преступив
его.
Я видел, как я возвращаюсь домой, подвыпивший, но слишком сильно. Я
видел себя через стекло такси, увозящего меня в дому, словно через
призму детского возбуждения и ожидания. Я слушал, как я говорил Эллен:
"Уотерхауз рассказал ту же самую историю о том, как была выиграна в
покер целая партия бифштексов для Третьего Батальона... Они ставили по
доллару за очко, ты представляешь?... Пойду ли я еще?... Может быть, но
я сомневаюсь". На этом бы все и закончилось. Но только не мое унижение.
Я увидел все это в глазах Стивенса. Затем глаза потеплели. Он слегка
улыбнулся и сказал: "Мистер Эдли! Заходите. Я возьму ваше пальто".
Я поднялся по ступенькам, и Стивенс плотно прикрыл за мной дверь.
Насколько другой может показаться дверь, когда находишься с теплой
стороны! Стивенс взял мое пальто и ушел с ним. Я остался в холле, глядя
на свое отражение в зеркале - мужчину пятидесяти трех лет, чье лицо
стареет на глазах.
Я прошел в библиотеку.
Иохансен был там, со своим Уол Стрит Джорнал. В другом островке света
Эмлин Маккэррон сидел за шахматной доской напротив Питера Эндрюса.
Маккэррон был худым мужчиной с бледным лицом и тонким, как бритва,
носом. Эндрюс был огромным, с покатыми плечами и вспыльчивым характером.
Широкая рыжеватая борода висела на его груди. Сидя друг против друга
над шахматной доской, они смотрелись, как индейский тотем: орел и
медведь. Уотерхауз тоже был здесь, он листал сегодняшнюю "Таймс". Он
поднял голову, кивнул мне без всякого удивления и вновь уткнулся в
газету. Стивенс принес мне виски, которого я не просил.
Я взял его с собой к стеллажам и нашел те загадочные тома в зеленых
обложках. Этим вечером я начал читать сочинения Эдварда Грея Севиля. Я
взялся с самого начала, с книги "Они были нашими братьями". С тех пор я
прочитал все одиннадцать романов и считают их одними из самых утонченных
произведений нашего века.
В самом конце вечера я услышал историю - всего одну, - в то время как
Стивенс разносил бренди. После того, как рассказ был закончен, все
начали собираться уходить. Стивенс заговорил, обращаясь ко всем нам. Он
стоял в дверном проеме, выходящем в холл. Его голос был низким и
приятным: "Кто будет рассказывать историю к Рождеству?"
Все застыли на месте и смотрели друг на друга. Кто-то рассмеялся.
Стивенс, улыбаясь, но сохраняя серьезность, хлопнул дважды в ладоши, как
школьный учитель, призывающий свой класс к порядку: "Ну же, джентльмены,
кто будет рассказывать?"
Питер Эндрюс прочистил горло: "У меня кое-что имеется к случаю. Я,
правда, не знаю, подойдет ли это, но если..."
"Это будет забавно", - прервал его Стивенс, и в комнате снова
раздался смех. Эндрюса дружески хлопали по спине. Потоки холодного
воздуха проносились по холлу, пока народ расходился.
Словно по волшебству, передо мной возник Стивенс, держа мое пальто.
"Хороший вечер, мистер Эдли. Всегда рады вас видеть".
"Вы на самом деле собираетесь в вечер под Рождество?" - спросил я,
застегивая пальто. Я был немного разочарован тем, что не смогу услышать
рассказ Эндрюса, потому что мы твердо решили поехать в Скенектеди и
провести праздники у сестры Эллен.
Стивенс посмотрел на меня как-то весело-удивленно.
"Ни в коем случае, - сказал он. - Рождество - это время, которое
мужчина должен проводить с семьей. Хотя бы в этот вечер. Вы согласны,
сэр?"
"Ну конечно".
"Мы всегда собираемся во вторник перед Рождеством. В этот день у нас
всегда много народу".
Он не сказал членов клуба. Случайно или нет?
"Много историй было рассказано в комнате у камина, мистер Эдли.
Историй всякого рода, комических и трагических, ироничных и
сентиментальных. Но во вторник перед Рождеством обычно повествуется о
чем-нибудь сверхъестественном. Всегда было так, насколько я помню".
По крайней мере, это объясняло то, что во время моего первого
посещения кто-то заметил Норману Стету, что он должен был бы приберечь
свою историю для Рождества. Я готов был спросить Стивенса еще о многом,
но увидел предостережение в его глазах. Это не означало, что он не
ответит на мои вопросы. Скорее, что я не должен их задавать.
"Что-нибудь еще, мистер Эдли?"
Мы остались одни. Неожиданно холл показался мне более темным, лицо
Стивенса бледнее, а его губы ярче, чем всегда. В камине выстрелило
полено, и красный отблеск скользнул по полированному паркету. Мне
показалось, что я услышал что-то напоминающее звук удара в тех
отдаленных комнатах, куда я еще не заходил. Мне очень не понравился этот
звук. Очень.
"Нет, - сказал я не совсем ровным голосом. - Думаю, что нет".
"Что же, спокойной ночи", - попрощался Стивенс, и я вышел наружу. Я
слышал, как тяжелая дверь захлопнулась за моей спиной. Щелкнул замок. Я
шел навстречу огням Третьей авеню, не оборачиваясь и, в какой-то мере,
боясь посмотреть назад, словно мог бы увидеть нечто ужасное, следующее
за мной по пятам, или обнаружить что-то, о чем лучше не догадываться. Я
дошел до угла, увидел такси и помахал ему.
"Опять истории о войне?" - спросила Эллен, когда я пришел. Она лежала
в постели с Филиппом Марлой, единственным любовником, который у нее был.
"Была одна история или две, - ответил я, вешая пальто. - В основном я
читал книгу".
"Только когда ты не хрюкал".
"Согласен. Когда не хрюкал".
"Послушай-ка вот это: "Когда я впервые увидел Терри Леннокса, он был
пьян и сидел в серебристом "Роллс-Ройсе" у террасы "Танцоров". Эллен
продолжали: "У него было молодое лицо, но белые, цвета кости, волосы.
Судя по его глазам, можно было сказать, что каждый волос на его голове
был крашеным, однако он выглядел как и любой другой красивый молодой
парень, тративший слишком много денег на кабак, который и существует для
этой цели и никакой другой". Неплохо, а? Это..."
"Долгое прощание", - сказал я, снимая ботинки. - Ты читаешь мне один
и тот же отрывок раз в три года. Это часть твоего жизненного цикла.
Она наморщила нос: "Хрю-хрю".
"Спасибо".
Она вернулась к книге. Я вышел на кухню и взял бутылку виски. Когда я
возвратился, Эллен оставила книгу открытой на одеяле и пристально
посмотрела на меня: "Дэвид, ты собираешься вступить в этот клуб?"
"Я думаю, что это возможно... если меня попросят". Я чувствовал себя
неуютно. Вероятно, я еще раз сказал ей неправду. Если бы существовало
членство в 249Б на 35 улице, я бы уже был членом клуба.
"Я рада за тебя, - сказала она. - Тебе необходимо что-то постоянное
сейчас. Я не уверена, что ты отдаешь себе в это отчет, но тебе это
нужно. У меня есть Комитет по правам женщин и Театральное общество, и ты
тоже нуждался в чем-то".
Я сел на кровать рядом с ней и взял "Долгое прощание". Это было новое
издание в светлой обложке. Я помнил, как я покупал оригинальное издание
в подарок на день рождения Эллен. В 1953.
"Мы что, уже старые?" - спросил я ее.
"Боюсь, что да", - сказала она и ослепительно улыбнулась.
Я положил книгу и коснулся ее груди: "Слишком стара для этого?"
Она потянула на себя покрывало с видом великосветской дамы, а потом,
хихикая, сбросила его ногой на пол.
"Побей меня, папочка, - сказала она. - Я плохо себя вела".
"Хрю-хрю", - ответил я, и мы оба рассмеялись.
Наступил предрождественский вторник. Этот вечер был похож на все
остальные, за исключением двух обстоятельств. Было больше народу,
возможно, не меньше восемнадцати человек. И остро ощущалась атмосфера
возбужденного обещания. Иохансен лишь бегло пробежал глазами свою газету
и присоединился к Маккэррону, Хьюгу Биглмэну и ко мне. Мы сидели у окон
и говорили о том о сем, пока неожиданно не завели горячий и часто
смешной спор о довоенных автомобилях.
Была еще, - сейчас, когда я думаю об этом, - и третья особенность:
Стивенс приготовил великолепный пунш. Он был мягким, хотя и с ромом и
специями, и подавался из невероятного кувшина, похожего на ледяную
скульптуру. Беседа становилась все оживленней по мере того, как
уменьшался уровень пунша в кувшине.
Я перевел взгляд в сторону маленькой двери, ведущей в бильярдную, и
был поражен, увидев, как Уотерхауз и Норман Стет засовывали бейсбольные
карточки в какое-то подобие цилиндра. При этом они громко смеялись.
Повсюду образовывались, а потом расходились грудой людей. Становилось
все позднее... и наконец, когда наступило время, в которое обычно все
начинали расходиться, я увидел Питера Эндрюса, сидящего перед камином с
каким-то пакетом в руке. Он бросил его в огонь не распечатав, и через
мгновение пламя заплясало всеми цветами спектра, пока вновь не стало
желтым. Мы расставили стулья по кругу. Через плечо я Эндрюса увидел
камень с выгравированным изречением: СЕКРЕТ В РАССКАЗЕ, А НЕ В
РАССКАЗЧИКЕ. Стивенс скользил среди нас, забирая бокалы и возвращая их с
бренди.
Слышались негромкие пожелания "Счастливого Рождества" и "Это гвоздь
сезона, Стивенс", и я впервые увидел, как здесь расплачивались,
протягивая десятидолларовую и даже стодолларовую бумажку.
"Спасибо, мистер Маккэррон... мистер Иохансен... мистер Биглмэн..."
Я прожил в Нью-Йорке достаточно долго, чтобы знать, что во время
Рождества чаевые текут рекой: что-то мяснику, что-то булочнику и
владельцу скобяной лавки, не говоря уже о швейцаре, мажордоме и
уборщице, приходившей по вторникам и пятницам. Я еще не встречал людей
моего круга, которые относились бы к этому как к обязательному
пустяку... однако, мне не хотелось плохо думать о ком-нибудь в этот
вечер. Деньги давались по доброй воле и легко...
Я нашел свой бумажник. В нем я всегда держал за фотографиями Эллен
пятидолларовую бумажку на всякий случай. Когда Стивенс подал мне бренди,
я положил ее ему в руку безо всякого колебания, хотя и не был богат.
"Счастливого Рождества, Стивенс", - сказал я.
"Спасибо, сэр. И вам того же".
Он раздал бренди, собрал чаевые и ушел. В какой-то момент, уже на
середине рассказа Эндрюса, я повернул голову и увидел его стоящим в
двери, словно тень, густая и молчаливая.
"Сейчас я адвокат, как многие знают, - сказал Эндрюс, отпив из своего
бокала. Он прочистил горло и снова пригубил. У меня несколько контор на
Парк Авеню, вот уже 22 года. До этого я был ассистентом в адвокатской
фирме, ведущей дела в Вашингтоне. Однажды вечером, в июле, меня
попросили задержаться допоздна, чтобы составить перечень дел для справки
адвокату, что не имело никакого отношения к данной истории. Вскоре в
контору вошел человек, который в то время был одним из наиболее
известных сенаторов в Капитолии и ставший впоследствии президентом. Его
рубашка была испачкана в крови, а глаза буквально вылезали из орбит.
"Мне нужно поговорить с Джо", - сказал он. Джо, как вы понимаете, был
никто иной, как Джозеф Вудс, глава моей фирмы и один из самых
влиятельных частных адвокатов в Вашингтоне. К тому же он является
близким другом этого сенатора.
"Он ушел домой несколько часов тому назад", - объяснил я ему. Говоря
откровенно, я был ужасно напуган - он выглядел, как человек, который
только что попал в жуткую аварию или участвовал в смертельной схватке.
Глядя на его лицо, которое я часто видел в газетах, все в запекшейся
крови, с нервно подергивающейся щекой под обезумевшим глазом, я все
сильнее поддавался панике.
"Я могу позвонить ему, если вы..." Я уже держал в руках телефон,
сходя с ума от желания переложить свалившуюся на меня ответственность на
кого-то другого. Заглянув за спину сенатора, я увидел кровавые следы,
оставленные им на ковре.
"Я должен переговорить с Джо немедленно, - повторил он, будто не
слышал моих слов. - Кое-кто находится в багажнике моей машины... То, что
я обнаружил в Вирджинии. Я стрелял в это, но не мог убить. Это не
человек, и я не мог это убить".
Он начал хихикать, потом засмеялся и, наконец, закричал. Он все еще
продолжал кричать, когда я дозвонился до мистера Вудса и попросил его,
ради всего святого, приехать как можно скорей..."
Я не собираюсь рассказывать историю Питера Эндрюса полностью. По
правде говоря, я не уверен, что осмелился бы ее рассказать. Достаточно
будет сказать, что этот рассказ был столь ужасным, что я думал о нем в
течение нескольких недель. Как-то за завтраком Эллен посмотрела на меня
и спросила, почему я закричал ночью: "Его голова! Его голова на земле
все еще говорила!"
"Я думаю, это был сон, - сказал я. - Один из тех, которые потом
невозможно вспомнить".
Но я тут же опустил глаза и полагаю, что Эллен поняла, что это была
ложь.
В один из августовских дней следующего года я работал в библиотеке, и
меня позвали к телефону. Это был Уотерхауз. Он спросил, не могу ли я
зайти к нему в кабинет. Когда я пришел, я увидел, что там находились
также Роберт Карден и Генри Эффингем. В первый момент я подумал, что
меня собираются обвинить в каких-то неразумных и некомпетентных
поступках. Карден подошел ко мне с казал: "Джордж полагает, что настало
время сделать вас младшим партнером, Дэвид. Мы все согласились".
"Вы должны пройти этот путь, Дэвид, если все будет хорошо, мы сделаем
вас полноправным партнером к Рождеству", - заверил Эффингем.
В эту ночь мне не снились кошмары. Мы с Эллен, изрядно выпившие,
выбрались пообедать в одно джазовое заведение, которое не посещали почти
шесть лет, и слушали удивительного голубоглазого негра, Дикстера
Гордона, дувшего в свою трубу почти до двух утра. На следующее утро мы
проснулись с неприятными ощущениями в желудке и головной болью и не
могли полностью поверить в то, что произошло. Самым невероятным было то,
что мой заработок поднялся до восьми тысяч долларов в год, хотя мы
перестали верить в возможность такого повышения.
Фирма послала меня на шесть недель в Копенгаген, и когда я вернулся,
то узнал, что Джон Хенрахен - один из постоянных посетителей 249Б - умер
от рака. Был произведен сбор средств для его жены, которая оказалась в
трудном положении. Меня уговорили заняться подсчетом собранной суммы и
оформлением банковского чека. Набралось больше десяти тысяч долларов. Я
передал чек Стивенсу и предполагаю, что он отослал его по почте.
Так уж случилось, что Арлин Хенрахен была членом театрального
общества Эллен, и Эллен рассказала мне через какое-то время, что Арлин
получила анонимный чек на десять тысяч четыреста долларов. К чеку
приложена короткая и загадочная записка: "От друзей вашего мужа Джона".
"Разве это не самая удивительная вещь, которую ты когда-либо слышал в
жизни?" - спросила меня Эллен.
"Нет, - сказал я, - но, по-видимому, она входит в первую десятку. У
нас есть еще клубника, Эллен?"
Прошли годы. Я обнаружил наверху в 249Б множество комнат: кабинет,
спальню, где гости иногда оставались на ночь (хотя после того, как я
услышал звук удара или мне показалось, что я услышал, лично я предпочел
бы остановиться в хорошем отеле), небольшой, но хорошо оборудованный
гимнастический зал и бассейн с сауной.
Кроме того, имелось также длинная узкая комната во всю длину здания с
двумя дорожками для игры в шары.
За эти годы я перечитал романы Эдварда Грей Севиля и открыл для себя
совершенно удивительного поэта, равного, может быть, Эзре Паунду и
Уолласу Стивенсу, по имени Норберт Роузен. Согласно справке в конце
одного из томов его сочинений, он родился в 1924 и был убит в Анзио. Все
три тома его лирики были изданы фирмой "Стэдхем и сын" в Нью-Йорке и
Бостоне. Помню, что я вновь побывал в нью-йоркской публичной библиотеке
в один из светлых дней (я не уверен, в каком именно году) и заказал
подшивку "Литерари Маркет Плейс" за 20 лет. Это было ежегодное издание
форматом с "Желтые страницы", одну из крупнейших газет в городе. Мне
кажется, что служащий библиотеке готов был отказать мне. Но я настаивал
и тщательно просмотрел каждый том. И если предполагалось, что в ЛМП
указаны все издатели США, то я не обнаружил там фирму "Стэдхем и сын".
Год спустя или, может быть, два я разговаривал с владельцем книжной
антикварной лавки и спросил его об этом издании. Он никогда не слышал о
нем.
Я подумал о том, чтобы спросить Стивенса, но вспомнил о
предупреждении, которое увидел в его глазах, и решил оставить свой
вопрос без ответа.
И, конечно, на протяжении всех этих лет, было рассказано немало
историй.
Смешных, о потерянной или приобретенной любви, тревожных и даже
несколько рассказов о войне, хотя и не таких, о которых думала Эллен,
задавая мне вопросы.
Лучше всего я помню истори"ю Джерарда Тоузмена - его рассказ об
американском оперативном центре, обстрелянном артиллерией за четыре
месяца до окончания Первой мировой войны, весь личный состав которого
погиб, за исключением Тоузмена.
Лесроп Каррутэрс, американский генерал, которого каждый тогда считал
безумным (он был ответственным за, по крайней мере, восемнадцать тысяч
смертей ), стоял у карты линий фронта, когда взорвался снаряд. Он
объяснял очередную безумную операцию на флангах, которая могла бы стать
успешной только с точки зрения производства новых вдов.
Когда пыль рассеялась, Джерард Тоузмен, растерянный и оглушенный,
весь в крови, сочившейся из его носа, ушей и уголков глаз, подошел к
телу генерала. Оглядев то, что осталось от центра, он посмотрел вниз...
и закричал, а потом рассмеялся.
Собственного голоса он не слышал, но его крики и смех привлекли
внимание врачей, убедившихся, что кто-то остался жив под этими
развалинами.
Каррутэрс не был изувечен взрывом, по крайней мере, как сказал
Тоузмен, "не в том виде, в какой солдаты этой затяжной войны привыкли
представлять себе увечье - люди с оторванными руками, без ног, без глаз,
с легкими, сморщенными от газа. Нет, - сказал он - ничего этого не было.
Мать этого человека сразу бы опознала его. Но карта... та карта перед
которой он стоял, когда разорвался снаряд...
Она каким-то образом впечаталась в его лицо. Тоузмен смотрел на
ужасную татуированную маску смерти. На надбровной дуге Лесропа
Каррутэрса находился каменистый берег Бретани, Рейн, как голубой рубец,
струился вниз по его левой щеке. Несколько винодельческих провинций
расположились на его подбородке. Сахара обхватила его горло, как петля
палача, а на вздутом глазном яблоке отпечаталось слово "Версаль".
Это была наша рождественская история 197... года.
Я вспоминал много других, но для них здесь нет места. Честно говоря,
и для истории Тоузмена также... но это была первая "Рождественская
история", услышанная мною в 249Б, и я не мог удержаться от того, чтобы
ее не рассказать. Наконец, во вторник перед нынешним рождеством, после
того, как Стивенс хлопнул в ладоши, призывая нас к вниманию, и спросил,
кто осчастливит нас рождественской историей, Эмлин Маккэррон проговорил:
"Думаю, что у меня есть кое-что заслуживающее внимания. Лучше рассказать
сейчас, чем никогда. Господь закроет мои уста довольно скоро".
За все годы проведенные мной в 249Б, я никогда не слышал, чтобы
Маккэррон рассказывал истории. Может быть, именно поэтому я вызвал такси
столь рано и, когда Стивенс разнес пунш шестерым собравшимся, кто
отважился выбраться из дома в этот холодный и ветреный вечер,
почувствовал сильное волнение. Я не был в одиночестве - те же чувства
отражались на лицах остальных присутствующих.
Старый и сухой, Маккэррон сидел в центральном кресле у камина, держа
пакетик с порошком в своих узловатых руках. Он высыпал его, и мы
смотрели на меняющее цвет пламя, пока оно вновь не стало желтым. Стивенс
обошел нас, предлагая бренди, и мы отдали ему
...Закладка в соц.сетях
