Жанр: Триллер
Ловец Снов
...ния, вдруг застыл. Эта
сторона была защищена от ветра, и все, написанное Питом, пока тот сидел в снегу
с бутылкой пива, сохранилось.
ДАДДИТС, ДАДДИТС, ДАДДИТС.., снова и снова.
Глядя на имя в снегу, Генри поежился. Все равно что прийти на могилу того, кого
любил, и услышать голос, доносящийся из земли.
11.
Внутри валялись осколки стекла. Повсюду следы крови, и поскольку большинство
было на заднем сиденье, Генри посчитал, что Пит порезался не во время аварии, а
поз же, когда вернулся сюда. Что всего интереснее, здесь совсем не наблюдалось
красновато-золотистой плесени. Росла она достаточно быстро, а это значит, что
Пит не был заражен, когда отправился за пивом. Может, позже, но не тогда.
Генри захватил хлеб, арахисовое масло, молоко и пакет апельсинового сока. Потом
выбрался наружу, сел, прислонился к кузову и, наблюдая, как сыплются сверху
пригоршни снега, быстро сжевал хлеб, намазывая на него масло указательным
пальцем, а после облизывая его дочиста. Масло оказалось свежим, сок – вкусным,
но этого было явно недостаточно.
– То, о чем ты думаешь, – наставительно объявил он, – чудовищно. Не говоря уже о
том, что оно красное. Красная еда.
Красная или нет, он все равно думал об этом, и постепенно стало чудиться, что
чудовищного тут ничего и нет, в конце концов недаром он целыми ночами думал о
ружьях, веревках и бритвах. Сейчас все это казалось несколько детским и
мальчишеским, но таков уж он, и ничего тут не поделать. Итак...
– Итак, леди и джентльмены, уважаемые члены Американской ассоциации психиатров,
позвольте закончить речь цитатой покойного Джозефа
Бивера
Кларендона:
Подними
руку, опусти, скажи „хрен с ним“ и брось десятицентовик в кружку Армии спасения.
А если тебе это не нравится, можешь пососать мой хрен
. Спасибо за внимание.
Разделавшись таким образом с Американской ассоциацией психиатров, Генри снова
пробрался в
скаут
, на этот раз успешно минуя осколки, и добыл пакет,
завернутый в плотную бумагу (на свертке дрожащей рукой старика Госслина
выведено: $2,79. Сунул пакет в карман, вылез наружу и разорвал бечевку. Внутри
лежало девять толстеньких сосисок. Красного цвета.
На секунду разум взбунтовался, напоминая о безногой рептилии, извивавшейся на
кровати Джоунси и глядевшей на Генри пустыми черными бусинами, но он прогнал
крамольные мысли с поспешностью и легкостью того, чьи инстинкты выживания
никогда не подводили.
Сосиски были уже сварены, но он тем не менее подогрел их на пламени зажигалки,
потом завернул в хлеб и мгновенно слопал. И улыбнулся, представив, каким
идиотом, должно быть, выглядит со стороны. Что ж, разве не существует твердого
убеждения, что психиатры рано или поздно заражаются безумием от своих пациентов
и слетают с катушек?
Но главное сейчас – набитый желудок. Наконец-то наелся! Немаловажно и то, что
все бессвязные мысли и разрозненные образы наконец-то убрались. Вместе с песней.
Хоть бы все это дерьмо не вернулось! Пожалуйста, Господи!
Он глотнул молока, рыгнул, откинул голову на бензобак и закрыл глаза. Нет, спать
он не собирался: леса, конечно, тут чудесные, темные и густые, а впереди еще
двенадцать с половиной миль, прежде чем он сможет с чистой совестью задремать.
Но тут Генри вспомнил, как Пит передавал слышанные у Госслина сплетни: пропавшие
охотники, огни в небе, и как Великий Американский Психиатр ничтоже сумняшеся
отмахнулся, распространяясь об истерии сатанизма в штате Вашингтон и волне так
называемых издевательств над детьми в Делавэре. Выставлялся гением, разыгрывал
мистера Шринка-Хитрый-Зад, трепал языком, репетируя в глубинах сознания сцену
собственного самоубийства, как ребенок забавляется в ванночке пальчиками ножек.
И при этом ораторствовал крайне убедительно, хоть сейчас на ток-шоу, зрители,
которого желают провести шестьдесят минут на грани подсознательного и
непознанного. Но через несколько часов все изменилось. Теперь одним из пропавших
охотников стал он сам. Тем, кого не найти в Интернете с помощью любой, самой
мощной поисковой системы.
Он сидел, запрокинув голову, закрыв глаза, с набитым желудком.
Гаранд
Джоунси
прислонен к шине. Снег ласковыми кошачьими лапками касался его щек и лба.
– Это то, чего ждали все сволочи и жлобы: близкие контакты третьего рода.
Прости, что посмеялся над тобой, Пит. Ты был прав. А я ошибался. Да нет, дьявол,
все куда хуже. Старик Госслин был прав, а я – нет, – сказал он. – Вот тебе и
гарвардское образование!
И как только он произнес это вслух, все стало на свои места. Что-то либо
приземлилось, либо разбилось. И теперь правительство США отвечает на вторжение.
Пулеметным огнем. Сказали ли миру правду? Объяснили, что случилось? Вероятнее
всего, нет. Не в их это стиле, но Генри почему-то казалось, что сказать
придется, и довольно скоро. Нельзя загнать весь Джефферсон-трект в Ангар 57.
Знает ли он что-то еще? Возможно – и возможно, он знает чуть больше, чем пилоты
вертолетов и расстрельная команда. Они явно считали, что имеют дело с инфекцией,
но Генри не думал, что все так опасно, как кажется. Грибок приживался,
процветал.., и умирал. Даже паразит, сидевший в женщине, сдох. Инопланетяне
выбрали крайне неподходящее время года и место, чтобы культивировать межзвездную
растительность и утвердиться на новой планете, если все происходило именно так.
И это решительно говорило в пользу крушения.., да, но огни в небе? А имплантаты?
Много лет подряд люди, заявлявшие, что стали жертвами похищения инопланетян,
твердили в один голос, что их раздевали.., осматривали.., вынуждали подвергаться
насильственному имплантированию.., настолько фрейдистские идеи, что просто
смехотворно...
Генри сообразил, что клюет носом, и вскинул голову так резко, что развернутый
пакет с сосисками соскользнул с колен в снег. Нет, не клюет носом, попросту
дремлет. Дневной свет почти померк, и мир приобрел уныло-асфальтовый оттенок.
Джинсы были засыпаны снегом. Еще немного, и он начал бы похрапывать.
Он отряхнулся, встал, морщась от боли в протестующих мышцах, и с чем-то вроде
отвращения уставился на рассыпанные сосиски. Но все же нагнулся, завернул их noнадежнее
и сунул в карман куртки. Возможно, позже он изменит свое отношение к
ним. Он искренне надеялся, что этого не произойдет, но кто знает?
– Джоунси в больнице, – резко бросил он. Что он под этим подразумевает,
непонятно. – Джоунси в больнице с мистером Греем. И там останется. Блок
интенсивной терапии.
Безумие. Полное безумие. Он снова надел лыжи, молясь, чтобы позвоночник не
треснул при очередном наклоне, и в очередной раз оттолкнулся палками. Сумерки
надвигались с поразительной быстротой, кругом клубился снег.
К тому времени, как Генри осенило, что, вспомнив о хот-догах, он забыл о ружье
Джоунси, возвращаться было поздно: слишком далеко он успел уйти.
12.
Где-то три четверти часа спустя, а может, и больше, он замер, тупо уставясь на
след
арктик кэт
, едва различимый в полутьме. Но даже при том жалком, все еще
упрямо державшемся свете Генри смог различить, что колея, вернее, все, что от
нее осталось, резко сворачивает вправо и уходит в лес. Какого хера Джоунси вдруг
(и Пит, если с ним был Пит) поперся в лес? Какой в этом смысл, если Дип-кат –
прямая, отчетливо различимая белая просека между темнеющими деревьями?
– Дип-кат идет на северо-запад, – сказал он, рассеянно помахивая палкой. –
Дорога к Госслину, асфальтовая, проходит не больше чем в трех милях отсюда, и
Джоунси об этом знает. И Пит тоже. И все же.., снегоход.., уходит... – Он поднял
руки, мысленно определяя направление. – Уходит.., почти прямо на север. Почему?
Но, может, это не лишено смысла? Небо на северо-западе светлее, словно там
установлены мощные прожекторы. А над головой непрерывно трещат вертолеты. Шум
нарастает и исчезает, но неизменно в одном направлении. Подойдя ближе, он
наверняка услышит шум других машин: грузовиков, может быть, генераторов. К
востоку все еще раздавались одиночные выстрелы, но главное действие наверняка
разворачивалось в том направлении, куда он стремится.
– Они устроили базу у Госслина! – сказал Генри. – А Джоунси старается обойти ее
стороной.
Похоже, он снова попал в точку! Только.., ведь Джоунси больше нет! Только облако
с черно-красной подкладкой.
– Не правда! – произнес он. – Джоунси все еще там. В больнице с мистером Греем.
Это облако.., оно и есть мистер Грей. – И сам не зная почему, добавил:
– Соку? Деть соку?
Снег стал гуще: не настолько, как днем, но все же не собирался утихать. Генри
уставился в небо, словно верил, что где-то там, наверху, есть Бог, изучающий его
с искренним, хотя и несколько отстраненным интересом ученого, рассматривающего
под микроскопом бактерию.
– Какого хрена я все это несу? Может мне кто-то сказать?
Ответа, разумеется, он не дождался, зато некое странное воспоминание заставило
его вздрогнуть. С прошлого марта он, Пит, Бивер и жена Джоунси, Карла, свято
хранили один секрет. Карла считала, что Джоунси лучше не знать о том, как его
сердце дважды останавливалось: один раз после того, как его положили в машину
скорой
, второй – сразу после того, как его привезли в больницу. Джоунси знал,
что был близок к окончательному уходу, но понятия не имел (по крайней мере по
мнению Генри) насколько. А если Джоунси и видел, как утверждает Моуди, свет в
конце тоннеля, то либо не хотел рассказывать, либо все забыл из-за огромных доз
анестетиков и обезболивающих.
С востока несся нарастающий рев, и Генри пригнулся, закрыв уши руками, словно
пытаясь спастись от того, что показалось ему целой эскадрильей реактивных
истребителей, пробивающих облака. Правда, он ничего не увидел, но когда рокот
двигателей стих, он выпрямился и прижал руку к колотившемуся сердцу. Ну и ну!
Иисусе! Должно быть, такой же грохот стоял на авиабазах, окруживших Ирак перед
операцией
Буря в пустыне
.
Ну и шумиха! Ну и ажиотаж! Означает ли это, что Соединенные Штаты Америки только
что вступили в войну с существами с другой планеты? Может, он оказался в романе
Герберта Уэллса? Генри почувствовал беспомощное трепыхание в левой стороне
грудины. Если так, по-видимому, у врага имеется для Дядюшки Сэмми кое-что
получше, чем несколько сотен ржавых советских жестянок, именуемых ракетами.
Да пусть их. Что тут поделаешь? Думай о себе. Что теперь делать, вот в чем
вопрос. Что делать?
Вой моторов перешел в отдаленное бормотание. Но они наверняка вернутся. А может,
и с друзьями.
В лесу снега и две тропинки
"Песня Боба Дилана, известная в исполнении Джоан
Балз.", кажется, так поется? Но о том, чтобы идти по следам снегохода, не может
быть и речи. В темноте Генри потеряет их ровно через полчаса, если колею раньше
не заметет снегом. И будет он бродить по лесу.., как, вероятно, бродит сейчас
Джоунси.
Генри со вздохом отвернулся от узких, вдавленных в снег полосок, и заскользил по
дороге.
13.
К тому времени, как он подошел к развилке, от которой отходило двухрядное шоссе,
именуемое Суонни-понд-роуд, ноги отказывались служить. Генри казалось, что
больше он шагу не сможет сделать. Мышцы бедер были словно разбухшие чайные
пакетики. Не утешали даже огни на северо-западе и шум моторов и вертолетов.
Впереди виднелся последний, крутой, высокий холм. На другом склоне кончалась
Дип-кат и начиналась Суонни-понд. Там наверняка движение оживленнее, и он может
встретить людей, особенно если в район Джефферсон-трект вводятся войска.
– Ну же, – сказал он, – ну же, ну же, ну же. Но не тронулся места. Не хотел
подниматься на этот холм.
– Лучше под горку, чем в горку, – выдохнул он. Возможно, это означало что-то.
Или очередная идиотская бессмыслица. Кроме того, идти все равно некуда.
Он нагнулся, подцепил ладонью снег: в темноте полные пригоршни казались пушистой
подушкой, и набрал полный рот, не потому, что хотел пить, просто тянул время.
Огни, сиявшие в направлении магазина Госслина, куда ближе и понятнее, чем те,
плясавшие в небе. (
Они вернулись!
– вопила Бекки, как маленькая девочка,
сидящая перед телевизором, где в который раз идет старый фильм Стивена
Спилберга.) Но почему-то нравились Генри куда меньше небесных. Все эти моторы и
генераторы.., рычали, как голодные звери.
– Это уж точно, кролик, – сказал он.
А потом, поскольку выбора действительно не было, стал карабкаться на последнее
препятствие между ним и настоящей дорогой.
14.
Он остановился на вершине, переводя дыхание. Здесь ветер разгулялся понастоящему
и бесцеремонно проникал сквозь одежду. Левая раненая нога болезненно
пульсировала, и он снова задался вопросом, уж не успела ли вырасти под
импровизированной повязкой небольшая уютная колония красно-золотистой плесени.
Слишком темно, чтобы посмотреть, что, может, и к лучшему. Отсутствие новостей –
хорошие новости.
– Время замедлилось, искривилось пространство, все вперед и вперед эггмен шагал.
Проверить все равно не было возможности, поэтому он начал спуск к развилке, где
кончалась Дип-кат-роуд.
Этот склон оказался круче, и скоро он только что кубарем не летел. Набирал
скорость, не зная, что испытывает: ужас, подъем духа или некую нездоровую смесь
столь несхожих эмоций. Правда, он мчался слишком быстро, особенно при почти
нулевой видимости, а былые навыки слаломиста так же заржавели, как те крепления,
на которых держались лыжи. По обе стороны тянулись размытые полосы деревьев, и
до Генри внезапно дошло, что все его проблемы можно разрешить одним махом. И
это, как оказалось, не Выход Хэмингуэя. Скорее уж Выход Боно.
Ветер сдул с головы кепку. Он машинально потянулся за ней, вытащив палку из
снега, и тут же поскользнулся. Черт, не хватало еще грохнуться. Но, может, это к
лучшему, если, конечно, он не сломает ногу. Падение остановит его. Он встанет
и...
В глаза ударил ослепительный свет, свет фар огромного грузовика, и прежде чем на
несколько минут ослепнуть, Генри успел увидеть то, что показалось ему грузовой
платформой для перевозки целлюлозы, стоящей в самом конце Дип-кат-роуд. В
машине, должно быть, находились объемные датчики, улавливающие каждое
постороннее движение. Впереди вытянулся строй вооруженных людей.
– СТОЯТЬ! – прогремел ужасающий механический голос, принадлежавший, должно быть,
самому Богу. – СТОЯТЬ ИЛИ ОТКРОЕМ ОГОНЬ!
Генри, неловко повернувшись, с размаху сел на снег. Лыжи слетели с ног.
Щиколотка подвернулась так сильно, что он вскрикнул от боли. Одну палку он
потерял, вторая сломалась посередке. От удара воздух вышибло из легких большим
морозным облаком. Генри пропахал снег собственной задницей и замер в самой
неудобной позе. Беспомощные ноги изогнулись неким подобием свастики.
Зрение постепенно стало возвращаться, и, услышав скрип снега под сапогами, Генри
кое-как умудрился сесть. Еще будет время понять, отделался он легко или все-таки
умудрился что-то сломать.
У подножия холма стояли шестеро. Их не правдоподобно длинные тени пролегли на
сверкающем бриллиантами снегу. На всех парки, рот и нос прикрывают прозрачные
пластиковые маски, куда более надежные, чем старые респираторы Генри, но
назначение, вероятно, то же самое. У всех автоматы. Все нацелены на него. Хорошо
еще, что он оставил
гаранд
Джоунси и свой винчестер у
скаута
. При виде
вооруженного человека эти не задумались бы проделать в нем дюжину дырок.
– Не понял, – прохрипел он. – Вы зря волнуетесь, я не думаю...
– ВСТАТЬ!
Опять глас Божий. Исходит от грузовика. Люди, стоявшие перед ним, загораживали
свет, и Генри сумел разглядеть еще несколько человек у самой развилки. Все
вооружены, за исключением одного, с мегафоном.
– Не знаю, могу ли я...
– НЕМЕДЛЕННО ВСТАТЬ! – скомандовал Бог, и один из стоящих перед ним выразительно
дернул дулом автомата.
Генри, шатаясь, поднялся. Ноги тряслись, щиколотка горела огнем, но все
остальное, похоже, было цело.
Вот и конец странствий эггмена, подумал он и зашелся смехом. Мужчины смущенно
переглянулись, и хотя так и не опустили автоматов, Генри стало легче на душе,
даже от этого более чем скромного проявления человеческих эмоций.
В сверкающих огнях прожекторов, укрепленных на грузовой платформе, Генри вдруг
заметил что-то темное на снегу. Выпавшее из его кармана при падении. Медленно,
зная, что в любую минуту может получить пулю, Генри нагнулся.
– НЕ СМЕТЬ ДОТРАГИВАТЬСЯ! – возопил Бог из громкоговорителя, и солдаты мгновенно
взяли автоматы на изготовку: привет, темнота, старая подружка, глазеющая из
каждого дула.
– Сожри дерьмо и сдохни, – огрызнулся Генри – одно из лучших изречений Бивера –
и, подняв пакет, с улыбкой протянул вооруженным людям в масках:
– Мир вам. Кто хочет сосиску?
Глава 12.
ДЖОУНСИ В БОЛЬНИЦЕ.
1.
Это был сон.
И хотя таковым не казался, все же должен был быть сном. Хотя бы потому, что он
уже однажды прошел через пятнадцатое марта, и казалось чудовищной
несправедливостью вынести все это еще раз. Кроме того, он достаточно хорошо
помнил события последних восьми месяцев между серединой марта и серединой
ноября: дети с их уроками, бесконечные телефонные беседы Карлы с друзьями (в
основном сидящими на той же программе Анонимных Наркоманов), лекции в Гарварде и
нудные сеансы физиотерапии, разумеется. Все эти чертовы приседания-наклоны,
вопли боли, когда протестующие связки снова растягиваются, о, как же все это
надоело. Он твердит физиотерапевту Джоанне Морин, что больше не может. Она его и
слушать не желает. Слезы на его щеках, широкая улыбка на ее лице (ах эта
ненавистная нестираемая улыбка королевы бала), но в конце концов она побеждает и
оказывается права. Он действительно смог, этот маленький моторчик, заряженный
волей, но, Господи, какую же цену пришлось за это заплатить!
Он помнил все это и больше: как впервые встал с постели, впервые самостоятельно
подтер зад, ту ночь в начале мая, когда лег спать, впервые подумав: кажется, я
выкарабкаюсь, ночь в конце мая, когда они с Карлой занимались любовью в первый
раз после несчастного случая, и после он рассказал ей старый анекдот:
Как
трахаются дикобразы?
–
Очень осторожно
.
Он помнил, как смотрел фейерверк в День поминовения, и бедро с ногой болели, как
последняя сволочь; как ел арбуз Четвертого июля, плюясь семечками в траву и
наблюдая за Карлой и ее сестрами, игравшими в бадминтон: бедро и нога ныли, но
не так отчаянно; как Генри позвонил в сентябре (
Проверка связи
, – сказал он) и
болтал о чем угодно, включая ежегодную охоту в ноябре.
Конечно, я поеду
, –
заверил Джоунси, не подозревая тогда, как неприятна ему будет тяжесть
гаранда
в руках. Они поболтали о работе (последние три недели второго семестра Джоунси
читал лекции, довольно ловко перемещаясь на костылях), о семьях, о прочитанных
книгах и просмотренных фильмах; Генри, как и в январе, пожаловался, что Пит
слишком много пьет, Джоунси, находившийся в состоянии непрерывной войны с женой
по тому же поводу, не захотел говорить на эту тему, но когда Генри упомянул о
предложении Бивера на обратном пути остановиться в Дерри и повидать Даддитса
Кэвелла, немедленно согласился. Слишком давно они не были вместе, а лучшего
лекарства от хандры, чем инъекция Даддитса, трудно придумать. Кроме того...
Генри, – спросил он тогда, – мы ведь собирались к Даддитсу, верно? В день
Святого Патрика. Сам я не помню, но в календаре записано
.
Верно, – ответил
Генри, – собирались
.
Вот и говори об ирландской удаче, а?
Перебрав все это в памяти, Джоунси окончательно уверился, что в его жизни
пятнадцатое марта уже было. Доказательств тому предостаточно: взять хотя бы
календарь в кабинете. Однако они настали снова, эти трагические иды, и теперь,
теперь.., как обидно.., похоже, это пятнадцатое куда страшнее, чем то, прежнее.
Раньше воспоминания об этом дне меркли где-то около десяти утра. Он сидел в
кабинете, пил кофе и складывал книги, собираясь спуститься в библиотеку
исторического факультета, где на специальном столе оставлялась пожертвованная
студентам литература. Он был расстроен, хотя даже ради спасения жизни не мог бы
объяснить почему. Согласно тому же календарю, на котором он небрежно записал
дату поездки к Даддитсу, у него в тот день была беседа со студентом по имени
Дэвид Дефаньяк. Трудно сказать, каков был предмет этой самой беседы, но один из
аспирантов сообщил о сданном Дефаньяком эссе на тему немедленных результатов
норманнского завоевания: очевидно, разговор шел именно об этом. Но все же, что
такого в обычной встрече преподавателя со студентом так расстроило адъюнктпрофессора
Гэри Джоунса?
Но даже плохое настроение не помешало ему мурлыкать себе под нос, мурлыкать
какую-то бессмыслицу:
Мы можем-можем, да-да, мы можем, можем, Господь небесный,
можем...
А потом.., потом какие-то обрывки: пожелание Колин, секретарю
факультета, счастливого дня Святого Пэдди, покупка
Бостон феникс
в газетном
ларьке у здания университета, четвертак, брошенный в футляр от саксофона какогото
скинхеда
на мосту со стороны Кембриджа, ощущение жалости к бритоголовому
парню, мерзнувшему на ветру в легоньком свитерке, но связные воспоминания
обрывались стопкой книг, книг, которые он собирался подарить. Сознание вернулось
к нему в больнице вместе с монотонным голосом из соседней палаты: Пожалуйста,
прекратите, я этого не вынесу, сделайте мне укол, где Марси, хочу Марси.
А может, это было: где Джоунси, хочу Джоунси? Крадущаяся старушка-смерть...
Смерть, притворившаяся пациентом. Смерть потеряла его след, да, это возможно,
притом что на каждой койке огромного госпиталя стонут от боли, источая муку из
всех пор, и теперь старушка-смерть подползает незаметно, пытаясь снова отыскать
его. Пытаясь перехитрить. Пытаясь заставить его выдать себя.
Но хотя время вернулось вспять, благословенный мрак улетучился. На этот раз,
хотя время вернулось вспять, он не только желает Колин счастливого праздника
Святого Пэдди, но и рассказывает ей анекдот о ямайском проктологе. Он выходит..,
его будущее "я", ноябрьское "я", засело в мартовской голове, как
заяц
в
пароходном трюме. Его будущее "я" слышит, как мартовское "я" думает:
Что за чудесный денек выдался... А тем временем ноги несут его в Кембридж,
навстречу судьбе. Он пытается объяснить мартовскому "я", что это ужасная идея,
чудовищно ужасная идея, и что можно избежать недель и месяцев невыносимых
терзаний, остановив автобус или такси, но не способен донести эту мысль до
сознания мартовского "я". Возможно, все фантастические рассказы о путешествиях
во времени, прочитанные в детстве, верно утверждали: нельзя изменить прошлое,
как бы ты ни пытался.
Он переходит мост через реку Чарлз, и хотя ветер довольно холодный, все же
наслаждается весенним солнышком и ослепительными бликами на воде. Потом поет
куплет из
Вот и солнце
и вновь переходит на песенку
Пойнтерз систерз
:
Дада,
мы можем-можем, Господь небесный...
И размахивает в такт портфелем. В
портфеле сандвич. Яичный салат. М-м-м, сказал Генри. ДДДТ, сказал Генри.
А вот и саксофонист, и какой сюрприз: стоит не в конце Массачусетс-авеню-бридж,
а дальше, у кампуса МТИ, перед одним из этих убогих индийских ресторанчиков.
Бритоголовый дрожит от холода, усеянный порезами скальп позволяет предположить,
что парикмахер из него никудышный. Манера исполнения позволяет также
предположить, что и саксофонист из него далеко не ахти. Уж лучше бы стал
столяром, актером, террористом, кем угодно, только не музыкантом. Джоунси
настолько его жаль, что он бросает в футляр, выстланный потертым фиолетовым
бархатом, не четвертак, как раньше, а целую пригоршню мелочи: вот уж
действительно
эти глупости
. Он винит в собственной сентиментальности первый
теплый денек после длинной зимы и так удачно обернувшийся разговор с Дефаньяком.
Саксофонист закатывает глаза в знак благодарности, продолжая выдувать
пронзительные звуки. Джоунси вспоминает очередную шутку:
Как вы назовете
саксофониста с кредитной карточкой в кармане?
–
Оптимистом
.
Он продолжает бодро шагать, размахивая портфелем, не слушая Джоунси, того, кто
приплыл из ноября вверх по течению, как лосось, путешествующий во времени. Эй,
Джоунси, стой. Помедли всего несколько секунд, этого вполне достаточно. Завяжи
шнурок, что ли... (Не выйдет: на нем мокасины. А скоро появится и гипс.) Это
случится на следующем перекрестке, там, где останавливается автобус
Ред Лайн
:
Где сходятся Массачусетс-авеню и Проспект. Оттуда покажется старый дурак, бывший
историк, в темно-синем
линкольне
, и размажет тебя по мостовой.
Не выходит. Как бы громко он ни вопил, ничего не получается. Телефон отключен.
Ты не можешь вернуться назад, прикончить собственного дедушку, пристрелить Ли
Харви Освальда, как раз в тот момент, когда он пристроился в окне шестого этажа
склада школьных учебников в Далласе: рядом с ним остывший жареный цыпленок на
бумажной тарелке, выписанная по почте винтовка наведена на цель, ты не можешь
запретить себе идти к пересечению Масс-авеню и Проспект-стрит, с портфелем в
руке и газетой, газетой, которую ты никогда не прочитаешь, – под мышкой.
Сожалею, сэр, по всей Джефферсон-трект ни одного исправного телефона, какая-то
сплошная хрень, но вы не сможете дозвониться...
И тут, о Господи, это что-то новенькое – предупреждение все-таки доходит! Как
раз в ту минуту, когда он стоит на обочине, уже готовясь ступить на перекресток,
оно все-таки доходит!
– Что? – спрашивает он, и пешеход, остановившийся рядом – первый, кто нагнется
над ним в прошлом, которое теперь, слава Богу, можно вычеркнуть, – подозрительно
пялится на него и отвечает:
– Я лично ничего не сказал, – словно рядом мог быть кто-то третий. Но Джоунси
почти не слышит его, потому что третий все-таки есть, это голос в его голове,
удивительно похожий, как ни странно, на его собственный, и он вопит, требует
остаться на месте, ни в коем случае не выходить на мостовую...
Но тут он слышит чей-то плач. Смотрит на противоположную сторону Проспект-
...Закладка в соц.сетях
